И «иностранец», казалось, также понял неловкость моего положения, потому что он опять закраснелся, подёргал свою бородку и несколько раз поправил свои белокурые густые, в русскую скобку обстриженные волосы и ещё ниже наклонился над своей бумагой, шопотом перечитывая написанную страницу и, очевидно, стараясь показать мне, что он совершенно занят «своим» и не замечает моего неловкого положения.

Вдруг ей пришла мысль, но она так закраснелась от этой мысли... Боже мой!

В эту минуту девушка, сидевшая на скамейке у ног старушки, выронила из рук иголку и шитье, подняла вверх свои темно-голубые глазки, закинула назад свою грёзовскую головку, всю в локонах, взглянула на старушку, потом украдкою бросила взор на молодого человека: ей хотелось улыбнуться, и она, кажется, закраснелась.

Но кто-нибудь, кто постарше, подобрее, окликнет её или поздоровается — она вздрогнет, вся закраснеется испуганно-радостно, а узенькие приподнятые плечи так и ходят, борясь с неловкостью, смущением.

Чуть что — сейчас заробеет и закраснеется весь, как девица... Но поднимет он глаза — так ты и видишь, что светлёхонько у него на душе!

Она показала ему цветы — и закраснелась.

За ними шли маленькие англичанки: в капотцах, соломенных шляпках, с корзинками в руках; едва ли некоторые, и то закрасневшись, осмелились взглянуть на нас мимоходом.

Адъютант закраснелся и выпил.