Вы здесь

Шебаршин. Воспоминания соратников. Шеф (В. Д. Поволяев, 2015)

Шеф

В последние годы жизнь довольно близко свела меня с ним, и чем дальше, тем явственнее: большое видится на расстоянии. Много хотелось сказать ему еще тогда. Всего-то требовалось позвонить и заглянуть на огонек в его скромный офис на Чистых прудах, пообщаться за чашкой настоящего дарджилингского (кто из нас не помнит этого: «Хороший чай в Москве редкость, в ярких упаковках продают мусор – ни терпкости, ни аромата!»). Теперь, когда его не стало, жалею, что не общался с ним чаще, что многого так и не рассказал ему, не услышал его ответов.

Офисы эти представляли собой островки чекистской этики, традиций, царивших в профессиональных коллективах 1980-х, создавали приятную иллюзию прежней стабильности и надежности. Осколки КГБ, как их порой ядовито называли, но от этого уважали не меньше. Стремились сюда за добрым советом или просто за человеческой поддержкой в трудных ситуациях коммерсанты, директора предприятий, ученые, артисты и даже политики. Леонид Владимирович, или, как мы его между собой называли, шеф, был душой офиса, харизмой, настоянной на изысканной разведывательной мысли, истории Востока, знании полдюжины языков и того, что и как надо делать «за бугром».

В заповедной и таинственной тиши уютной квартиры шефа («Логово начальника разведки», – пришло на ум, когда впервые переступал ее порог) пришлось бывать реже. Тот некогда элитный цековский дом, во дворе которого можно было встретить многих известных персонажей политической авансцены той поры, включая бывших верных ленинцев Б. Ельцина и Г. Зюганова, стоял недалеко от Тверской. Обычный подъезд, лифт, дверь, приветливое приглашение помощницы по хозяйству Вики мыть руки: «Пельмени как раз поспели». Мои смущенные приветствия в адрес дремлющей в кресле парализованной (это стало понятно значительно позже и никогда не обсуждалось вплоть до ее скромных похорон) Нины Васильевны и ее ответные мучительно-вежливые кивки.

После пельменей и традиционно крепкого чая речь, конечно же, зашла о книгах – верных друзьях, особой гордости хозяина, символе этого дома. Нарядные современные, старые и изрядно потрепанные, приобретенные в дорогих западных магазинах и на дешевых восточных развалах, научные, художественные, в том числе довольно редкие, говорящие на десятках языков. История и лингвистика, этнография и естествознание, колониальные походы и военное искусство, государственное устройство, дипломатические службы и разведки разных стран и времен, сборники поэзии, альбомы живописи и многое другое. Книги всюду. Они здесь живут (жили) везде. Помню, увидев книжные полки даже в прихожей, неуместно пошутил: театр начинается с вешалки, забыв, что лицедейство (по крайней мере, плохое) хозяин квартиры не жалует. Это вовсе не коллекционирование, чтобы было «как у людей», не показуха, а каждодневный смысл бытия, неизбывная жажда познания, его культ.

Сколько раз я поражался, завидовал юношескому огню, вспыхивавшему в его выразительных темных глазах, когда речь заходила о книге, об интересном и неординарном событии! Усталость и хвори (помните его: «На смену юношескому романтизму неизменно приходит старческий ревматизм»?) мгновенно покидали его, когда в его руки попадала книга. Бережно брал книжку, как крылья птицы подхватывают птенца, опытными движениями букиниста оглаживали обложку, пытливо и наскоро перелистывал страницы, то поднося, то отдаляя от лица, словно на ощупь, на запах пытаясь определить познавательную и духовную ценность этого «контейнера» с информацией. Опытный глаз книжного охотника тем временем стрелял по диагонали страниц, чтобы решить, достойно ли сие творение его времени, стоит ли его читать («Каждая минута моего времени стоит очень дорого. Только вот покупателей нет», – шутил он).

Так было и в последний раз. Мой строгий учитель перечитывает уже второй вариант моей рукописи. Как обычно, тактично намекает, с чем он не согласен или что ему не нравится стилистически. Где-то на середине вдруг как бы случайно вспоминает, когда и где возник ислам. К чему бы это? Пытаясь мгновенно оценить ситуацию, понимаю, что так ненавязчиво и тонко он подсказывает, что я допустил логическую ошибку, связанную с возникновением христианства на Кавказе. Еще через несколько страниц слегка ведет бровью, характерно, по-гусиному, вытягивает шею, сглатывает, смотря куда-то вдаль. Мгновенно догадываюсь: что-то не нравится с точки зрения этики или стиля, спешно делаю пометки на полях своего экземпляра.

