Вы здесь

Франсуа и Мальвази. II том. Часть II …И Медные Трубы (Анри Коломон)

Часть II …И Медные Трубы

Глава XXIII. Впереди Сицилия!

«Ореол» выходил из пролива между островами Леванцо и Фавиньяна, меняя галсы и уклоняясь от встречи с полосой побережья, занявшего весь горизонт. Впереди была Сицилия, долгожданная и заманчивая, после месяцев тюремных стен, недель плавания и наконец после прошедшей штормовой ночи, казалось выжавшей последние силы.

Но вот настало утро и засветило яркое солнце, как последний из самых хворых выбрался на свет, и палуба оказалась заполненной людьми. Особым ничем не оставалось заниматься, как продуваться на ветерку, выгоняя из себя последние остатки хвори и просветлять голову приятными просторными видами небесной голубизны, уляпанной плывущими облаками, с синевой моря, которую нельзя было назвать бескрайней. Подзорные приборы гуляли из рук в руки и зрители развлекались тем что разглядывали из них близлежащие острова, к которым они были пока наиболее близки.

Меловые холмы и белые хижины селений крестьянских ли, просто пастушечьих /?/…быстро надоели; они плыли вперед, и их манила к себе другая, неведомая и загадочная земля, лежавшая впереди и близкая тем, что находившаяся под скипетром своих же французских Бурбонов. Желания встретиться с ней было хоть отбавляй и прибавлялось оно еще и тем, что мало у кого не сосало в животе. Поэтому подзорные приборы из рук в руки перекочевывали в переднюю носовую часть судна.

Наверное, каждый строил планы, что он будет делать в Палермо? Аббат Витербо выдал Франсуа всю сумму денег, каковая ему была дана от барона. Как выдал? Выдал он только на словах, на деле же чуть только аббат о них заикнулся, как был тут же назначен казначеем, и деньги ему полагалось хранить у себя. Предстояли большие расходы: на ремонт судна и постой, и все деньги которые имелись в наличие – пятьсот луидоров, предполагалось израсходовать, так что возиться с ними представлялось шевалье излишним. Куда лучше было сдать все финансовые обязанности на шею сметливого аббата и управляющего, а самому вместе со всеми предаться праздному времяпровождению по прибытии.

А Сицилийские берега уже приблизились на столько, что можно было думать о скорейшем завершении их водного пути. Правда, не так скоро оно должно было наступить, как близко уже виделось побережье. Предстояло еще пройти это побережье, выйти северней за мыс Сан-Вито, пересечь залив Кастелламмаре по прямой, оторвавшись от берега, и за горой и мысом Галло зайти в залив Золотая Раковина и Палермский порт.

Пока же они только выровняли курс параллельно побережью, которое было видно как на ладони, и просматривалось от песчаной кромки и до лысых, серых, а местами покрытых свежим травянистым покровом куч холмов, в большинстве своем слитых воедино и образовавших гряды, иногда вылезающие в самое море. Но в основном прибрежные виды представляли собой отлогие или вообще равнинные местности.

Впереди по пути, берег неожиданно выступил мысом, преграждая дорогу, отчего пришлось дать чуть влево. Вправо же в широкой и удобной гавани Франсуа высмотрел примостившийся за маяком по берегу городок, довольно аккуратный на вид, или то, что от него могло быть видно. Можно было разглядеть даже причалы!

Шевалье побежал с подзорной трубой к де Фретте и, подав ее, указал на свое открытие. Капитан вытянул трубу, присмотрелся…

– Это Трапани. Но мы здесь не будем останавливаться. Если уж в Палермо, так сразу в Палермо, и чем быстрее, тем лучше. Состояние нашего «Ореола» мне, честно говоря, внушает опасение.

– Но раз так, сколько еще осталось до Палермо?

– К завтрашнему обязательно будем.

– Но сегодня может затянуться и до ночи, ведь вы посмотрите, как мы тихо идем!

Такой прекрасный день мы превратим в день изнываний. Зачем?!

– Я с вами полностью согласен, шевалье! Терзаться желудком и нагонять таким образом аппетит действительно незачем. Ничего подобного не будет, уверяю вас. У Бертона и Экстлера еще осталось, оказывается немного мучки, и они пообещали испечь отличного хлеба. Голодными мы не останемся и заодно доставим радость аббату Витербо.

Франсуа весь превратился в недоумение.

– Проведем достойно постный день! Видите ли почему я не хочу приставать в Трапани, там мы непременно застрянем до следующего дня и в Палермо прибудем только завтра. Это раз. А второе за что я опасаюсь, это то, что «Ореол» может остаться там навсегда. Лишние сутки он на воде навряд ли выдержит. Я осматривал дно – как будто на мели качались. Сочиться вода не понять откуда. По-видимому с остовом что-то. Килевая качка какая была! Одна лошадь ногу сломала.

