Вы здесь

Четыре сестры-королевы. Элеонора. Взъерошенные перья (Шерри Джонс, 2012)

Элеонора

Взъерошенные перья

Вестминстер, 1236 год

Перед коронацией она сидит в своих покоях, перелистывая книгу Lancelot du Lac[26], подаренную ей Генрихом накануне, и сочиняя письмо Маргарите о своей поездке в Гластонбери. «Они были в самом деле! Артур, великий король, прогнавший саксонцев и принесший в Англию мир; Круглый Стол и его рыцари; Леди Озера; волшебный меч; мудрый Мерлин; благородная и благочестивая Гиневра – все они были в самом деле, как я и полагала. Монахи говорили о свинцовом кресте с их именами и о костях, похороненных под деревом».

Элеонора не может сдержать возбуждения: наконец это доказано! Но сама она этих артефактов не видела. Монахи перезахоронили их и бдительно стерегут день и ночь от разбойников.

«Генрих обещал сделать в их церкви раку, если мне позволят перенести мощи по особой церемонии, – пишет она. – Он очень щедрый человек, я не могла такого представить. Возможно, со временем я не буду содрогаться от его ласк».

Эту последнюю строчку она вычеркивает. Что знает Маргарита о мужских ласках? Король Людовик молод и красив, не то что Генрих, но мать Людовика не подпускает его к ней. После двух лет брака они так и не вступили в супружеские отношения, шепнула сестра Элеоноре в Париже в прошлом месяце. У Генриха же в постели никаких трудностей. Проблемы только у Элеоноры.

Невыносимо смотреть на него, на его отвисшее веко, на мохнатую грудь, волосатую спину, шею, ноги. Он похож на обезьяну даже в темноте, или особенно в темноте, когда она не видит его нежного взгляда, а только ощущает его волосы, царапающие ее гладкое тело. Когда он целует, колючая борода наполняет ее отвращением. Она понимает, что количество волос не имеет отношения к возрасту, но ничего не может с собой поделать – он для нее старик.

– Госпожа, к вам Его Милость, – говорит Маргарет.

Элеонора переворачивает письмо чистой стороной наверх и встает, чтобы поздороваться с мужем, милым Генрихом, смущенно улыбающимся после проведенной вместе ночи. У него для нее подарок, говорит он и обнимает ее одной рукой.

– Снова подарок? Генрих, это слишком!

За шесть дней после свадьбы он подарил ей пояс с ножнами, усыпанными бриллиантами, и соответствующим кинжалом, отрезы тафты, бархата и тончайший шелк с золотыми нитями, кольцо в форме льва – символ Плантагенетов – с изумрудными глазами, ожерелья, браслеты, чаши и, важнее всего, – книги: свою копию «Великой книги рыцарских романов», псалтирь, часослов, бестиарий, сборник песен из Прованса, золоченый и иллюстрированный яркими красками, не считая прочего серебра и золота.

– Моей королеве – только самое лучшее, – говорит Генрих, когда они входят в зал и она видит верховую лошадь – прекрасную кобылу в серых яблоках, с желтой гривой, под седлом с золотыми стременами. – Сегодня на верховой прогулке королева будет выглядеть великолепно, – говорит он.

Она хлопает кобылу по морде и шепчет ей: «Милая моя». Ах, если бы у Генриха были такие мягкие волосы – или у нее такое мягкое сердце. Он снисходительно улыбается:

– Надеюсь, это слезы радости?

Она кивает и, часто моргая, отворачивается. Ей противна ложь.

Он пытается купить ее расположение. Об украшениях и увеселениях на их брачной церемонии люди в Кентербери будут говорить еще много лет. Ее коронация будет, несомненно, такой же пышной. Она уже видела львов в клетках, танцовщиц в экзотических нарядах и торт, огромный, как дом, и в нем наверняка спрятано что-нибудь невообразимое.

– Моя душа трепещет от желания сделать тебя счастливой, – говорит Генрих, привлекая ее к себе, чтобы поцеловать, и она должна вернуть поцелуй, и со страстью.

