Вы здесь

Чисто царское убийство. Глава 5 (Андрей Гончаров, 2016)

Глава 5

Секретарь Меншикова не только производил впечатление исключительно деловитого и знающего человека. Вскоре выяснилось, что он действительно был таким. Первым делом этот человек отпер бюро, стоявшее в углу, достал оттуда кошелек и вручил его Кириллу.

– Вот, держи, сударь, – сказал он. – На первое время вам с братом должно хватить. Теперь надо думать, где вас разместить. Тебе удобней будет, чтобы в вашем жилище отдельный вход имелся. Через парадное крыльцо не хочешь ходить?

– Да, это было бы самое лучшее, – согласился надворный советник.

– Тогда я вас в западный флигель определю, – решил секретарь. – Его только на днях отделывать закончили, там еще не жил никто.

Они спустились в гостиную, захватили с собой Ваню, все еще томившегося там в ожидании, и через заднюю дверь вышли во двор усадьбы. Мужики уже убрали снег, выпавший за ночь. Двор был совершенно чист. Посреди него торчали ровные ряды посаженных деревьев – основа будущего парка.

– Вон там, подальше, у нас людские, кладовые для припасов, – объяснял секретарь. – Направо – восточный флигель, а налево – ваш, западный. Сейчас я вас туда проведу и все покажу.

– Ты скажи сперва, как тебя зовут, – предложил Углов. – А то неловко.

– Никита Сараев, – отвечал секретарь. – Имею чин двенадцатого класса, поручик. Твое имя мне известно. – Секретарь обернулся к Ване и спросил: – А ты, стало быть, будешь его младший брат?

Ваня представился и рассказал свою легенду.

– А, так ты живописец! – воскликнул Сараев. – Теперь понятно, почему светлейший распорядился тебя при дворце поселить. Он страсть как любит, когда его пишут. У нас во дворце уже четыре парсуны Александра Даниловича имеются, все иноземными мастерами исполнены.

– Вот теперь и Ваня свою работу к ним добавит, – с усмешкой заявил Углов.

Тем временем они дошли до флигеля. Поручик открыл заднюю дверь и стал показывать братьям их комнаты:

– Вот тут твоя, надворный советник, эта для брата твоего. Вот здесь, в большой зале, он может устроить живописную мастерскую. Дальше чуланы для слуг. Кстати, когда они прибудут?

Углов слегка замялся. Этот вопрос они с Ваней как-то упустили.

– У нас пока слуг нет, – признался он. – Сам понимаешь, мы только что из-за границы прибыли, еще не успели завести все, что нам надо.

– А что же на корабле у вас вовсе ни единого слуги не было? – удивился Сараев. – Кто же вас одевал, платье, сапоги чистил, еду готовил?

– Еду на корабле повар готовит для всех, – объяснил Углов. – А платье нам пришлось самим чистить. Места там мало, слуг с собой взять нельзя. Мы, признаться, так мучились, так страдали из-за этого – слов нет.

– Так нельзя. Это непорядок! – решительно заключил секретарь. – Уже нам, чинам двенадцатого класса, положено слугу иметь, тем более тебе, сударь, да и брату твоему. А то вас за самозванцев каких почитать будут. Опять же, кто готовить станет, убирать? Ежели у тебя, Кирилл Андреевич, своих крепостных нет, чтобы из их числа слугу взять, можно у кого из дворян одолжить на время или нанять вольного человека. Но с этими трудность имеется. Как узнаешь, честный он человек или нет? А ну как вор? Знаешь, что мы сделаем? Я переговорю с нашим управляющим хозяйством, Игнатом Тимофеевичем, и скажу, чтобы он вам двух человек прислал. У светлейшего холопов много, пару легко подыскать можно.

