Вы здесь

Чужие письма. Истории о любви, подслушанные на скамейке. Мы странно встретились и… (Ирина Антипина)

Мы странно встретились и…

Капелька за капелькой, сливаясь в тоненький, прозрачный ручеек, с крыши стаивал снег.

Она вглядывалась в окна противоположного корпуса и все пыталась понять, что же случилось. Почему так неожиданно, молниеносно и так странно произошло то, что произошло… Только вчера она скользила по мягкой, еще не раскатанной лыжне, подставляя лицо свежему декабрьскому ветру, а неяркое зимнее солнце, отражаясь в каждой снежинке маленьким лучиком, вселяло в нее уверенность и дарило надежду. А сегодня серые тучи затянули небо, и радостное настроение улетучилось.

И лишь тихий звон: кап… кап… кап… – напоминал о вчерашнем дне, полном неожиданно свалившимся на нее счастьем и любовью… Счастьем? Любовью?

Татьяна

– Эдуард, предприниматель, – так церемонно представился ей молодой красивый шатен в некогда модном укороченном пиджаке. Он подсел к ней перед ужином и весь вечер развлекал анекдотами и байками, а утром постучал в ее номер и пригласил на лыжную прогулку. Она удивилась приглашению, стушевалась, ведь познакомились только вчера вечером.

Лишь вчера, выпросив у старшего брата разрешение пожить несколько дней в забронированном им номере элитного пансионата, она вся в слезах примчалась сюда после злосчастного новогоднего корпоратива, которого так ждала и который неожиданно закончился безобразным скандалом…

После глупой, нелепой ссоры с Алексеем, случившейся накануне, она все еще надеялась помириться с ним, но как себя вести и что для этого предпринять, Татьяна не знала. Она решила, что на корпоративе все само собой образуется, утрясется, ведь не первый раз ссорились: обиды утихнут, и Алексей, как прежде, будет с ней улыбчив и нежен.

А он в отместку за обиду весь вечер провел с рыжеволосой Ленкой из отдела рекламы. Они то зажигательно отплясывали энергичную румбу, то сливались в страстном танго, то нарочито весело, уединившись за угловым столиком, громко обсуждали танцующие пары. Татьяну Алексей не замечал. Умел он, незаслуженно обидев и наговорив грубостей, в ответ на ее обиду обидеться сам. Не разговаривать по несколько дней, не звонить, не замечать… или делать вид, что не замечает.

Татьяна молча сидела в сторонке, жевала плохо прожаренный эскалоп, запивая его французским сухим вином. Ни вкуса мяса, ни вкуса изысканного вина она не чувствовала. Лишь горечь от несбывшихся надежд и вчерашней ссоры сглатывала она с плохо жующегося мяса.

«Да пошел он…» – мелькнуло в затуманенной голове.

Нетвердой походкой она подошла к столику, где, будто голубки, ворковали Алексей и ее удачливая соперница. Пробормотав что-то обидное в адрес этой ярко раскрашенной под сиамскую кошку Ленки, она опрокинула со стола сервировочную посуду с остатками закусок и питья. Весело звякнули, разбившись о пол, стеклянные рюмки и фужеры. Радужные ручейки дорогого вина разбежались по белоснежной скатерти в разные стороны.

– Счастливого Нового года! – с поддельным пафосом произнесла Татьяна. – И все той же нетвердой походкой, но с гордо поднятой головой покинула надоевший корпоратив…

А потом она долго плакала в дамской комнате, размазывая по лицу изображение прелестной лани, модную «фишку» известного мастера бодиарта.

Ей было страшно…

Алексей

Вдруг разболелась левая рука, боль пронзила, отозвалась давно забытыми ощущениями, он знал эту боль, испытал давным-давно, в детстве, когда однажды, уезжая с дачи, засунул в розетку мамину шпильку. Сейчас, как и тогда, его отбросило назад, скрючило от боли. Потом боль проникла глубже, разлилась по груди, спустилась к самому желудку, и вся левая сторона заныла, зашлась от тоски и боли. Рука онемела, и волной накатила липкая тошнота.