– Я счастлива, – отвечает Элеонора, смеясь, и поскорее вытирает губы рукавом. – Так что можете больше не опустошать государственную казну, если это делается только ради моего счастья.

– Ради этого – но есть и другие причины сегодня продолжить представление.

Он помогает ей сесть на лошадь, и она проезжает немного на четвероногой красавице. Граф де Понтьё, говорит король, получил согласие на аудиенцию у папы. Он будет утверждать, что их брак незаконен, и потому Элеонора не является настоящей королевой Англии.

– Понтьё? Я думала, он признал свое поражение. – Она слезает с лошади. – А что Белая Королева? Она не строила козни против него?

– Бланка тоже думала, что он сдался. Но не зря он пользуется репутацией упрямца. – Когда-нибудь им могут понадобиться бароны, пусть подтвердят свое почтение к Элеоноре как королеве. – Я устрою незабываемое зрелище.

* * *

Как будто весь Лондон вышел посмотреть на торжественную процессию. Все нарядились в лучшие одежды с самыми дорогими украшениями. Тысячи людей выстроились на улицах, чтобы поглазеть на триста шестьдесят рыцарей и вельмож на роскошно убранных лошадях, каждый с золотым или серебряным кубком для пира. И на своего короля в пурпурных, зеленых и красных шелках и роскошных мехах, а главное – на Элеонору, которая сидит, выпрямившись, на своей лошади в бледно-розовом платье, в мантии с золотом и горностаями и в сверкающем рубинами ожерелье – еще один подарок Генриха. Она старается не ежиться на январском холоде, хотя никогда еще ей не было так зябко. Уже прошел слух, будто бы граф Норфолк пожаловался, что король сделал их королевой «иностранку». Всего через час после получения короны она забудет про англичан, и вообще она, как (якобы) сказал Норфолк, «почти француженка». Все в этот день должно быть безукоризненно: ведь англичанам, столь часто в прошлом попадавшим под иноземное владычество, претит сама мысль о иностранцах у власти.

Однако ее надежды на безупречность очень скоро рассыпаются в прах, когда во время коронации двери собора с громким стуком распахиваются и врывается граф де Понтьё, мечом прокладывая себе путь через толпу. Визжит женщина, какой-то ребенок, задетый оружием, начинает плакать. Генрих, восседающий на троне рядом с Элеонорой, вскакивает:

– Схватить его!

Понадобилось четверо рыцарей, чтобы удержать графа, но они не могут заставить его замолчать.

– Коронация незаконна, потому что на самом деле они не женаты! – кричит граф, пытаясь вырваться из рук рыцарей. – Это мошенничество, обман. Король уже обручен с моей дочерью.

Архиепископ кладет кадило:

– Обвинение серьезное. Но где доказательства?

Граф размахивает пергаментом:

– Вот verba de praesenti, которую он подписал с моим сенешалем, назвав Жанну своей женой.

Элеонора смотрит на мужчину, который вроде бы ее муж, а может быть, и нет. Он подписал verba de praesenti? Значит, она совершила с ним прелюбодеяние? Она ищет в толпе дядю и сквозь слезы видит его. Он выступает вперед и обращается к архиепископу:

– Мы уже касались этой… деликатной ситуации в Кентербери, перед бракосочетанием.

Он утверждает, что брак с Жанной недействителен вследствие предшествующего договора, подписанного графом с королевой Франции Бланкой.

– Граф де Понтьё проиграл сражение с Францией, но королева позволила ему сохранить свои земли и замки в обмен на право выбрать мужа для его дочери. Поскольку королева оспаривает verba de praesenti перед папой римским, граф нарушает договор.

– И к тому же мы в слишком близком родстве, – добавляет Генрих. – Она моя четвероюродная сестра.