…А до Палермо дойдем…/ говорил, зевая /. На верфи наладят наш кораблик. Я даже постараюсь уговорить городские власти произвести ремонт за собственный счет из союзнических соображений. К тому же наверное после стольких… людей будет не загнать обратно, захочется проделать тот же путь посуху. А это уверяю вас опасно. Надо сохранить людей.

Между тем бриг «Ореол» продолжал идти ровным, мерным движением совсем не оправдывая о себе мнение, каковое о нем сложилось у капитана. И вскоре мыс был оставлен далеко позади. Побережье по главную сторону тянулось так близко, что на плешах холмов были видны тени откидываемые облаками. Полоса берега была на редкость прямолинейной, хотя за ней прибавилось холмов и чем дальше, ландшафт стал переходить в гористый. Но долина реки прервала сие начинание. Зато через нее можно было просмотреть на внутренние сицилийские горы.

Через час как ожидалось испекли и начали выносить горячий хлеб. То не могло считаться постом! Хлеб был настолько желанным и вкусным, что доставил пиршеское удовольствие. Ни одно самое что ни на есть гурманное блюдо полусытому человеку не может доставить столько удовольствий как ломтик горячего рыхлого хлеба, отщипнутый голодным, обессиливающим от голода человеком.

Хлебцы давались на целый день, но никто растягивать не собирался, да и не смог бы, когда поджаристые корочки таяли во рту.

Неожиданное и неприятное известие прервало удовольствие и заставило людей с тревогой забеспокоиться о своих жизнях. С трюма прибежали два матроса крича во всеуслышанье и сильно раздражая нервы.

– Вода!! Вода!!

Прежде чем идти смотреть капитан де Фретте дал рулевому четкий и ясный приказ: разворачивать корабль и идти прямо на берег, садиться на прибрежную мель.

Франсуа перехватил у капитана подзорную трубу взглянул на побережье.

До него было мили четыре – три, и не ясно еще успеют ли они до него!?

Боцман Тендор засвистал в свою трубочку, собирая моряков идти к вантам откачивать воду. Это обстоятельство немного успокоило взволновавшегося шевалье Д’Обюссона. Другое что успокаивало его в данной ситуации – это светло-голубая поверхность моря возле берега и светлые пятна невдалеке, что означало мель и посадка на такие песчаные мели ожидалась более чем мягкой. Высадиться на берег осталось бы приятным времяпрепровождением.

Видно течь оказалась серьезней чем о ней думал де Фретте, из конюшенного трюма стали выводить лошадей, разбредшихся по нижней палубе и наследивших своими грязными мокрыми ногами. Конец плавания превращался в бардак. Добавилось тревоги. Огни святого Эльма, как уже стало всем известно предвещают неблагоприятное.

В каюты никто уходить не хотел, там было влажно и душно и посему на палубе образовалось настоящее столпотворение. Устав находиться в нем Франсуа ушел к капитану в трюм, где он управлял спасительными работами. То что он там застал крайне понравилось Франсуа. Течь, а точнее прощелина от нее была основательно заделана, и последняя вода выкачивалась помпами наружу. Лежали мерзкие мокрые тела крыс, как будто пахнущие. Исхудалых, замученных лошадей снова стали заводить в ненавистное им место.

Выйдя на прежнее место у руля, капитан де Фретте отдал приказ разворачиваться прежним курсом. Шевалье д’Обюссону окончательно пришлось расстаться с мыслью высадиться на берегу, и проехаться по очень интересующей его местности… Он даже заставил себя смолчать над предложением: основной части людей не имеющей никакого отношения к морскому делу высадиться все-таки на берег, а остальная часть доведет корабль без них. Меньше риска на случай если «Ореол» не дотянет, затонет загодя.

К берегу они теперь оказались еще ближе и после случившегося так и продолжали держаться. Виды за побережьем становились все более всхолмленные и гористые. Прошел час, другой, медленного пути с однообразно меняющимися местностями. От них и от самого плавания, порядком затянувшегося, можно было устать, если бы не свойство человеческой натуры находить себе массовые занятия – Бажоль, де Гассе и де Ферран с одной стороны повели нешуточный бой на шпагах против де Эльяна, де Сент-Люка и д’Олона.

Франсуа так же был не прочь размахать руку, но с места на борту не слезал, а, облокотившись на крепежный шест, оставшийся от предохранительных сеток, продолжал созерцательно и задумчиво вглядываться в искрящуюся на солнце воду.…За прошедшее время раздумий Франсуа о многом решил и сейчас ясно смотрел на вещи, которые ожидались в самом скором времени…

– Скажите, капитан, – обратился Франсуа к нему, – Что мы сейчас проходим?

