Вы здесь

Шамбала. Сердце Азии. АЛТАЙ – ГИМАЛАИ (Н. К. Рерих)

АЛТАЙ – ГИМАЛАИ

Глава 1. Цейлон – Гималаи (1923–1924)

«Урус карош!»– кричит лодочник в Порт-Саиде, увидев мою бороду. Всюду на Востоке звенит этот народный привет всему русскому. И сверкает зеленая волна, и красная лодка, и бело-голубая одежда, и жемчуг зубов: «Карош урус!» – привет Востока!

Вот и Синай показался в жемчужной дымке. Вот источник Авраама[50][51]. Вот и «двенадцать апостолов» – причудливые островки. Вот и Джидда[52] – преддверие Мекки. Мусульмане парохода молятся на восток, где за розовыми песками скрыто их средоточие. Направо древним карнизом залегла граница Нубии[53]. На рифах торчат остовы разбитых судов. Чермное море[54] умеет быть беспощадным вместе с аравийским песчаным ураганом. Огненный палец вулкана Стромболи недаром грозил и предупреждал ночью.

Но теперь, зимой, Чермное море и сине, и не жарко, и дельфины скачут в бешеном веселье. Сказочным узором залегли аравийские заливы – Кориа Мориа[55].

Японцы не упускают возможности побывать около пирамид. Эта нация не теряет времени. Надо видеть, как быстрозорко шевелятся их бинокли и как настойчиво насущны их вопросы. Ничего лишнего. Это не вакантный туризм усталой Европы. «Ведь мы же договоримся наконец с Россией», – деловито, без всякой сентиментальности говорит японец. И деловитость пусть будет залогом сотрудничества.

В Каире в мечети сидел мальчик лет семи-восьми и нараспев читал строки Корана. Нельзя было пройти мимо его проникновенного устремления. А в стене той же мечети нагло торчало ядро Наполеона. И тот же завоеватель империи разбил лик великого Сфинкса[56].

Если обезображен Сфинкс Египта, то сфинкс Азии сбережен великими пустынями. Богатство сердца Азии сохранено, и час его пришел.




Древний Цейлон – Ланка Рамаяны[57]. Но где же дворцы и пагоды? Странно. В Коломбо встречает швейцарский консул. Английский полицейский – ирландец. Француз – торговец. Грек с непристойными картинками. Голландцы – чаевики. Итальянец – шофер. Где же, однако, сингалезы[58]? Неужели все переехали в театры Европы?

Будда и Майтрейя[59] скрыли свои лики в потемках храма Келания около Коломбо. Мощные изображения заперты в каких-то гигантских стеклянных шкафах по темным углам. Хинаяна[60] гордится своей утонченностью и чистотой философии перед многообразной махаяной[61].

Обновленная большая ступа[62] около храма напоминает о древнем основании этого места. Впрочем, и все Коломбо и Цейлон только напоминают по осколкам о древней Ланке, о Ханумане[63], Раме, Раване[64] и прочих гигантах.

Множество храмов и дворцовых строений могут хранить остатки лучшего времени учения[65]. Кроме известных развалин сколько неожиданностей погребено под корнями зарослей. То, что осталось поверх почвы, дает представление о былом великолепии места. Всюду скрыты находки. Не надо искать их, они сами кричат о себе. Но работа может дать следствия, если будет произведена в широких размерах. К развалинам, где один дворец имел девятьсот помещений, нельзя подходить без достаточного вооружения. Цейлон – важное место.

Общие купания около кисло-сладкой горы Лавиния являют царство гиганта современности – всепоглощающей пошлости. Тонкие пальмы стыдливо нагнулись к пене прибоя. Как скелеты, стоят фрагменты Анурадхапуры[66]. По обломкам Анурадхапуры можно судить, как мощен был Борободур[67] на Яве.

И опять неутомимо мелькают лица наших спутников японцев, с которыми мы оплакивали останки каирских пирамид, перешедших из славной истории в паноптикум корыстного гида.

Тягостный осмотр вещей в данушкоди[68]. Люди хотят досмотреть обоюдную сущность, вывернуть наизнанку ценности. Но никогда эти досмотры ничего не создавали, кроме пропасти между человечеством.