– Моя госпожа, – торжественно обращается архиепископ к Элеоноре, – поскольку эти обязательства в наибольшей степени касаются вас, я спрашиваю, чего желаете вы. Если папа Григорий вынесет решение в пользу короля, то все останется как есть. Но если решение будет в пользу графа де Понтьё, папа расторгнет ваш брак. И вы потеряете все, а ваши дети будут считаться незаконнорожденными. Они не унаследуют ничего.

Неистово колотящееся сердце поднимает Элеонору на ноги. Потерять все, когда она вот-вот все получит? Ее дети – незаконнорожденные? А она – всего лишь дочь обедневшего графа. Какое будущее сможет она им обеспечить?

Собор затих. Все взоры устремлены на нее: что она сделает или скажет? Но что сделать или сказать? Нужно время подумать. Колотящееся сердце подталкивает ее убежать, скрыться от этих глаз, от этого страшного нажима, от мужа, который так унизил ее. Он подписал verba de praesenti. Почему же не сказал ей? Под Элеонориным испепеляющим взглядом король словно съежился. Его глаз обвис так уныло, что, кажется, может совсем соскользнуть с лица. Никогда он не выглядел таким старым – и таким несчастным.

– Я лишь хотел создать семью, – бормочет он так тихо, что больше никто не слышит. – С тобой, Элео-нора.

На глазах у нее выступают слезы. За семь дней с Генрихом она видела от него только добро, щедрость и страсть. Звала его «мой лев». Но даже у львов есть слабости. Беда Генриха в том, что он очень хочет завести семью, которой никогда не имел.

* * *

После церемонии Гилберт Маршал – граф Пембрук машет жезлом, чтобы расчистить для Генриха и Элеоноры путь от церкви к пиршественному залу, в то время как знать Пяти портов[27] несет на концах копий шелковые лоскуты, обшитые серебряными колокольчиками, прикрывая царственные головы. За эту привилегию соперничают, а другие спорят за право прислуживать царственной чете во время пира – в том числе и Симон де Монфор.

– А граф де Понтьё не будет с нами сегодня пировать? – с огоньком в глазах спрашивает он у Генриха. – Не добавить ли мне пару капель кое-чего в его воду для омовения рук? Скажем, настойки паучника, чтобы улучшить пищеварение?

Дядя, удостоившийся сидеть за одним столом с королем за свою помощь в деле с Понтьё, указывает Элеоноре на молодого человека:

– Видишь, как ловок Лестер? Отметь также восторг твоего мужа. Симон де Монфор умен и амбициозен. Ты должна с ним подружиться.

Она широко улыбается, когда Монфор подносит ей чашу для омовения рук.

– Сегодня вы меня обслуживаете, monsieur? Чему я обязана такой честью? До сих пор это была обязанность графа Норфолка.

От его прочувствованного взгляда у нее пробежали мурашки по спине.

– Английские лорды любят деньги, моя госпожа.

Она окунает руки в воду и вытирает полотенцем, которое он подал.

– Вы заплатили Норфолку? Сколько?

– Много меньше, чем стоит такая привилегия, – прислуживать самой красивой королеве в мире.

Она открывает кошелек у себя на поясе и достает несколько монет:

– Это будет достаточной компенсацией?

При взгляде на серебро глаза у него заблестели. Ага! Тоже денежки любит.

– Пожалуйста, возьмите, monsieur, в подарок от меня.

– Благодарю, моя госпожа, но не могу…

– Ш-ш-ш! Король услышит, что вы отвергаете подарок его королевы, monsieur. У него ужасный характер.

Граф берет монеты, целует их и кладет в свой кошелек.

– Я зашью их в рубашку, чтобы носить рядом с сердцем.

– Если даже он их действительно зашьет, они там долго не задержатся, – усмехается дядя, когда Монфор удаляется. – Граф Лестер крайне стеснен в средствах.

Симону, младшему сыну графа Монфора, казалось, была уготована участь священнослужителя, сообщает Элеоноре дядя. Но у него обнаружились другие амбиции. Он уговорил самого старшего из братьев уступить ему права на графство Лестер, затем поехал в Англию и подал прошение Ранулфу, графу Честеру – попечителю Лестера, – вернуть ему титул и земли. Вскоре он завоевал благосклонность Ранулфа, а с ней и Лестер.