– Горы, что вы видите.…Это уже начинается гористый Сен-Вито, дальше мыс и за ним залив Кастелламмаре.

Сен-Вито… что-то известное и знакомое почудилось ему в этом названии. Совсем невдалеке проплывал удивительно пологий голый песчаный берег, редкая растительность, разработки, после которых оставались кучи щебня, кажется мрамора. Особенно много мраморных копий было на просторной ровной низменности, которая была совсем небольшой и за которой сразу начиналась высокая и отлогая гора, видевшаяся еще издали. Ее Франсуа принял сначала за мысовую, но потом понял, что самообманывался. Своим массивным величественным телом она закрывала другие такие же горы, но помельче, по сути дела являвшиеся холмами-отрогами. Закрывался ею и обзор дальнейшего побережья от чего ошибочное впечатление складывалось даже тогда, когда та гора открылась полностью.

Но побережье тянулось и далее. Под склоном горки Франсуа явственно различил угловатое готическое тело серой церкви, и селение, разместившееся возле, там и сям, жители которого занимались исключительно разработкой каменоломен, если судить по тому что совсем не было видно рыбацких лодок.

Небо затянулось матовой пеленой, но очень скоро уступило место кучевым облакам, создавшим впечатление преддождливой погоды… главным образом из-за того, что свет шедший от них носил в себе оранжевый оттенок.

Внутренние горы полуострова Сен-Вито не были такими уж несуразными, но в тот момент, когда Франсуа д’Обюссон в подзорную трубу увидел мыс возникла обратная ситуация что возникла с горой. Слишком сильно бриг «Ореол» жался к берегу, что невозможно было определить будет ли продолжение?

«Ореол» медленно огибал полуостров и мыс Сен-Вито. Сам мыс уже ясно просматривался, и был-то он всего лишь основанием горы, гребнем спускавшейся в море. Из-за края открывалось бескрайнее водное пространство, а де Фретте дал команду: два румба вправо, что значило еще ближе прижаться к опасному скалистому берегу.

– Зачем так мельчить?! – невыдержанно вскричал шевалье д’Обюссон, когда услышал слова капитана. Получилось, что он чуть ли не перебил его. Де Фретте не закончил давать команды, и оставив реплику шевалье без ответа, крикнул вахтенному залазить на самую вершину мачты: по расцветке поверхности смотреть где мелкие места.

Бриг «Ореол» теперь шел самым берегом. Находясь на самом носу капитан зорко высматривал видимую из-за мыса часть моря. Де Фретте ощущал нехорошие предчувствия, не покидавшие его все время. Послал Армана справиться о состоянии днища.

Франсуа вспомнил что ему не ответили. Сейчас это показалось в крайне острых тонах. Он может быть очень невыдержанно вставил свой вопрос / сейчас эта ошибка воспринималась болезненно /, а де Фретте, давая понять невниманием, даже не взглянул в его сторону, ставя на место выскочки. Хамское отмалчивание капитана, после установившейся близости отношений, после того что он дважды должен быть ему благодарен за то что свободен, уязвляло Франсуа до глубины души. Сцена повторялась в памяти раз за разом, все более коробя душу. Он чувствовал и обиду за ничем не вызванное к себе грубое пренебрежительное отношение, и распалялся от ответной злости, что готов был требовать отчета. Но удовольствовался тем, что затаил обиду и при случае намеревался дать понять что он не из тех простаков с которыми можно и хорошо, и резко пренебрегать вежливым отношением с ним. Этим фетишный капитан только унизил себя в глазах одного из тех, которые, по сути, и являются ведущими всех дел, и от которых здесь все зависит.

Бриг «Ореол» выходил из-за мыса, резко огибая его наводную часть. Замеры глубины производились постоянно. Но не это отвлекало и обратило внимание Франсуа. Стала видной другая подсолнечная сторона. Из-за яркого света казалось не волны разбиваются о скалы полуострова, а жидкое золото. Такой виделась вся прибрежная полоса прибоя небольшого залива прорезающего окончание Сен-Вито. Отсюда, от мыса был виден другой рукав берега, отделяющий его от следующего, несравненно большего и омывающего полуостров с восточного края залива Кастелламмаре.

К носу корабля подошли посмотреть на развертывающуюся панораму несколько человек, в том числе и доктор д’Оровилл, который попросил у капитана его подзорный прибор, осмотреть впечатляющее побережье. В просьбе было трудно отказать и на время де Фретте оказался в трудном для себя положении, как без глаз. Франсуа продолжал смотреть в свою подзорную трубу, как они обходили одинокий мысовый утес, оставляя его по правую сторону и медленно устремляясь в залив.

Доктор д’Оровилл не спешил отрывать от себя удовольствие и капитан де Фретте видя такое дело попросил трубу у него, Франсуа.