Но вот настает долгожданный для каждого автора день. В назначенное время я стою на его пороге со своим новеньким, пахнущим типографской краской творением. Изумлению моему вновь нет предела: шеф принимает подарок, как ребенок, трепетно, с волнением, будто ничего о ней не знал и не читал рукописи. Тот же азартный блеск, те же движения рук по обложке и страницам, сдержанные междометия. Похоже, доволен. Такой строгий и тактичный, немногословный и красноречивый был мой главный редактор и учитель. Был…


Хорошо помню день нашего знакомства, то солнечное майское утро. Ясенево, конец 1980-х. Перестройка на излете. Как потом напишет Леонид Владимирович, «…будущее великого государства было непознаваемым лишь для безнадежных простаков, которые думали, что все образуется и будет катиться и дальше по проторенной колее». Но оставался еще год, от силы – полтора. Те, кто в то время думал чаще и видел дальше, буквально потеряли покой, пытались что-то сделать, чтобы как-то остановить приближающуюся к пропасти махину, не дать сепаратизму и махровому национализму взорвать ее изнутри.

Уже не начинающий, как мне наивно казалось, зрелый работник с парой загранкомандировок за плечами, я тогда подготовил записку о положении в одной из республик Союза, близкой и знакомой мне. Зачем? Этот вопрос даже не возникал. Просто был убежден: большая Родина в опасности, малая – на грани катастрофы! Записка, как ни странно, вызвала живой интерес у прямого начальника и одного из первых моих учителей Л. П. Костромина и, к моему немалому удивлению (и тщеславию), молниеносно проделала путь вверх: от Л. В. Шебаршина до М. С. Горбачева.

Реакция последней инстанции мне, естественно, была неведома. Лишь годы спустя узнал, что та «бумажка», как последняя соломинка, перевесила мелкую и легковесную чашу терпения (и такта) тогдашнего горе-руководителя страны, который обрушился на подавшего ее с истерическими обвинениями в попытке вбить клин в отношения с лидерами национальных республик, в раздувании угрозы безопасности и целостности страны и т. п. Очередная истерика главного перестройщика, однако, уже не остановила ничто и никого. Ни тех, кто хотел что-то предпринять для спасения страны от потрясений, ни тех, кто уже не мог и не хотел остановиться, раскачивая лодку. Ни собственно самой трагедии. «Процесс пошел!».

Общаясь с шефом в последние годы, мы видели в нем одного из нас, выходцев из простой советской семьи, обычного опера, чем немало гордились. Но одновременно видели в нем старшего во всех смыслах и куда более опытного человека, к тому же побывавшего в высших сферах власти. Не скрою, не раз пытался поговорить с ним о судьбах страны. Как ни держался я приличий, но порой с трудом сдерживал свое негодование по поводу многого. Пытался, например, понять феномен В. А. Крючкова. Если с Горбачевым все давно было ясно (боги порой дают орехи беззубым!), то личность Владимира Александровича так и осталась для многих моих товарищей загадкой, тайной за семью печатями. Еще более было непонятно, как же все-таки к нему относилось тогдашнее и последующее руководство страны, как относиться нам, которыми он командовал долгие годы. О несомненно сильных качествах В. А. как большого руководителя, системного, жесткого, по-своему гениального администратора, написано и сказано немало. Да и сам знаю это не понаслышке – довелось его слушать на совещаниях, участвовать в его переговорах в далекой азиатской стране, а потом, через много лет, сопровождать его, старого, полуслепого и спотыкающегося, на одном из юбилеев, обмениваясь с ним ничего к тому времени не значащими дежурными фразами.