– Симон прибыл ко двору пять лет назад по протекции Ранулфа и с тех пор неотлучно здесь, – говорит дядя. – Он упорно добивается влияния на короля и двор.

– Должно быть, действительно боек на язык, – замечает Элеонора.

– Смотри, как легко он вытянул у тебя деньги.

Элеонора усмехается:

– Не ты ли советовал мне подружиться с ним?

– И ты выбрала самый дорогой способ. Замок Лестера был заброшен много лет и сейчас кое-как восстанавливается. Графу нужны доходы – и немалые, – если он хочет его отстроить заново.

– Ему нужно жениться на богатой наследнице.

– Это его единственная надежда. К несчастью, нынче богатые наследницы – редкость. А Монфору нечего предложить, кроме красивой внешности и сладких речей.

* * *

Усевшись перед советом насупленных баронов, Генрих бросает выразительный взгляд на Элеонору: видишь, что мне приходится терпеть? Он прокашливается и начинает снова:

– Как правитель Германии и Италии, император Священной Римской империи является ценным другом Англии.

Примерно пятьдесят сидящих перед ним баронов начинают роптать. Некоторые скрестили руки на груди.

– Папа могущественнее императора, и он ненавидит Фридриха, – говорит седобородый граф Кент[28]. – Почему бы не последовать примеру французского короля и не сохранить в их споре нейтралитет? – Он качает кудлатой головой. – Как твой бывший наставник, Генри, я думал, что научил тебя с большей мудростью выбирать друзей.

– Теперь вы мне не наставник, сэр Хьюберт, а королевский подданный, – обрывает его Генрих. – И вы должны обращаться ко мне соответственно. – Он снова не сдержался. Пора вмешаться Элеоноре.

– Король уже заложил приданое за брак его сестры с императором, – говорит она. – Он сделал это с добрыми намерениями, уверенный, что вы признаете ценность Фридриха как союзника. Что он сделал не так?

– То, что заложил приданое, которое не может выкупить, – ворчит граф Кент.

– Так вы думаете, что союз ничего не стоит? – спрашивает Элеонора.

Он бледнеет:

– Этого я не говорил, госпожа.

– Тогда сколько же он стоит? Пять тысяч серебряных марок?

– Определенно…

– Десять тысяч? Двадцать? Или мы должны спросить, во сколько нам обойдется оборона, если император нападет? Потому что, если мы не заплатим, он нападет.

Встает Гилберт Маршал, граф Пембрук:

– Ваша Милость, не забывайте: ваша власть зависит от повиновения баронов. Мы не примем нового повышения налогов. Куда ушли деньги, что вы взяли с нас недавно? Разве они не предназначались на оплату приданого императрицы?

– Потрачены на свадьбу короля с иностранкой и ее коронацию, не иначе, – замечает Роджер де Куинси, граф Винчестер. – Мне говорили, на пиру подали тридцать тысяч блюд.

– Это сильное преувеличение! – возвышает голос Генрих. – А насчет того, что моя королева – «иностранка», то интересно бы выяснить, у кого из вас течет в жилах только английская кровь.

– Вы должны знать, что мы уже изошли кровью, оплачивая ваши глупости, – ворчит сэр Хьюберт.

Симон де Монфор, прислонившись к дальней стене, безразлично усмехается:

– Идеи становятся глупыми, едва придет срок платить. Когда король предложил союз с Фридрихом, этот же совет поддержал его.

– Это было два года назад, – сопит граф Винчестер, – а насчет брака он мог бы посоветоваться с нами, но он отдал руку леди Изабеллы без нашего голосования.

– Я виноват в том, что императору надоело ждать? – Генрих смотрит на Монфора, словно тот, а не он сам, король. – Пока бароны размышляли, он мог жениться на ком-нибудь другом.