Отдавать с готовностью сразу ему не хотелось, и посему прежде неспеша он обвел невооруженным взглядом вокруг.

– Сейчас, посмотрю вот только, что там за точка…

Взгляды присутствующих обратились на него. Нервозность передалась всем окружающим, холодком прокатившись по их душам.

– Что там, да говорите же!!

Глава XXIV. «Арчибальд»

Линкор англичан выходил из-за скалистого края рукава побережья и казалось при всем усилии гребных бортов, вспенивающих воду устремлялся им навстречу. Де Фретте чувствуя неладное бросился за подзорной трубой и почти вырвал ее из рук. Трубный гортанный звук вырвался из его груди. Руки беспомощно опустились, задев о край бочки, на которой, как на столе, лежали разные карты. Его предчувствия сбылись, он почти вопросительно взглянул на Франсуа, уже успевшего прийти в себя. Обретя свою обычную невозмутимость шевалье д’Обюссон спокойно перевел взгляд в сторону гористого побережья.

– Что вы еще придумаете? – укоризненно пошутил капитан относительно хода мыслей ангела-спасителя. Сразу за мысом берег обрывался и уходил глубоко вовнутрь залива, образуя на Сен-Вито своеобразный маленький полуостров. Даже если на миг представить, что длинный бриг «Ореол» сможет пристать и люди каким-либо образом умудрятся преодолеть разбивающие о прибой волны, не каждому преодолимые, и даже если быстро, до подхода «Арчибальда», то даже в этом случае выброшенный англичанами десант отрежет их на этом клочке земли и выловит.

Назад пути уже не было, хотя там имелись примеченные удобные для пристания участки берега. Успеть до них навряд ли представлялось возможным, как никак, течение вело «Ореол» вперед и против него у ветра даже греблей невозможно было противостоять. Уходить в море не было перспектив, бриг казался тихоходным в спокойную погоду.

Людям стоявшим в оторопении, излишне было объяснять всю безысходность положения в котором они неожиданно оказались. Оно представлялось фатально безысходным, и конец виделся близким.

Доктор д’Оровилл последовал своей догадке. Оказавшись у левого борта он начал просматривать линию горизонта. Через несколько мгновений обратно по курсу им был обнаружен фрегат «Запад», правда с некоторыми но. Но и в этом случае это уже было не страшно. Море оставалось для них закрытым. Тянулось время когда никто не знал что делать. Де Фретте не мог заставить себя собраться мыслями.

Итак, пока они шли навстречу линкору «Арчибальд», отжимавшему их в залив. Шевалье д’Обюссона передернуло от самой этой мысли.

– Заворачивать, капитан! Нужно заворачивать к берегу, и там будь что будет. Нам нельзя так сдаваться, не забывайте у нас граф!…

Высадиться любой ценой, попытаться уйти, или запрятать графа д’Олона, но не отдать его в руки англичан, по отношению к которым он предатель / со своим д’Олоновским размахом и нахальством /, и которого по всей видимости ждет участь за неимением виселицы, быть расстрелянным. У Франсуа сердце сжалось, когда он о том подумал, что станется с их горячо любимым графом; стал искать его глазами, но д’Олона не было среди них, он еще даже ни о чем не подозревал.

Разобрались что делать довольно быстро, стоило капитану подать команду, Д’Обюссон, де Эльян и де Гассе побежали собирать людей за весла, какие еще оставались, дабы не сидеть сложа руки, и хоть как-то ускорить ход брига. Долго собирать встревоженных французских кавалеристов не пришлось, они, как по тревоге вскакивают на коня, споро разобрались по веслам, и принялись более чем добросовестно грести, выдерживая неимоверный такт команд, вкладывая все силы.

Кричать команды принялся д’Олон, не довольный медленностью, с какой это делалось. С его громким басовитым голосом это получалось довольно хорошо. А при его недюжинной силе он мог в то же время и гребсти в одиночку целым веслом, и увеличивать такт, сообразуясь со взмахами своего весла. Баскет поднес ему удобную опору для сидения. Оставшиеся не у дел так же подтаскивали гребцам сиденья, готовые в любую минуту заменить выбившихся из сил. Но и с опорой под собой налегать на весла представлялось крайне неудобно, потому что весла были ничто иное как грубые необработанные доски, и ходили они свободно в малопригодных для этого вырезах, впопыхах вложенных без всякой привязи.

В то время как части французов снова пришлось вспомнить опостылевшие им позы, снова почувствовать отчаянно-опасливое состояние, и безысходное положение загнанных, де Фретте мучился поболее остальных, муки его были душевного плана. С острой болью он воспринял тот факт, что на линкоре «Арчибальд» разгадали их намерения, а значит его.

