Часто оно действует без помысла и мечтания; но познаётся единственно по отсутствию из сердца блаженного умиления, блаженного памятования и сокрушения о согрешениях.

Мы, как мёртвые, не имеем ни памятования, ни предощущения смерти, ни памятования, ни предощущения будущности.

Но в то же время это период памятования прошлых ошибок и достижений, когда необходимо внести коррективы, чтобы достичь новых целей.

Целенаправленное забывание — всегда выстраивание иерархии памятования, научение правильному забыванию, которое идёт челночным движением: я помню о том, что в данной ситуации мне не надлежит помнить об этом, — я помню о том, о чём мне надлежит забыть.

Когда мы мыслим о прошлом, то вольно или невольно исходим из образа единства сознания и единства повествования — но наша память свободна от такой формы: последняя приходит из повествования, а не памятования.

Собственно, к двум этим формам, не противопоставляемым, а скорее переплетающимся между собой, и тяготеет история — обернуться символическим или достопамятным, то есть тем, что достойно памятования ради чего-то иного, что обретается через память, либо памятного самого по себе казуса или курьёза.

Но теперь всё почти человеческое естество бдительно для одного вещественного, об этом вся его тщательность, к этому всё усердие, это составляет предмет и памятования, и надежды.

Полноценный опыт успокоения приходит тогда, когда оно регулируется осознаванием памятования и критическим осознаванием — то есть ум уже не впадает в сонливость.