Предложения в которых упоминается "историк религии"
Боголюбов и целый ряд других философов и историков религии.
Среди некоторых историков религии в этой связи даже бытовала шутка, что христианство следовало бы именовать павлианством.
Любой историк религии, наверное, компетентнее меня в этой области.
Эта мысль подтверждается у историков религии ссылкой на присущее каждому человеку инстинктивное покаянное чувство.
Таким образом, очевидно, что по крайней мере в данном случае следует отказаться от идеи об умирающем и воскресающем боге, столь дорогой сердцам некоторых историков религии.
Если бы доктрины пифагорейцев ограничивались только этим, то они могли бы вызвать интерес разве что у историков религии, но никак не у историков философии.
Это значит, что сейчас многие богословы, священники и историки религии не могут однозначно ответить на вопрос: «Существует ли реинкарнация в западном мире?».
Историками религии прочно установлена связь образа водоплавающей птицы с мифом о создании вселенной.
В наши дни антропологи и историки религий пользуются более строгими определениями, в которых миф описывается с точки зрения стиля повествования, особенностей сюжета (подвиги богов или сверхлюдей), культурного статуса (священная истина в представлении данной общности людей), социальных функций (выражение религиозных верований, утверждение общественных ценностей и нормативов, обоснование социальных установлений и деятельности общественных институтов).
Однако я ведь историк религии, и именно изучение духовности прошлого научило меня всему, что я знаю о сострадании.
Только скалигеровская хронология мешает историкам религии сказать, что это — средневековое христианское изображение.
Для историка религий этот вывод особенно существен, ибо, относясь к высочайшим уровням духа, религия очень мало обусловлена окружающей человека средой и степенью его адаптации к ней, но в колоссальной степени — теми духовными задачами, которые ставит перед собой человек, сознающий свою смертность и чужеродность миру.
Сергею поневоле приходится отличать горгулий от одалисок, поскольку он собирается стать историком религии.
На самом деле так считают лишь те, кому лень было прочесть книги учёных — археологов, этнографов, историков религий, специалистов по верованиям древних славян и смежных с ними народов.
Переориентация религиозного сознания иудеев на мировое господство, как отмечают историки религии, произошла ещё две с половиной тысячи лет назад, в те времена, когда они были уведены в вавилонское рабство и там соприкоснулись с древними учениями гностиков и манихеев (с их положениями об «избранности» и «предопределённости»).
Разговор на тему о трансформации западного христианства выходит за рамки нашей работы — это тема для историков — прежде всего историков христианской церкви и историков религии в целом.
Переориентация религиозного сознания иудеев на мировое господство, как отмечают историки религии, произошла ещё две с половиной тысячи лет назад, в те времена, когда они были уведены в вавилонское рабство и там соприкоснулись с древними учениями гностиков и манихе-ев (с их положениями об «избранности» и «предопределённости»).
Об обрядовой стороне буддизма речь не шла да, вероятно, и не могла идти: лекцию читал историк архитектуры, а не историк религии.
Историки религий описывают её развитие от примитивного родового анимизма к многобожию греков, римлян и скандинавов, а также единобожию иудеев и его производных — христианству и исламу.
Обязанности историка не требуют, чтобы он изложил здесь свою личную позицию в споре на столь деликатную и важную тему, но он не имеет права скрыть, что ему трудно выбрать среди теорий такую, которая могла бы примирить интересы религии и науки, правильно применить эту теорию и точно определить во времени границы той счастливой эпохи, свободной от ошибок и обмана, на которую мы охотно могли бы распространить действие дара чудотворства.
Во-первых, историки точно знают, что при создании любой новой религии, разработке ритуалов, молитв, строительстве храмов были использованы магические знания.
Весь спектр опыта, относящегося к этим четырём сферам, уже описан историками и антропологами по шаманским процедурам, первобытным ритуалам перехода-инициации и церемониям целительства, мистериям смерти-возрождения, трансовым танцам в экстатических религиях.
Но я вам скажу, что это та религия, которая скрыта в умах, а не та, которая у всех на языке; что это религия вещей, а не религия форм; что это религия, какова она есть, а не какова она нам кажется; наконец, что это та предвосхищенная религия, к которой в настоящее время взывают все пламенные сердца и глубокие души и которая, по словам великого историка будущего, станет в грядущем последней и окончательной формой поклонения и всей жизнью человечества; но которая, в ожидании этого, не сталкивается с народными верованиями, а, напротив, в своей любвеобильности приемлет их, хотя и идёт дальше их.
Советские историки считали, что новая религия отвечала классовым интересам феодалов, так как христианская проповедь смирения и послушания становилась эффективным идеологическим оружием, помогающим эксплуатировать трудящиеся массы.
Поэтому это было время (недолгое) диалога и взаимодействия социологов и философов, историков и экономистов, исследователей религии и культуры, литературоведов и специалистов по системному анализу.
Перекладывая особенности скифской религии на более понятный современникам материал, греческие историки перечисляли богов, которым поклонялись скифы.
Историк рассказывал про религию древних славянах. Ну и зачем мне это? Как данная информация может помочь в современном мире?
С другой стороны, дворцы цезарей, которые, по словам историков, несут культуру, цивилизацию, религию, философию, порядок и искусство, рушатся.
Историки, впрочем, считают, что все эти легенды были выдуманы даже не самими греками, а лишь перешли к ним из совершенно забытых ныне ближневосточных религий, и потому у греческих авторов частенько, в их стройной системе происхождения мира, встречаются довольно радикальные противоречия, на которые они, впрочем, похоже, не обращали никакого внимания.
На историке вовсе не лежит обязанность выказывать своё личное мнение об этом щекотливом и важном спорном вопросе; но он не должен умалчивать о том, как трудно отыскать такую теорию, которая могла бы согласовать интересы религии с интересами разума, как трудно с точностью определить границы того счастливого периода, которому не были знакомы заблуждение и обман и за которым можно признать дар сверхъестественных способностей.
Я убеждён, что проистекает это не столько от слабости, до которой довела мир нынешняя религия, или же от того зла, которое причинила многим христианским городам и странам тщеславная праздность, сколько от недостатка подлинного понимания истории, помогающего при чтении сочинений историков получать удовольствие и вместе с тем извлекать из них тот смысл, который они в себе содержат.
Любой историк науки знает, что отношения науки с религией неоднозначны, их нельзя свести к упрощенческим лозунгам.
Однако тогда он рассматривался как весьма серьёзный довод, поскольку положение о том, что христианство является религией феодального общества, а крещение — следствие процесса феодализации, у советских историков не вызывало сомнений, воспринималось как аксиома.
Эта географическая целостность, населённая разнообразными народами с разными хозяйственными навыками, религиями, социальными учреждениями и нравами, тем не менее всеми соседями ощущалась как некое единство, хотя содержание доминирующего начала ни этнографы, ни историки, ни социологи не могли определить.