Неужели Индия? Тонкая полоска берега. Тощие деревца. Трещины иссушенной почвы. Так с юга скрывает свой лик Индия. Черные дравиды[69] еще не напоминают Веды и Махабхарату.

Пестрый Мадурай[70] с остатками дравидских нагромождений. Вся жизнь, весь нерв обмена – около храма. В переходах храма и базар, и суд, и проповедь, и сказитель Рамаяны, и сплетни, и священный слон, ходящий на свободе, и верблюды религиозных процессий. Замысловатая каменная резьба храма раскрашена грубыми нынешними красками. Художник Шарма горюет об этом, но городской совет не послушал его и расцветил храм по-своему; Шарма горюет, что многое тонкое понимание уходит и заменяется пока безразличием. Предупреждает не ходить далеко в европейских костюмах, ибо значительная часть населения враждебна саибам[71].

А в Мадурайе все-таки один миллион жителей. Шарма расспрашивает о положении художников в Европе и Америке. Искренне удивляется, что художники Европы и Америки могут жить своим трудом. Для него непонятно, что искусство может дать средства к жизни. У них занятие художника – самое бездоходное. Собирателей [картин] почти нет. Махараджи[72] предпочитают иметь что-либо хоть поддельное, но иностранное, или вообще [ничего] не имеют, заменяя продукты творчества аляповатыми побрякушками, или тратят тысячи на лошадей. Довольно безнадежны эти соображения о положении искусства.

Сам Шарма – высокий, в белом одеянии, с печально-спокойной речью, ждет что-то лучшее и знает все тяготы настоящего.

Часто жалуются в Индии на недостаток сил. Говорят, что тем же страдает школа Рабиндраната Тагора в Больпуре (Шантиникетане). Недавно, в 1923 году, школа понесла тяжелую утрату. Умер друг дела Пирсон; помните его прекрасную книжечку «Заря Востока»? Было в школе несколько приезжих хороших ученых, но их влияние было кратковременным. Профессор С. Леви[73] жаловался, что состав слушателей не отвечал его курсу. Индийцы боятся за дальнейшую судьбу школы Тагора. Они говорят: покуда поэт жив, он может давать на это дело личные средства и личным воздействием доставать вспомоществование от махараджей и навабов[74]. Но что будет, если дело останется без руководителя и без притока средств?

С Тагором не пришлось повидаться. Странно бывает в жизни. В Лондоне поэт нашел нас. Затем в Америке удавалось видаться, в Нью-Йорке, а Юрию – в Бостоне, а вот в самой Индии так и не встретились. Мы не могли поехать в Больпур, а Тагор не мог быть в Калькутте. Он уже готовился к своему туру по Китаю, который прошел так неудачно. Китайцы не восприняли Тагора.

Многие странности. В Калькутте мы хотели найти Тагора. Думали, что в родном городе все знают поэта. Сели в мотор, указали везти прямо к поэту Тагору и бесплодно проездили три часа по городу. Прежде всего нас привезли к махарадже Тагору. Затем сотня полицейских, и лавочников, и прохожих бабу́[75] посылала нас в самые различные закоулки. На нашем моторе висело шесть добровольных проводников, и так мы наконец сами припомнили название улицы, где дом Тагора.

Передавали, что, когда Тагор получил Нобелевскую премию, депутация от Калькутты явилась к нему, но поэт сурово спросил их: «Где же вы были раньше? Я остался тем же самым, и премия мне ничего не прибавила». Привет Тагору!

Встретили родственников нашего друга Тагора. Абаниндранат Тагор[76] – брат Рабиндраната – художник, глава бен– гальской школы[77]. Гоганендранат Тагор – племянник поэта – тоже художник, секретарь бенгальского общества художников. Теперь подражает кубистам. Хороший художник Кумар Халдар теперь директором школы в Лакхнау. Трудна жизнь индийских художников. Надо много решимости, чтобы не покинуть этот тернистый путь. Привет художникам Индии! Отчего во всех странах положение ученых и художников так необеспечено?