Углов с Ваней переглянулись. Брать к себе во флигель посторонних, которые будут слышать все, во всяком случае, многое из того, что говорят господа, им не хотелось. Тем более это будут люди Меншикова, которые легко могут все пересказать своему хозяину. Но и отказываться, оставаться вовсе без слуг, возбуждать толки по этому поводу тоже было нельзя.

– Конечно, поручик, подыщи нам слуг, – сказал Углов. – А то и правда перед людьми стыдно будет. Ты только постарайся, чтобы они не из болтливых были. Я, по приказу светлейшего, тайное расследование провожу, о том могу с братом и другими людьми беседовать. Не нужно, чтобы эти разговоры до чужих ушей доходили.

– Не беспокойся, ваше высокоблагородие, подыщу тебе молчунов, – сказал Сараев и усмехнулся: – Если не понравятся, обращайся ко мне или к управляющему. Он в другом флигеле живет. У него же, у Игната Тимофеевича, спросишь экипаж для выезда. Конюшни и каретные у нас на левом берегу расположены. Сюда, на остров, сам понимаешь, им по летнему времени не добраться. Зимой сани ездят, но лошадей все равно там держим, на левой стороне.

– Экипаж? – переспросил Углов. – Да тут вроде все недалеко, и пешком пройтись можно.

– Ты что, мужик какой или бродяга, чтобы ноги мять? – удивился Сараев. – Твой брат еще может пешим образом обойтись, а ты – надворный советник, тебе экипаж положен. Так что смело подходи к управляющему, он не откажет. Ну вот, вроде я все вам показал. Засим счастливо оставаться, – сказал поручик и удалился.

Когда братья остались одни, Ваня в изнеможении рухнул в кресло.

– У меня такое ощущение, что я все утро бревна таскал, – пожаловался он. – Или по минному полю ходил. Все время боюсь ошибку допустить, что-то не то сказать. А теперь еще эти слуги! Ведь им нас подслушать ничего не стоит. Где же тогда разговаривать? Во дворе, что ли?

– Да, трудностей будет много, – согласился Углов. – А чего другого ты ожидал? Знал ведь, куда отправляемся. Разве в Италии у тебя не так было?

– Нет, гораздо легче! – заявил Ваня. – Ведь я там был иностранец, дикий московит. Какой с меня спрос? Я мог любые ляпы допускать, да и общался в основном с художниками. Мы говорили все больше о живописи. Да и вообще нравы там попроще. А тут на каждом шагу титулы, чины. И в языке нельзя ошибиться.

– Да, нельзя. Надо постоянно за собой следить. Думаешь, мне легче? Ничего, справляюсь. А что касается разговоров, как-нибудь выйдем из положения. Я ведь сюда еще и Игоря приглашать собираюсь. Нам придется часто говорить о делах. Может, будем на это время слуг куда-то отсылать. А если надо друг другу что-то важное сказать, придется прибегать к английскому языку. Что-нибудь придумаем, не раскисай.

– Да я не раскис, просто устал, – заверил Ваня названого старшего брата и спросил, чтобы доказать, что он бодр и готов к работе: – Так с чего мы начнем?

– Не с чего, а с кого, – ответил Углов. – С врачей, конечно. Мы ведь еще там, у нас, это обсуждали. Если допустить, что Петр был убит, то надо будет признать, что сделать это можно было лишь одним способом – отравить царя. Учинить такое мог прежде всего врач. Петра постоянно лечили два доктора – Блюментрост и Бидлоо. Кроме них, во время болезни привлекались еще немец хирург Паульсон и итальянец Аццарити. Вот с ними со всеми и надо побеседовать.

– А кто-то другой разве не мог дать царю яд?

– Мог, конечно. Но другому человеку сделать это было бы куда труднее. Петр до последних часов находился в сознании. Он не взял бы никакое лекарство из чужих рук. Разве что жена…

– А Екатерину ты совсем исключаешь из числа подозреваемых? Ведь у нее был мотив. У нас на глазах ее провозгласили императрицей вместо Петра, – сказал Ваня.