Бриг «Ореол» уходил от берега незаметно при этом заворачивая, так что получалось первое время они шли на сближение, потом был резкий маневр в сторону выхода из залива, но недолгий. Другим резким маневром опять на обозрение был подставлен правый батарейный борт, на котором возились артиллеристы ставя пятую мортиру обратно в свое гнездо. Был произведен предупредительный выстрел.

Воевать с линкором на бриге «Ореол» никто не собирался, не прошел бы номер и с тараном, снаряды прежде разнесли бы в щепки, но по идее английскому кораблю стоило все же прежде идти по прямой занять середину, залива, заперев таким образом выход на простор, прижав к берегу военный корабль французов, которому доводилось разить британские. Но «Арчибальд» не воспользовался этой предосторожностью и так же стал углубляться по своему краю залива в сторону куда шел «Ореол», с расчетом на время.

У французского корабля еще оставалось время вывернуться на не занимаемую середину, но «Ореол» шел прямо в свою западню. Мечте капитана довести свой корабль не суждено было сбыться. По его приказу матросы полезли на мачты, убирать ненужные паруса оставляя лишь косые, те которые могли хоть как-то использовать силы ветра с закрытого запада. Бриг «Ореол» при всем усилии своих гребных бортов шел параллельно скалистому берегу, из которого частенько торчали глыбы камня иной раз отстоящие от него на значительном расстоянии. Де Фретте же рассматривал полосу побережья вдали, казалось всю состоящую из каменистых сходов отрогов.

Взади, запыхавшись, подошел шевалье д’Обюссон, еле внятно выговорив свой вопрос:

– Как наши дела?!

– Неважны. Взгляните на старого знакомого.

Франсуа взял то, что ему протягивал де Фретте и перейдя ближе к левому борту взглянул на объект, видимый без затруднений и простым глазом.

«Арчибальд» заметно приблизился. На открытом для обозрения капитанском мостике стояли лорд Уилтон и граф Стенхоуп, получивший свой титул за командование военной операцией и успешное взятие Маона.

Единственное, что могло радовать в складывающейся ситуации это только то, что англичане никак не ожидали от них весел и великолепная западня затягивалась во времени. Прошло уже более получаса. А они казалось выскочили из-за мыса прямо на поджидавшего из-за него и за ним прятавшегося.

Д«Обюссон перешел к осмотру волнительно интересовавшего его побережья, но прежде осведомился у капитана, не нужна ли подзорная труба ему? Не нужна… Де Фретте не собирался более заглядывать вперед, рассчитывая на удачу найти пологий песчаный берег с изумрудной водой, как главным нужным показателем. В его намерения входило как можно быстрее найти подходящее место чтобы удачно выброситься хоть на камни. Что за судьба у «Ореола», не таран так на камни.

Чтобы осматривать берег не требовалось ничего кроме зоркого опытного глаза, определять то насколько сократилось расстояние между ними и «Арчибальдом» было возможно только простым глазом. Оно почти оставалось таким же. Но если бы при встрече они начали совершать разворот, не проскочили бы, то приближение сделалось бы самым критическим. А так они хоть и заходили в западню сами, но затягивали время и ловили свою удачу в спасительном месте пристанища. Нужно было посмотреть, если ветер был в их пользу, то стоило хоть немного поотрываться с тем чтобы выиграть время на отрыве для высадки. Так и проделали в течении очень долгого времени многих несчитанных часов, во время которых всячески подготавливались к высадке в самых разных условиях.

Арман беспрестанно бросал лот, делая замеры глубины. Впереди вырисовывались контуры гор продольного берега и ослепительно яркий прибой. До него они не успевали. Если не высадится сейчас, высадка будет вестись под обстрелом с подоспевшего линкора. Шевалье д’Обюссон, судя по его поведению что-то высмотрел, даже присев к борту. Де Фретте посмотрел в сторону «Арчибальда»…две мили, не более двух миль оставалось между ними вдруг неожиданно сталось с изменением ветра. Они не успевали, они решительно ничего не успевали! Не надо было расставаться в пользу чужого любопытства с подзорной трубой ни на секунду.

Берег шел такой как и всегда, сплошные нагромождения поросшие лишь кое-где жалкими малозаметными покровами зеленой растительности. Приходилось выбирать не только прибрежное дно, но так же и дальнейший путь за ним вглубь чтобы проглядывался, по расчетам должный пролегать до противоположного берега клочка суши маленького полуострова, который они почти обплыли. Тот берег послужил бы хорошим путем, являясь пологим и предположительно дорожным, каким они его видели на многих протяжениях. Наудачу капитан де Фретте решил пристать к берегу сейчас же.

– Полный разворот на право! Кончай грести!