«Я умираю, – мелькнула и затерялась где-то в подкорке страшная мысль. – Нет, от любви не умирают, это все литературщина, выдумки „инженеров человеческих душ“, все неправда, глупости. Любовь – смерть; смерть – любовь. Нет, не умирают от любви, не умирают… Блеф…»

Он расстегнул верхнюю пуговицу модной рубашки, ослабил галстук. Попытался вздохнуть полной грудью. Не получилось… Сердце глухо отстукивало секунды и минуты, а в голове, не находя ответа, все роились и путались вопросы: где она сейчас? С кем? Куда подевалась? Устроила в ресторане скандал, убежала, телефон выключила… Девчонка, глупая девчонка…

Телефон Татьяны весь вечер молчал, зато эта прилипчивая Ленка все названивала и названивала… Дура! Расщебеталась: «Какой ты классный! Как танцуешь… А целуешься…»

Алексей в сердцах швырнул трубку. Вмятина на стене отозвалась укором, а блестящий корпус новенького смартфона развалился на две почти одинаковые половинки. И зачем нужно было флиртовать с этой курицей на глазах у Татьяны. Позлить хотел? Мальчишка! Дурак!

Боль снова накатила волной, в глазах потемнело.

Татьяна

Она все утро бродила по заснеженному, запущенному парку пансионата. Тучи потихоньку рассеивались, и сквозь листву вековых деревьев пробивалось неяркое декабрьское солнце. Оно робко отражалось в куполах небольшой нарядной церкви из белого камня. По вычищенной от снега узкой тропинке Татьяна подошла к самой ограде. Постояла на ступеньках. Вздохнула… Нет… Не войти… Что-то мешало, останавливало. Побродила возле, обошла со всех сторон. Задумалась: восстановленная или новодел? Странно, что сейчас ее именно это волновало, а не то, что там внутри, за массивными кирпичными стенами. Иконы. Свечи. Люди с преклоненными коленами. Молитвы…

Татьяна не была воцерковленным человеком и воспринимала церковь лишь как элемент культуры: живопись, архитектура, история. Это было ей интересно, и это привлекало ее внимание. Но сегодня что-то призывное, властное тянуло внутрь, в прохладную тишину сводов, в сумрак церковного придела. Стены, освещенные лишь слабо горящими свечами, иконостас, Царские врата…

Она вспомнила родителей, деда, бабушку. Семейные праздники, когда за столом собиралась вся их большая семья… Новый год и Масленица, Праздник Пасхи… Как она любила в детстве эти воскресные домашние посиделки. Суматоха и предпраздничная суета, нарядный стол, уставленный красивой посудой с мамиными разносолами. Бабушкины пироги и куличи; яйца, крашеные в луковой шелухе и цветных нитках…

Воспоминания остановили на пороге. Слезинки набежали и затаились в краешках прозрачных ярко-голубых, блестящих на солнце глаз. Деда и бабушки давно уже нет, а без них вся большая и дружная семья распалась, рассыпалась, разбрелась… И никто уже не печет таких пышных блинов и пирогов, и потерян бабушкин рецепт куличей, и встречаются теперь лишь по поводам грустным и неотвратимым…

Эдуард

Он еще осенью забронировал здесь трехместный люкс на всю семью, а приехал один, без жены и сына. Глупая ссора, впервые за семь лет такая серьезная. Видно, правы психологи: седьмой год в семейных отношениях – самый сложный и уязвимый. А здесь еще и неприятности на работе, и проблемы со здоровьем, и раздрай с родственниками из-за дедова наследства.

– Ты не умеешь зарабатывать деньги, – тихо, чтобы не разбудить Гошку, шептала жена, – ты неудачник, лох… И с дедом не смог договориться… Тряпка…

Эдуард молчал и, давясь пересоленным борщом, молил лишь об одном: «Господи, образумь ее, пошли ей покой и хоть чуточку доброты. Лучше бы кричала, била тарелки, громила мебель, а не шипела бы, как змея…»

Ее шепот выводил из себя, застревал в голове множеством маленьких, острых заноз, мешал сосредоточиться. Швырнув в сердцах ложку, он выскочил на улицу…

Татьяна

Странное у него имя, необычное, Эдуард… Татьяна произнесла его вслух, по слогам. Причмокнула… Будто леденец во рту…

Разве тридцать лет назад мальчиков так называли? Все больше Денисы, Алексеи, Кириллы… Она перебирала в уме имена мальчишек-одноклассников, сокурсников, друзей. Ей хотелось спрятаться за этими воспоминаниями, забыть скандальный корпоратив и вчерашнюю лыжную прогулку, и то, что за ней последовало…

Почему она так легко, вдруг, согласилась подняться к нему в номер. Назло Лешке? Отомстить хотела? А отомстила себе. Грустно все это и тоскливо. Нельзя так. Неправильно… Невозможно…

Но ведь вчера это было таким настоящим, даже правильным. Подарком судьбы. Было или казалось? Она зажмурилась, вспомнив его руки, прикосновения, взгляд. Он обволакивал, завораживал, заставлял замереть. И улыбка его грустная, лишь краешком рта. И глаза потухшие и будто в себя повернуты. И тоже грустные. И его слова, и ее открытость, и какая-то щенячья нежность. Восторг…

Слезинки высохли, так и не пролившись.