Углов не спешил отвечать, испытующе глядел на своего младшего брата.

Ваня постоял, что-то припоминая, потом сказал:

– Да, ты прав, что в это не веришь. Я ведь был там, у постели Петра, слышал разговор Екатерины с Меншиковым. Нет, она не притворялась, действительно любила своего мужа и не хотела его смерти.

– Вот видишь! – назидательно произнес Углов. – Нечего всех подряд подозревать, как это делает светлейший князь. Он только и думает, как с нашей помощью Долгоруковых погубить. А у нас задача другая. Нам необходимо установить истину! И спешить тут не следует. Надо дождаться, пока врачи проведут вскрытие тела покойного и придут к каким-то выводам.


Поздним вечером второго февраля лейб-медик императорского двора Иван Лаврентьевич Блюментрост прибыл из Зимнего дворца. Там он вместе с другими докторами – Бидлоо, Паульсоном, своим братом Лаврентием – исполнял печальную обязанность: проводил вскрытие скончавшегося государя Петра.

Как врач, Иван Блюментрост мог быть довольным результатом этой процедуры, столь ужасающей обычных людей. Она показала полную правоту лейб-медика Блюментроста. Он заранее назвал причины болезни и смерти императора и оказался прав.

Еще там, во дворце, возле стола, где проводилось вскрытие, Иван Лаврентьевич обменялся некоторыми суждениями с коллегами. Они согласились с ним в том, что именно ему, лейб-медику покойного, надлежит писать заключение о результатах вскрытия.

Доктор переодевался в домашнее платье и как раз обдумывал формулировки этого заключения. Одновременно он принюхивался к соблазнительным запахам, доносившимся из кухни.

Вдруг в дверь опочивальни просунулась голова Тимофея, его старого слуги.

Тут следует заметить, что доктор Блюментрост, конечно же, проживал в Петербурге в Немецкой слободе и носил голландскую фамилию, но родился в Москве. В обиходе он пользовался русским языком и слуг набирал в основном местных, поскольку они были дешевы.

– Ваше благородие, там господин какой-то важный пожаловал, разговора требует, – произнес Тимофей.

– Какой еще важный господин? – недовольно пробурчал медик. – Скажи, что я сегодня никого не принимаю, у меня дело государственной важности. Да и поздно уже.

– Я уже точно так докладывал его милости, – отвечал опытный слуга. – Говорил, что ты, Иван Лаврентьевич, только что из дворца приехал, покойным императором занимался. А он в ответ, мол, и сам оттуда, и дело его касается как раз покойного императора.

Нехорошее предчувствие вдруг возникло в душе доктора Блюментроста. В течение последнего месяца великому императору становилось все хуже. Никакие меры, принимаемые медиками, не помогали. За это время доктору не раз доводилось слышать о подозрениях, возникших у особ, близких к престолу.

Дескать, только ли естественные причины виноваты в том, что император, всегда такой крепкий, вдруг не может справиться с болезнью? Нет ли здесь злого умысла?

Намеки эти высказывали прежде всего светлейший князь Александр Данилович Меншиков и вице-канцлер барон Остерман. Но доносились они и от людей противоположной партии, например от князя Петра Алексеевича Голицына.

Правда, человек, особенно приближенный к Петру – его царственная супруга Екатерина Алексеевна, – никаких упреков врачам не делал и во всем им доверял.

Поэтому, узнав о том, что Сенат провозгласил Екатерину императрицей, доктор Блюментрост вздохнул с облегчением. Он решил, что никаких неприятностей после смерти Петра ему ожидать не приходится. Иван Лаврентьевич уже и с коллегой Бидлоо успел на эту тему переговорить там же, у прозекторского стола. Он встретил в нем человека, мыслящего сходно.

Но ведь мнение государыни императрицы могло и перемениться. В Петербурге имелись люди, которые были способны нашептать ей что-то злое. Не с этим ли связан поздний визит неизвестного господина и его настойчивость?