– Не-т! Нет, капитан, ни в коем случае! Только полный вперед! Я вижу патрульный баркас. Они указывают нам куда нужно плыть!

– Бросьте вы, обращать внимание на рыбацкие лодки!

– Это вооруженные люди! Они понимают в чем дело и явно заинтересованны нами!

– Это англичане; еще бы им не интересоваться нами. Они указывают нам сдаваться им, – потише произнес де Фретте, чтобы не вызвать невольного хохота-насмешки над ним. Шутка однако показалась резонной и еще более укрепила капитана де Фретте в решении выброситься на берег сейчас же.

– Навряд ли англичане успели навербовать себе итальянцев! Зачем? Это чистокровные итальянцы. Я вижу их загорелые лица!

– Таможенники!… / в поднявшийся хохот Франсуа расхохотался больше всех /. Какого черта они могут нам помочь?! Полный направо!

– Стоп! Прекратить разворот! Нам следует узнать на что они показывают. До них меньше полумили!

К тому моменту когда д’Обюссон кончил самовольно приказывать и голос его смолк, почувствовалось что де Фретте ругнулся:

– Черт возьми!…

– Что? Вы что-то сказали?

– Ничего, так!

– Определенно я слышал вы чем-то недовольны?

– Я не доволен тем, что кораблем управляет не капитан!… Я понимаю что у нас полувоенное общество со случайным общим интересом, но давайте тогда быть хотя бы серьёзными людьми и мальчишество, один раз прокатившее в силу обстоятельств, я так понял по соответствующему отношению к нам, показавшихся действительно пожелавших подороже продать свой подвиг и потому принявшихся улепётывать подставленным задом. Только бы неопасным разрушением его они смогли бы увязать нас, но совершили неверный манёвр и подставились под огонь в упор по снастям и не получив также само увильнувшее позаду же судно. Уточняю, как некоторым могло показаться, мы не проходили борт о борт, но отвильнули резко в сторону и ушли от обстрела. Цапнули довольно удачно и отскочили от траекторий поражений. Это я отвечаю обещанно на заданный прежде вопрос. Интересно конечно будет их на баркасе послушать, что они скажут, но поймите и вы, через эти пол мили, да после того как мы их выслушаем нас уже отстреливать начнут. И чем тогда сможет нам помочь эта шлюпка?! Что бы они не сказали сейчас когда начнут долетать чугунные ядра всё сказанное будет сметено этим! Что бы они не сказали! На чтобы они не указали!

– Капитан, но вы взгляните только / протянул подзорную трубу /.

Но доктор д’Оровилл, который из-за контрастности видов ни черта не понимал того что он видит, успел вернуть де Фретте свой прибор.

– Ах, шельма, как заразительно махает, – говорил капитан, осматривая лодку с четырьмя гребцами и высоко стоящего на носу итальянца, экспансивно жестикулировавшего в сторону, куда он не преминул взглянуть.

– Я вижу там пристань, ей-богу я вижу там отличную пристань, внутри скалы! – говорил Франсуа ликующим голосом.

Но де Фретте ничего не видел, там все было в скалах. Волнение не давало сосредоточиться, а спрашивать где, у седоватого капитана не давало самолюбие. Оставалось понадеяться на то, что хваткая молодость в лице шевалье права.

Д«Обюссон однако имел некоторые сомнения относительно того, что он видит. Его взгляд выхватил в каменном лабиринте площадку, сходную с тем за что он ее выдал, но возможно ли туда пристать? – вот в чем был вопрос для взявшего на себя большую ответственность Франсуа. Сейчас и ему перестало быть все предельно ясным. Замучили вопросы о потере расстояния, и самый основной: можно ли подойти к той пристани. Изрезанность берега продолжала оставаться для него загадкой. То не был еще самый угол залива, но виделось все как будто вдоль, и вперед на самом краю выступала массивная горка из-за которой на веслах выплыла лодка, и неясно между ней ли, или в непролазном тупике находилась пристань. Хотя точно можно было установить имеющуюся там кромку воды. Но что возможно для лодки, то нет для брига.

Уставшие гребцы сменились, заместо сломавшейся поставили новую доску слегка обтесанную на конце. С новыми силами прибавилось ходу. Капитан де Фретте, давно подозревавший что ветерок, который он чувствует, поддувает в спину, наслюнил палец. Последовавший затем приказ гласил поднять все пять ярусов прямоугольных парусов.