Тернист путь и индийских ученых. Вот у нас на глазах борется молодой ученый Бхош Сен, биолог, ученик Джагадиса Бхоша[78]. Он открыл свою лабораторию имени Вивекананды[79]. В его тихом домике над лабораторией помещается комната, посвященная реликвиям Рамакришны[80], Вивекананды и других учителей этой группы. Сам Бхош Сен – ученик близкого ученика Вивекананды – несет в жизнь принципы Вивекананды, бесстрашно звавшего к действию и познанию. В этой верхней светелке Бхош Сен собирается с мыслями, окруженный вещами, принадлежавшими его любимым учителям. Запомнился ярко портрет Рамакришны и его жены. Оба лица поражают своею чистотой и устремленностью. Мы посидели в полном молчании у этого памятного очага. Привет!

Тут же (в Калькутте), недалеко за городом, – два памятника Рамакришне. На одном берегу – Дакшинисвар, храм, где долго жил Рама– кришна. Почти напротив, через ре– ку, – миссия Рамакришны, усыпаль-ница самого учителя, его жены, Виве– кананды и собрание многих памятных вещей. Вивекананда мечтал, чтобы здесь был индийский университет. Вивекананда заботился об этом месте. Там много тишины, и с трудом сознаете себя так близко от Калькутты со всеми ее ужасами базаров и «колониальной цивилизации».

Встретили сестру Кристину, почти единственную оставшуюся в живых ученицу Вивекананды. Ее полезная работа была прервана войною, а затем английское правительство не пускало ее вернуться в Индию ввиду ее отдаленного немецкого происхождения, хотя она и американская гражданка. И вот после долгого ряда лет сестра Кристина снова приехала на старое пепелище. Люди изменились, сознание занято местными проблемами, и нелегко сестре Кристине найти контакт с новыми волнами индийской жизни. Бхош Сен понимает и ценит ее лично, работавшую с сестрой Ниведитой под руководством Вивекананды. В памятный день Рамакришны собирается до полумиллиона его почитателей.

После самого чистого – к самому ужасному. В особых кварталах Бомбея за решетками сидят женщины-проститутки. В этом живом товаре, прижавшемся к решеткам, в этих тянущихся руках, в этих выкриках заключен весь ужас современности. И индус-садху[81], с зажженными курениями в руках, медленно проходит этим ужасным местом, пытаясь очистить его… Калькутта, так же как Бомбей и Мадрас, как и все портовые города, оскорбляет лучшие чувства. Здесь гибнет народное сознание.

Когда мы входили в Чартеред-банк, навстречу из дверей вышла священная корова. И это сочетание банка со священной коровой было так поражающе нелепо.

Огорчило нас «Модерн Ревью»[82]. Мы хотели установить связи с Америкой, но редактор сказал: «Мы интересуемся только тем, что касается самой Индии». При такой национализации кругозора трудно развиваться и эволюционировать.

Много национальной узости, с одной стороны, и много запутанности и подозрительности – с другой. От этого тухнет пламя искания и смелости. Хотел я зайти в редакцию газеты. Друг остановил меня: «Вас не должны там видеть, могут возникнуть подозрения». И так трудно лучшим людям Индии. Книга по изучению древних религий, присланная нам из Америки, была принята за мятежную литературу. «American Express»[83] имел много переписки, прежде чем смог доставить нам посылку. А оттиски статьи Юрия и совсем не дошли из Парижа.

Рычат тигры в Джайпуре[84]. Махараджа запрещает стрелять их. Пусть лучше пожирают его подданных, но его светлость должна иметь безопасную забаву – стрельбу тигров из павильона на спине слона. В Голта-Пасс[85] сражаются два племени обезьян. Проводник устраивает этот бой за самую сходную плату. Теперь все битвы могут быть устроены очень дешево.

Сидят факиры, «очаровывая» старых полуживых кобр, лишенных зубов. Крутится на базаре жалкий хатха-йог[86], проделывая гимнастическую головоломку для очищения своего духа. «Спиритуалист» предлагает заставить коляску двигаться без лошадей, но для этого нужно, «чтобы на небе не было ни одного облачка».

Конец ознакомительного фрагмента.