Мои попытки что-то выведать об этом феномене шеф всегда тактично пресекал. Сомнения он, конечно, не развеял, а лишь усилил. Но я успокаивал себя: было бы странным, если бы такой опытный человек позволил себе задушевные разговоры на острые темы. Поэтому его мысли на этот счет приходилось реконструировать в основном по его замечательным книгам и по отдельным репликам и жестам…

Так, при отсутствии каких-либо серьезных возражений или опровержений со стороны шефа, как мы его всегда называли, я, в частности, пришел к убеждению, что главная загадка начала девяностых годов прошлого века – это как В. А. Крючков оказался в руководстве заговора и почему просчитался, невольно подставив всех нас. И что разгадка – в сговоре между всеми видными политическими фигурами того времени о тактическом союзе, который развалился сразу, как только запахло порохом, властью и огромными деньгами. Об этом позднее написал и Леонид Владимирович, который, похоже, и сам терялся в догадках: «Нет объяснения тому, как человек, непосредственно участвовавший в венгерских событиях 56-го года, наблюдавший в качестве помощника Ю. В. Андропова за Чехословакией в 1968 году, причастный к афганскому перевороту 79-го года и введению военного положения в Польше в 1981 году, как деятель такого опыта мог оказаться столь беспомощным 18–21 августа 1991 года?».

Убежден, что, будучи глубоко скромным человеком, шеф так и не осознал, что оставил нам не только уникальную и ценную политологическую формулу мотивов и действий В. Крючкова, но и точный слепок модели поздней советской власти. Вот его слегка аннотированный вариант: неуемное желание навести порядок в делах государства, преувеличение роли КГБ как единственного дееспособного института власти; искренняя тревога по поводу краха государства и традиционных ценностей, слепая вера в непоколебимость и вечность таких символов, как Ленин, Октябрь и социализм; всеобщая растерянность и беспомощность в лагере социалистических традиционалистов; укоренившееся за годы советской власти властолюбие и честолюбие, атмосфера аппаратных хитростей и интриг, замкнутость, закрытость при кажущихся коллегиальности и корпоративности; окаменевшая форма некогда живой и сильной идеологии, неспособность к диалогу и компромиссам; утрата реального представления о процессах в стране и в мире, восприятие современного мира как скопления конфликтующих или сотрудничающих политических сил и деятелей, сложной паутины интриг, а народа – как предмета заботы и манипулирования, но отнюдь не участника исторического процесса.


Это лишь отдельные мазки талантливо написанного шефом политического пейзажа последних советских лет. (К сожалению, пейзаж меняется медленно.) Во всяком случае, все это можно смело использовать в учебниках обществоведения как часть нашей новейшей истории. Внимательное прочтение самого Шебаршина дает ответ на многие вопросы, в том числе на недобросовестные спекуляции о его воззрениях и личной роли в событиях 1991 года. Тому, кто знал его лично, подобные измышления просто в голову не приходили. И лишь те, кто не знал либо очень хотел всячески дистанцироваться от КГБ, позволял себе бестактные и прозрачные намеки, к примеру, что Л. В. якобы верный ученик В. Крючкова, его ставленник и т. п. Вот, пожалуй, и вся суть давно канувшей в лету интриги вокруг Л. В. Шебаршина как личности яркой и незаурядной.

Мы хорошо помним, как бурлила встревоженная мутными потоками перестройки общественная мысль в нашей штаб-квартире в конце 1980-х, какие шаги предприняло наше руководство, для того чтобы выпустить пар, канализировать в законопослушное русло: социологические опросы, адресная работа с сотрудниками, ужесточение хранения оружия, контакты с общественностью и многое другое, что незаслуженно забыто или искажено. Ценно уже то, что мы тогда не взялись за оружие (а руки ведь чесались!). В том огромная личная заслуга шефа и его «замполита» – секретаря парткома С. Г. Надуваева. С этим открытым, честным и мужественным человеком довелось тесно общаться еще в Афганистане, где он вел многотрудную работу секретаря парткома нашего Представительства – огромного и разномастного коллектива в сотни штыков.

Итак, порог просторного кабинета начальника советской разведки тем майским утром я переступил впервые. Прямо – чудесный панорамный вид смешанного леса сквозь огромные окна, справа – большой светлого дерева стол для совещаний, дюжина телефонов, странной формы абажур над рабочим местом (потом узнал от таких же, как он, заядлых курильщиков-шифровальщиков – специальная вытяжка, чтобы не окуривать собеседников). И, конечно же, книги. Правда, до этого видел его несколько раз в Кабуле, но мельком, устремленного на очередное совещание или важную встречу в составе высоких делегаций. А так близко – впервые. А поскольку я находился в оцепенении, то сразу его приветствия не расслышал. В голове лишь крутилось: «Вот каков он вблизи!». Только на второй раз понял, что он предложил мне сесть.