– Совет в таком количестве не может собираться чаще. У нас много и своих дел, – говорит Симон. – Наш король вправе принимать спешные решения без нашего утверждения. Будь советников меньше – тогда другое дело.

Дав Генриху повод созвать Совет Двенадцати, Монфор удаляется в тень, и все о нем забывают, кроме Элеоноры. Ее золовка права: он действительно необычайно красив. Только глаза нарушают совершенство – не столько их разрез или цвет, сколько выражение. В них таится что-то жесткое, черствое. Холодное.

Генрих объявляет имена тех, кого он выбрал для совета, бароны безмолвствуют. Граф Винчестер не попал в список, нет и Гилберта Маршала, и Хьюберта де Бурга. Генрих выбрал тех, кто полностью его поддерживает, – во главе с дядей Гийомом.

Как только он доходит до конца списка, Роджер де Куинси начинает вопить:

– Королевское высокомерие не знает границ! Сначала он навязал нам королеву-иностранку без приданого и земель, а теперь ставит ее дядю-иностранца выше нас!

– Сэр Роджер! – ревет Генрих. – Мы посадим вас в тюрьму за повторное оскорбление королевы. А что касается ее дяди, Гийом Савойский хорошо послужил нам.

– Он уговорил вас нарушить клятву жениться на Жанне де Понтьё и наплевать на последствия! – выкрикивает граф Кент. – А взамен подсунул дочь обедневшего иностранца, не имеющего ни власти, ни влияния, чтобы принести пользу Англии.

– Теперь же мы слышим, что вы отдали на его попечение Ричмонд, – добавляет граф Винчестер. – Любой из нас мог сослужить вам такую службу. Но мы недостаточно экзотичны, всего лишь англичане.

Элеонора больше не может сдерживать себя:

– Скажите, сэр Роджер, вы когда-нибудь проводили время в императорском дворце? Как часто вы обедаете с папой? Вы можете явиться без предупреждения ко французскому двору и тотчас получить аудиенцию у короля?

Роджер скрипит зубами:

– Французские короли вторгались в наши границы и отбирали у нас земли наших отцов. Не представляю, почему мы должны питать к ним почтение.

– У вас не хватает воображения – вот почему вам нужно предводительство моего дяди. У него больше опыта в межгосударственных делах. И больше идей, как усилить влияние Англии, – больше, чем у всех здесь сидящих, вместе взятых.

– А его верность? Кому он предан? Англии или Савойе? – слышится голос графа Пембрука.

– Ваша сестра – королева Франции, – вставляет граф Кент. – Чьим интересам преданы вы, о королева?

У Элеоноры к лицу прихлынул жар:

– Я предана и всегда буду предана моему мужу.

– Хватит! – кричит Генрих.

Он соскакивает с трона, схватившись за рукоять меча, словно готовый силой проложить себе дорогу к двери. В его диком взгляде видно отчаяние, как у затравленного зверя. Снова вперед выступает Симон де Монфор, в самую гущу схватки. Он кланяется Генриху и Элеоноре, потом баронам, чье возбуждение ничуть не утихло от крика короля.

– Господа. Мой король и королева. – Он целует перстень Элеоноры, от чего по ее руке до плеча пробегает дрожь. – Не каждому так повезло – родиться в Англии. – Его голос звенит над головами, успокаивая всех. – Как вам известно, я родом из Франции. Да, наша королева и ее дядя прибыли к нам издалека. Но я, полагаю, выражу наше общее чувство, если скажу, что, когда мы впервые увидели зелень английских пастбищ и вереницы холмов, этот чудесный остров покорил наши сердца. Мы все англичане, как будто родились здесь, – а на самом деле даже больше, поскольку сами выбрали эту страну себе домом, а не получили случайно при рождении.

– Хорошо сказано, – соглашается Гилберт Маршал.