Чем ближе бриг «Ореол» подходил к патрульной лодке тем более прояснялась картина. Горка оказалась горой окруженной со всех сторон водой – то есть островом, находящемся на значительном удалении от скалистого берега, где и была вырублена широчайшая площадка, к которой без сомнения можно было пристать. Но можно ли с нее было выбраться? —задал Франсуа сам себе вопрос. Однозначно – можно, раз махали, и раз пристань была твореньем рук человеческих. Не в самом же деле ее вырубили англичане для западни… У него хватало внутренних сил шутить, самым наидурнейшим образом, какой возможен в самое ответственное время с мелкой дрожью в теле, может не бываемой, но внутренне ощущаемой. Капитану же де Фретте было не до дурости в голове, дистанция которая поминутно сокращаясь, сейчас немногим превышала милю из-за неожиданно возникшей мысли сократилась еще на расстояние пушечного выстрела!? Линкор «Арчибальд» сближаясь уже вынужден был несколько повернуться к ним бортом, но все равно был виден мощный киль линейного судна разрезающий водную поверхность, создавая при этом бурливые волны, расходящиеся по обе стороны.

Предпочтительнее было наблюдать за «Арчибальдом» простым глазом, де Фретте насмотрелся сегодня до боли в глазах, изучив кажется досконально, но и так он был прекрасно виден со всеми шестью или семью ярусами белых парусов.

Ветер перестал надувать паруса, но не затих, а изменчиво задул супротив. Как не незаметно произошла сия манипуляция она отразилась на скорости и состоянии парусов. Их пришлось опять убрать. Как пригодились весла, когда-то из досок выдуманные шевалье Франсуа, он себе представить не мог, находясь все время в азарте погони! Единственное что двигало ореольцев к спасению, это они сами!

Очень хорошо было уже видно кормчего на лодке, продолжавшего стоять, но уставшего махать. Четыре гребца, сидевших в лодке, продолжали грести в направлении к ним, рискуя оказаться выставившимися перед линкором.

Рулевой без приказки капитана стал легко заворачивать вправо, дабы зайти в пролив между островком и выгибающимся берегом. Патрульная лодка итальянцев развернулась носом по курсу брига и развивая ход стала сближаться с траекторией прохождения «Ореола». В какое-то время они сблизились настолько, что с лодки за борт корабля перекинули конец веревки, его подхватили сразу несколько человек. Гребцы по левому борту остановились, считая что лодку должно снести на их весла, но этого не произошло. Как только конец веревки был закреплен с легким отклонением от перпендикулярности к борту, она повела лодку за собой. Таким то довеском оказался очень недоволен д’Олон, гаркнувший на гребцов: не зевать! Но остальные собравшиеся с большим интересом прислушивались, а все больше присматривались к тому что им говорит или спрашивает итальянец. Некоторые слова были удивительно сходны, но безудержный поток слов заглушил проблески понимания. Так и не было понятно, что он к ним имеет, или от них хочет. Д’Олон немного понимал по-итальянски, но все свои лингвистские способности затратил на родной французский, на котором предлагал перерубить веревку и ее концом заткнуть надоеде глотку. Непонятно почему граф так ополчился когда все живейше интересовались?…может быть потому что в самом начале услышали слово пароль, и принимая прежде прозвучавшую шутку за чистую монету, а их за таможенников, приставших к ним в самое неподходящее время с самыми идиотскими вниманиями, не желал иметь с ними дела, а на буксировку тратиться потенциями.

Как знаток английской артиллерии д’Олон / плавал на линкоре / в своей нервозности оказался на высоте, совсем вблизи разорвался выстрел дальнобойной гаубицы. С верхней батареи. Опасениям, вызывавшим тревогу суждено было сбыться, не доходя до прикрытия острова-горы три ядра с большим они подпали под обстрел, но самое страшное ожидалось как раз по выходе из-за нее, вернее когда гору должен был обогнуть «Арчибальд». Он уже сейчас устремился на разворот оставляя за собой ярды, словно прыжки. Об этом думал д’Обюссон, когда заметил что аббата Витербо поблизости нет. Бросив подзорную трубу на поверхность бочки и перекинувшись с капитаном де Фретте парой слов, подошел к борту.

– Чио!…инглэзе бастименто!

– Кабише!…

Франсуа так же невтерпеж было слышать долгую пространную речь, но послать его на все четыре стороны не хватало моральных сил, слишком бесстрашно и сознательно себя вел итальянец, гортанным и тенорным голосом с выразительной хрипотцой выспрашивая у них пароль, а так же предлагавшимся в лоцманы.

– Сейчас я ему напишу пароль! – говорил де Фретте когда узнал в чем дело. Он оторвал от карты полоску, принявшись на ней писать находившимся возле грифелем.

Прогремел второй выстрел, сделав небольшой недолет, попадать было необязательно. «Арчибальд» едва ли не перестреливал французский бриг на подходе к причалу, и самое главное было то, что линкор отвернулся батарейным бортом, но все равно был виден, пока обозрение еще не закрывалось надвигавшейся как тень горой. Франсуа охватила усталая успокоенность, в какой-то степени вызванная обреченностью; обреченностью даже самой быстрейшей высадки, если они успеют причалить… и он вздрогнул, заметив краем глаза темное массивное тело подобранной с краев горы-острова имеющей правильную шапковидную форму.