Алексей

Скорая приехала быстро. Врач долго мерил давление, мял живот и все причитал и причитал, будто старая бабка, натыкаясь заплетающимся языком за плохо подогнанные зубные протезы…

– Да, молодой человек, все плохо… Плохо… Будем в больницу собираться.

– В больницу? Зачем? Все так серьезно? – испугался Алексей.

– А вы как думали? С поджелудочной шутить нельзя!

– Что!? С какой поджелудочной?

– С обычной, голубчик, с обычной! Пить надо меньше, молодой человек. И жирное исключить…

Доктор неторопливо собирал укладку… Потом долго звонил по телефону и выписывал наряд на госпитализацию.

– Телефон с собой можно? Книгу?

– Да хоть подушку с одеялом… Собирайтесь, молодой человек, собирайтесь…

Эдуард

Какая смешная девчонка, эта Татьяна… Неуклюжая… На лыжах катается, как маленький слоник, ноги разъезжаются в разные стороны, палки – в стороны, шапка с помпоном – в сторону. А сама сосредоточена, будто на ответственном совещании. И не улыбнется ни разу.

А как легко согласилась подняться к нему в номер… Ножка на ножку… Туфельки-лодочки… Необязательный разговор, и вдруг искорки в грустных, каких-то потухших глазах. Выпила шампанского… Улыбнулась… Улыбка хорошая. Открытая…

Она стояла под прохладными струями бодрящего душа, ничуть не смущаясь его присутствия. Хвоинки запутались в мокрых прядках рыжих, крашеных волос… Капельки воды блестели меж маленьких упругих грудей. И бледно-розовые соски…

– Еще шампанского?

– Нет, спасибо, немного сока.

Налил сок. Подошел к окну. Подергал фрамугу. Туда-сюда… Туда-сюда… Шнур зацепился за полированную ручку оконной рамы. Не распутать…

Закурил.

– Не курите, пожалуйста, – она запнулась, – не кури.

Утонула в кипенно-белом, мохнатом халате. Смешная…

Смял сигарету…

Татьяна не спеша одевалась.

– Я пойду, – то ли спросила, то ли поставила в известность.

– Погоди…

Воспоминания прошлой ночи не отпускали: Татьяна, милый, смешной ребенок, вернувший его к жизни…

Татьяна

Рядом с церковной калиткой резвилась стайка детей – трое прелестных маленьких галчат под присмотром пожилой, закутанной в темную шаль женщины. Она тихонько урезонивала расшалившихся малышей, пулявших снежками в стоявшего поодаль снеговика. Татьяна исподтишка наблюдала за ними.

«Совсем как мы с братьями», – улыбаясь, подумала она и вновь окунулась в воспоминания детства. Новый год с красиво упакованными подарками под нарядной елкой, ледяная горка возле дома и такой же смешной снеговик с красным морковным носом…

Удивительно, но за эти несколько дней она ни разу не вспомнила Алексея…

– Что, милая, призадумалась? – окликнула Татьяну пожилая женщина.

А потом, приоткрыв церковную калитку, тихо позвала: «Входи, не бойся!»

Эдуард

Он сидел в машине, положив руки и голову на руль, совсем как Ефремов в «Трех тополях на Плющихе». Мотор подержанной иномарки потихонечку урчал под капотом.

Что делать? Вернуться в пансионат, к этой девочке с грустными глазами или домой, в налаженный быт родного дома, к жене, сыну… Нет, невыносимо… Невыносимо постоянно слушать упреки и этот тихий, змеиный шепот. И ее отговорки о вечно больной голове…

А Гошка? Он в чем виноват? Совсем взрослый стал, все понимает и, бедный, мечется между матерью и отцом. Заглядывает в глаза. Переживает. В школу собирается в новом году. Жена уже и гимназию присмотрела, с математическим уклоном, в самом центре Москвы…

Мысли путались, цеплялись одна за другую: жена – Гошка – Татьяна – дедово наследство и финансовый кризис, враз изменивший такую размеренную, налаженную жизнь… И змеиный шепот некогда любимой жены…

Какая-то сила заставила его выйти из машины. Он шел к небольшой нарядной церквушке, которую еще вчера старательно обходил стороной, не решаясь или не желая туда войти.

В церкви было тепло и сладко пахло отгоревшими свечами. Справа от амвона он увидел маленькую, какую-то сиротливую фигурку в вязаной шапочке со смешным помпоном. Татьяна стояла напротив иконы, держа в руках зажженную свечу, и что-то шептала, обращаясь то ли к себе, то ли к укоризненно глядевшей на нее Богоматери…