– Свадьба и церемония коронации, на которых мы имели удовольствие присутствовать, – да, monsieurs, огромное удовольствие, – были необходимы, чтобы продемонстрировать мощь Англии. Уверяю вас: Франция следила за нами. Белая Королева наблюдает за всем, что мы делаем. В тот момент, когда она решит, что мы слабы, – бац! – Он ударяет кулаком по ладони. – Она как змея, свернувшаяся в траве у ног Англии и готовая в любой момент ужалить. Король мудро продемонстрировал этими празднествами наше богатство. Теперь весь мир трепещет перед английским великолепием – а подданные короля, получившие праздник и угощение, не скоро забудут его щедрость. Единая Англия – это сильная Англия.

Элеонора видит, что настал ее черед, и в том же духе продолжает:

– Если Англия не сможет собрать приданое, обе-щанное императору, об этом узнают все. Господа, мы должны дать, чтобы получить. Если мы хотим почета и славы, подобающих самой могучей державе в мире, – если мы хотим быть такой державой, – нам следует заплатить настоящую цену. Можем мы себе это позволить? Но лучше обдумать другой вопрос: можем ли мы себе позволить не заплатить?

Она никогда не могла сравниться в красноречии с Марго, никогда не была так сообразительна и бойка на язык. Но сегодня нашла свой голос – и поняла наконец важность всех тех проклятых уроков риторики. Бароны соглашаются – небольшим перевесом голосов, но соглашаются – поднять налог для своих фригольдеров еще раз и больше никогда не вспоминать про «иностранцев».

Однако, когда в помещение входит дядя, она замечает устремленные на него мрачные взгляды. Бароны еще не осознали его ценности для них – то есть для Англии. Живя на острове, они забыли, что являются частью остального мира. Они не видят дальше своего кошелька. Англия никогда не вернет былой славы, если возобладает такая узколобость.

Элеонора обнимает дядю, ей хочется защитить его от едких замечаний.

– Не слушай ты их, – шепчет она. – Они же как дети: спорят, кто англичанин, а кто нет.

– Приберегите этот совет для себя, моя госпожа, – усмехается он. – Держи нос выше, дорогая! Подумай о том, чего мы сегодня добились. Я стал главой королевского совета. А ты узнала, кто из баронов тебе друг, а кто нет.

– Да. Все они меня презирают, кроме Монфора.

– А какой великолепный защитник для тебя! Твой маленький подарок ему вернулся к тебе сторицей. Но если хочешь содействовать успеху мужа, нужно иметь при дворе больше сторонников. Что скажешь о самом богатом и могущественном из них, который сегодня не проронил ни единого слова? – Он кивает в сторону брата Генриха, белокурого широкоплечего мужчины в роскошном, как всегда, наряде – красном камзоле и горностаевой мантии. – Ричард Корнуоллский собрал денег и земель больше почти любого из ныне живущих. Многие говорят, что он, а не Генрих, лучше всего подходит, чтобы править Англией. И насколько я слышал, Ричард с этим согласен.

– Это измена! Я бы лучше обезглавила его, чем дружить с ним.

– Твой муж считает иначе.

И Элеонора знает, что это правда. Как Ричард ни высокомерен, как ни жаден, он единственный брат Генриха.

– Он может создать королю трудности. И их отношения далеки от совершенства. В прошлом они страшно ссорились.

– Препирательства братьев? – пожимает плечами Элеонора. – Ничего тут не поделаешь.

– Насколько я помню, ты со своими сестрами почти не ссорилась. Особенно с Маргаритой. Ты лучше всех должна знать, как пригладить взъерошенные перья соперничества.

Из другого конца зала Ричард замечает, что она смотрит на него. Поймав его взгляд, королева манит к себе Маргарет Бисет, служанку, и что-то ей говорит. Затем, приподняв юбку, поворачивается и уходит из зала.

– Куда ты, девочка?

– В свои покои. Я вызвала к себе Ричарда Корнуоллского, и он должен сейчас прийти. Такова воля королевы. – Она понижает голос: – Если он действительно так самоуверен, как ты говоришь, то у него есть много что сказать о сегодняшнем собрании. И я выслушаю все с огромным интересом.