– А как зовут этого настойчивого посетителя? – спросил Блюментрост.

– Про то он не сказывал, – отвечал слуга. – Говорил только, что прибыл от светлейшего князя Александра Даниловича.

– От Меншикова, значит, – пробормотал лейб-медик. – А может, и нет в этом ничего? Ладно, проси! – приказал он Тимофею. – Да крикни Гришку, пусть поможет мне снова одеться.

Спустя некоторое время лейб-медик вышел в гостиную, где его дожидался посетитель. Человек этот Ивану Лаврентьевичу сразу не понравился. Такие стальные глаза были у людей, служивших в Преображенском приказе у графа Петра Толстого или у генерал-прокурора Павла Ягужинского. От подобных персон в любом случае не приходилось ждать ничего хорошего.

– Приветствую вас, сударь мой, – произнес Блюментрост. – С кем имею честь? Чему обязан столь поздним визитом? Может, тебя недуг какой одолел?

– Надворный советник Кирилл Андреев сын Углов, – представился гость. – Я действительно прибыл по поводу недуга. Только не моего, а покойного императора. Мне поручено произвести дознание и строгий розыск о причинах смерти царя Петра. Могу показать рескрипт на сей счет.

– Не надо, зачем рескрипт, – махнул рукой Блюментрост. – Что ж, милостивый государь Кирилл Андреевич, ты обратился по адресу. Об интересующем тебя предмете я лучше кого иного рассказать могу, потому как только что завершил вскрытие тела покойного государя. Было бы правильно нам с тобой отправиться во дворец, где я показал бы тебе бренные останки императора. Там ты сам мог бы убедиться в правдивости моих слов.

Делая такое предложение, лейб-медик имел свой расчет. Лишь очень немногие из служилых людей могли бестрепетно вынести вид вскрытого трупа. На то требовалась особая сноровка, достигаемая медиками в анатомических театрах. Даже мастера сыскного дела, люди суровые, и те тут пасовали.

Иван Лаврентьевич всерьез надеялся, что поздний гость откажется от такого любезного предложения. Затем он покорно выслушает все, что сочтет нужным поведать ему лейб-медик. На этом свидание будет окончено.

Однако вышло иначе. Надворный советник Углов, как видно, был сделан из другого теста.

Он выслушал предложение лейб-медика и спокойно заявил:

– Можно и результаты вскрытия посмотреть, если покойника еще не зашили. Но вначале мне хотелось бы ознакомиться с вашим заключением. У меня нет оснований сомневаться в его правдивости, но пока я не слышал ни слова.

Услышав такой ответ, доктор встревожился еще сильнее. Этот поздний визитер, как видно, был человеком опытным. Такой умник мог подметить малейшее противоречие в рассказе.

– Вообще-то я еще не писал свое заключение, – сказал лейб-медик. – Я как раз собирался это делать, когда ты пришел. Но я могу изложить тебе основное, что войдет в мой отчет. Государь наш Петр в течение жизни своей страдал различными болезнями. В молодые годы у него случались нервные припадки и судороги. Это было следствием ужасных впечатлений, полученных во время известного бунта стрельцов. Мучили государя и боли в желудке, но тут мы успешно применяли лечение водами из разных источников, как наших, расположенных в Олонецкой провинции, так и зарубежных. Последние пять лет императора мучило расстройство мочевого пузыря, на медицинском языке именуемое стриктурой.

– Ну да, у него было сужение мочеиспускательного канала, это мне известно, – заявил ночной гость. – Но ведь вы вставляли ему катетер, моча отходила. Почему же произошло воспаление?

Изумлению доктора Блюментроста не было границ.

– Откуда тебе известно сие, сударь мой? – вскричал он, вскочив со стула. – О том только лейб-медики между собой толковали! Так ты тоже врач, причем весьма сведущий?