Его частые поездки в Кабул были вызваны тем, что афганская авантюра к концу 1980-х окончательно захлебывалась, и все уже понимали, как мало остается времени, чтобы создать условия для мирного вывода войск и заделы на перспективу. Работали честно, много, не жалея сил. Десятки руководителей и товарищей хочется вспомнить добрым словом. (Читаем у Леонида Владимировича: «Меня часто занимает совсем уже сейчас бесполезная мысль: что заставляло нас работать? Не знать ни отдыха, ни сна, рисковать, забывать о жене и детях, которым так не хватало нашего внимания?..») Обстановка требовала нестандартно подходить к нашему инструментарию, пахать и пахать. Знающие старшие товарищи тогда говорили, что с приходом шефа советской разведке повезло, что он обладает уникальными аналитическими способностями и оперативным опытом, что может мгновенно оценить сложнейшую обстановку и найти верное решение, буквально «на коленке» написать важную информационную телеграмму в адрес руководства государства и т. д. Могло ли это не вселять оптимизм, не придавать всем нам новые силы!


Работа в поле – это одно. Но как не стушеваться, когда тебя впервые вызвал сам шеф внешней разведки! Вывел меня из оцепенения Леонид Владимирович своим коротким деловым приветствием, точными и сухими вопросами: как я готовил свою записку, каковы источники, каковы мои оценки перспектив развития обстановки в пока еще союзной республике и т. п. Казалось бы, обычные в нашем деле вещи. Как часто потом я мысленно обращался к нему, когда сам задавал эти вопросы другим, всякий раз представляя, как это сделал бы он! Годы спустя мы с ним вспоминали с улыбкой, что один его вопрос тогда все же застал меня врасплох – когда он спросил, сколько дней я писал записку. Вот незадача! Скажешь меньше, чем на самом деле, – авантюрист, больше – тугодум. Ни то ни другое мое молодое самолюбие не устраивало. Решил ответить как есть: две недели. Похоже, попал в точку: шеф понимающе кивнул.

Долгий путь с тех пор пришлось пройти, чтобы удостоиться встреч за семейным столом, скромных пельменей на его кухне, «допуска» к его библиотеке, его участия в редакции моих скромных трудов. Наконец, его первых скупых мужских объятий и первой дарственной надписи на книге: «Моему другу…». Искренне дорожу этими бесценными реликвиями, почитаю их высшей наградой за пройденное и прочувствованное за три с лишним десятка лет в строю. С перерывом в один год я потерял отца и шефа. Горюю по ним одинаково. Вечная память простому фронтовику, закончившему Отечественную сержантом, и видному советскому Генералу!

Интересовала ли шефа политика, жизнь страны, разведки? Еще бы! (Его коронное: «Забыть ли старую любовь и службу прежних дней?»). Только об этом с ним говорили всегда в общем, «без оценок и фактуры», никогда не злорадствуя, что где-то что-то не так. Это было табу и для него, и для нас. На встречах ветеранов, на юбилеях, при обсуждении политических тем в любом формате он был всегда непреклонен: о прошлом, о разведке – хорошо или никак. (Помните: «Не стоит возвращаться в прошлое. Там уже никого нет»? Или: «Прошлого не вернешь, настоящего не удержишь, будущего не узнаешь…») Один его афоризм выделяю особо: «Не Отечество нуждается в героях, а герои в Отечестве».

Честно говоря, порой возникали сомнения в его искренности, когда он говорил: «Телевизора не смотрю и тебе не советую», ибо на его рабочем столе громоздились газеты не самого высокого качества. Мы, уже шарившие по интернету, снисходительно относились к консервативным чудачествам шефа, к его старой закалке. Понимали, как для него мучительно оставаться в стороне от того широкого информационного потока, что он пропускал через себя десятилетиями. Тем более поражала его прекрасная осведомленность о делах в мире, в стране, точность его формулировок, оценок, прогноза. Вот что значит старая школа! Школа Шебаршина.

