Если принять в расчёт мои тридцатилетилетние испытания, множество пережитых мною разнообразных невзгод, какие выпадали на долю, наверное, лишь очень немногих, семь лет жизни, проведённых мною в спокойствии и довольстве, наконец, мою старость, — если вспомнить, что я изведал жизнь среднего сословия во всех её видах и узнал, который из них всего легче может доставить человеку полное счастье, — то, казалось, можно было бы думать, что природная склонность к бродяжничеству, как я уже говорил, с самого появления моего на свет овладевшая мной, должна была бы ослабеть, её летучие элементы испариться или, по крайней мере, сгуститься, и что в 61 год у меня должно было явиться стремление к
оседлой жизни и удержать меня от похождений, угрожающих опасностью моей жизни и моему состоянию.