– Нет, я не врач. – Углов покачал головой. – Я же тебе сказал: мне поручено провести расследование. А для этого я уже успел кое с кем побеседовать и кое-что узнать. Но не все. Например, я так и не понял, почему болезнь императора приняла такую острую форму. Ведь в последние дни уже никакие средства не помогали, верно?

– Да, так оно и было, – признался Блюментрост. – Он еще ранее, в ноябре, простудился, спасая тонущих матросов возле Лахты. Тогда у него сделалась горячка. Мы втирали ему в грудь топленое гусиное сало, а к вискам пиявки прикладывали. Эти средства помогли, государь пошел на поправку. Но когда на Крещение он вновь простудился, принимая участие в освящении купели, все лекарства стали бесполезны. Воспаление не прекращалось, оно перешло на мочевой пузырь. Мы дважды делали ему операции, удаляли гной, но и тут наши усилия пропали даром. У государя сделался антонов огонь.

– От которого, как ты считаешь, он и умер, – закончил за врача гость. – Но ведь у Петра были и другие симптомы. Например, судороги, а также боли в животе, рвота, частичная потеря зрения, почернение ногтей, онемение рук. Какое отношение все это имеет к мочевому пузырю?

Доктор Блюментрост вновь поразился осведомленности своего гостя, но на этот раз удивления не выказал.

– Да, все эти явления мы наблюдали, – признался он. – Ни я, ни доктор Бидлоо не знали, чему их приписать. Мы полагали, что весь организм больного пришел в расстройство, ничто не работало так, как положено.

– А вам не пришло в голову, что эти явления имеют совершенно другое объяснение? Ведь ты и сам знаешь, о чем говорят все эти симптомы.

– Да, знаю, – прошептал лейб-медик еле слышно. – Это мышьяк. Именно он оказывает такое действие.

– Стало быть, вы могли догадаться, что императора отравили, – заключил Углов. – Отчего же не сообразили? Знаний не хватило? Или смелости? А может, и другая причина была?

– Нет, не было другой причины! – вскричал доктор Блюментрост, догадавшись, куда клонит ночной посетитель. – Никто из нас не желал смерти государя! Мы делали все возможное для его спасения!

– Хорошо, это мы еще проверим, – проговорил надворный советник, поднимаясь. – Но скажи-ка мне вот что. Если государю дали яд, то кто? Ведь доступ к нему имели весьма немногие люди. Могла ли сделать это его царственная супруга или кто-то из докторов?

– Нет! – заявил Блюментрост. – Екатерина Алексеевна горячо любила государя, она не могла сделать ему зла! И мы тоже. Ни я, ни доктор Бидлоо.

– А этот итальянец, который пользовал императора в последние дни? Кажется, Аццарити, так? Или гоф-хирург Паульсон?

– Их я плохо знаю, – отвечал Блюментрост. – Поручиться за них не могу. Знаете, сударь, с кем вам надо на сей счет поговорить? С денщиком покойного императора Матвеем Герасимовым.

– С денщиком? – недоверчиво произнес гость. – Но что может сказать простой солдат?

– Матвей – вовсе не простой солдат, – поправил его Блюментрост. – Он последние десять лет неотлучно находился при императоре и пользовался его полным доверием. В прошлом году государь за беспорочную службу пожаловал Матвею звание поручика, сделал его офицером, то есть потомственным дворянином. Царь также преподнес своему слуге деревню под Смоленском, разрешил выйти в отставку, уехать в свое владение и спокойно жить там. Однако Герасимов не захотел покинуть государя, остался с ним и выполнял прежние обязанности. Это человек весьма сведущий и наблюдательный, он может многое рассказать.

– Благодарю за содействие, Иван Лаврентьевич, – сказал Углов, идя к двери. – Пиши свое заключение. Только не забудь упомянуть в нем все те симптомы, о которых я говорил.