Увы, начинаем привыкать к печальным вестям об уходе товарищей. Но страшная весть о его кончине в марте 2012-го прозвучала не только неожиданно, но и необычно для мирных лет. Тревожным выстрелом она всполошила птиц в Тверских переулках и в Марьиной роще, на башнях Смоленской высотки и в тихом лесу в Ясенево, больно ранила сердца в самых разных уголках России, во многих ее посольствах за рубежом. Хотел ли он, чтобы его последнему шагу было придано столько общественного внимания? Уверен, нет. Прерви он свой полет как-то по-другому, не нажимая на спусковой крючок (хотя собственно, почему боевой генерал должен делать это по-другому!), все равно пресса искала бы в его поступке какой-то тайный смысл, скрытые пружины, заговор. Такова уж участь всех видных и незаурядных личностей: обществу просто интересно, что же они хотели сказать своим уходом…

Нашлись и те, кто призывал не усердствовать, чтя его память, намекая, дескать, самоубийство негоже для православного христианина, русского офицера и т. п. Другие промычали что-то типа: жаль… но что особенного для страны он сделал? Не могу не вспомнить самого Л. В.: «Собачья мысль: если укусить боязно, а лизнуть – неудобно, проскули что-нибудь невнятное». Зато простые люди не стеснялись в высказываниях в те дни. Вот один из откликов: «Впервые вижу в Интернете 99 % достойных комментариев. Вот это рейтинг! Вечная память героям!». Или откровенное: «Спасибо вам от народа России!».

В минуту прощания тысячи сердец заныли: прощай, Командир, наша совесть, совесть разведки! Вспомнилось его коронное: «Наше время придет, но нас оно уже не застанет».

Перечитывая талантливые книги шефа, невольно проецируешь их на нашу действительность. Как точно он понимал, что новые векторы нашей внешней политики захлебнутся, так и не принеся пользы. Лишь вред да потерю лица. Слыша сегодняшнюю демагогию о нашем особом пути, мучительные поиски «национальной идеи», невольно обращаемся к Л. В. Шебаршину, для которого никогда не стоял вопрос об идее и смысле жизни. На его надгробье на Троекуровке – его слова: «Для того чтобы служить делу, надо верить в его правоту, в то, что оно является частью чего-то большего, чем жизнь»… Вот простой ответ на рассуждения об идее, которую не ищет теперь только ленивый…

Чем же теперь живем мы, бывшие разведчики? Ответ за всех нас дал шеф: «Случается, что служба и жизнь составляют для человека единое целое, причем все светлые черты того, что именуется жизнью, с течением лет все больше и больше подчиняются интересам службы, растворяются в ней. Неприметно для себя человек начинает тосковать, отрываясь от своего дела, от рабочего места, чувствует себя потерянным в дни вынужденного безделья, которые бывают у него так редко. Работа, которой долгие годы занимался я и мои коллеги, интереснее, увлекательнее всего, на мой взгляд, что могла предложить жизнь. Так мне казалось и кажется до сих пор. Жизнь – часть работы, и всегда думалось, что они пресекутся одновременно.

Не получилось. Служба кончилась, продолжается жизнь. Продолжается и то дело, ничтожной частичкой которого была моя работа. Это дело началось за столетия до моего появления на свет, оно не завершится до тех пор, пока живет Россия. Будут приходить все новые и новые люди, они будут умнее, образованнее нас, они будут жить в ином, не похожем на наш мире. Но они будут продолжать вечное дело, частью которого были мы и наши безвестные предшественники, они будут служить обеспечению безопасности России. Помоги им Бог!

Незадолго до отставки журналист спросил меня: «Что вспоминает разведчик в старости?». Полушуткой я ответил: «Это покажет очень недалекое будущее». Слова оказались пророческими, и будущее, о котором мы говорили, наступило невероятно быстро…

Разведчику нужна хорошая память. Отставному разведчику нужно умение выборочно забывать. Не замалчивать, а именно накрепко забывать все то, что может так или иначе нанести вред людям живым или бросить тень на память умерших. Прошлое всегда с нами. Неосторожное слово о событии, которое, казалось бы, принадлежит истории, вдруг осязаемо вмешивается в людские судьбы».

Бог поможет нашим последователям!


Леонид Мальцев, генерал-майор