При полной внешней неразличимости речевого поведения всё же существуют методы, в принципе позволяющие выявить скрываемое дву — или многоязычие, вернее, тот скрываемый факт, что данный язык является для человека неродным.

Не психолингвист, не социолингвист, не имеет отношения и к контактной лингвистике — короче, не представитель наук, в рамках которых традиционно изучается многоязычие.

Одна из них — уверенность, что многоязычие... вредно.

Нежелание запомнить слова приветствия, благодарности на языке соседа справедливо расценивается как неуважение, особенно в тех районах нашей страны, где многоязычие принято издавна.

Разве это не то же многоязычие?

Купеческие и княжеские делегации замечают и оценивают в южной стране многое: развитые юридические правила; обычаи придворной жизни и придворную титулатуру; великолепие дворцово-храмовой архитектуры и торжественность церковных ритуалов; экономическое могущество империи, лоск властителей и пышность приёмов; многоязычие народов и этническую терпимость; мирное сожительство церковных иерархов с монархами... Всё дышит благолепием, святостью, спокойствием, долговечностью.

Напротив, на всём протяжении истории и даже сегодня нередко встречается многоязычие; встречаются люди, движимые одновременно различными мировоззрениями (не в последнюю очередь религиозным и научным), люди, способные считать себя членами совершенно по-разному организованных общностей — от семей до местных общин, государств или провинций, наций и международных организаций — и воспринимать себя через разные идентичности в разное время или на различных этапах жизни.

Когда же многоязычие перестаёт восприниматься как кара и проклятие, не только расцветает «языкотворчество» (в 80-е годы XIX века друг за другом возникают волапюк и эсперанто), но и начинается серьёзное изучение проблем билингвизма.