Де Фретте свернул написанное в несколько раз; подойдя к борту швырнул записку написанную на испанском, как выяснилось потом… свой приговор.

К удивлению собравшихся итальянец читать ее не стал, а только бережно заложил в нагрудный карман куртки и… попросил жестом руки отпустить конец веревки. Граф д’Олон, которому они мешали гребсти, махом это сделал, не приводя однако в исполнение угрозы подергать за веревку, так чтобы лодка перевернулась вместе с ними вверх дном.

В том что гребцы на лодке сразу завернули ее в сторону горы ничего удивительного само по себе не было, но само то, с какой служивой настроенностью без всякой видимой команды они это проделывали, навело Франсуа на мысль… Кормчий сидел на носу лодки спиной к тому куда он плыл. Прежде не обращая на гору-остров никакого внимания теперь он с большим вниманием осмотрел ее. В глаза бросилась расщелина в ее теле сверху-донизу и внизу!…

– Господа. Обратите внимание! Внизу цементированная площадка!…И лестница. Это наваждение какое-то! Странное здесь место!

Именно к той площадке и направлялась лодка с итальянцами, сицилийский язык которых так никто и не разобрал… старший из которых, Франсуа заметил, самым бессовестнейшим образом пренебрегая честью посыльного, с которой он принялся выполнять взятое на себя дело доставки послания начальству, там где оно у него было, спокойно достал сложенный в несколько листок, развернул, прочитал и …выкинул, искоса глянув в их сторону. Листок ветром вернуло ему обратно, задержав на груди…

– Кстати, капитан, – спросил шевалье д’Обюссон, – Что вы написали в записке?

– Послал их к чертовой матери!

Поднявшийся хохот был перекрыт мощной артиллерийской канонадой. Линкор «Арчибальд» еще не был виден из-за тела скрывшей его горы, но стрелял казалось из-за нее! И настолько явственно близко грохотали ядерные разрывы, что впечатление складывалось: с линкора расстреливали гору в упор для острастки. Были видны пороховые дымы поднимающиеся с нее.

Огромное сожаление охватило французов в предчувствии печального конца всему их славному предприятию. Сейчас они, хоть и на некотором удалении, уходили от горы-острова на искосок к причалу в береге. Не будучи широкой, гора не могла долго закрывать собою пространство, они увидели «Арчибальд», и в тот же миг непонятный и ошеломляющий снова разразился каскад артиллерийского грохота, оглушившего растерявшихся людей. То оказывается стреляла гора с ревом двадцатикратно, тридцатикратно слившихся воедино голосов канонады. Поверхность моря покрылась всплесками разрывов, линкор «Арчибальд» резко отворачивал в сторону! Уходил из поля обстрела, как поджавший хвост щенок, невыразительно отплевываясь безполезной железной слюной в скальное. Они были действительно спасены здесь во всём и со всех сторон.

Глава XXV. Пещеры Корсарио

Пораженные видением волшебной силы, которая отвела от них неминуемую участь, как действительно волшебный сказочный восточный Сим-Сим открыл своё нутро и извергнул защитное, ореольцы со своего корабля наблюдали как медленно поднимается с поверхности горы и рассеивается белое пороховое облако дыма. Гребцы остановились в своей работе с замиранием глядя через борт на ниспосланную благодать…

Капитан де Фретте спохватился первым, приближался берег, не стоило пренебрегать им и как можно скорее использовать предоставившуюся возможность. Не нравилось ему это место, не нравилось дно, хотя глубина была порядочной. Капитан своим чутьем предчувствовал порог, за которым после таких глубин должен следовать шельф. Шевалье д’Обюссон видя как он волнуется слушая Армана, попытался успокоить:

– Я вижу у причала цементированный пол! Все указывает на то, что он постоянно используется. Да! и вот еще что. Я забыл вам сказать, итальянец говорил заходить справа. Я уж и не надеялся…

Но де Фретте не слушал, сорвавшись с места на котором стоял, побежал кричать рулевому… и вовремя! Под ногами почувствовалось как днище брига шеркнуло, протерев камни о камни, и только. Через минуту де Фретте радостно сообщил.

– Фарватер словно заказан у природы! Лоцман мне сообщает такие глубины, что я просто не перестаю удивляться. Здесь бы мог причалить даже «Арчибальд»!

Напоминание о «Арчибальде» маячившим поодаль заставило людей подумать об опасности. Положение загнанных, в котором они пребывали, не нравилось никому, как не нравилась сама эта местность, непонятная и безликая. Каждый желал поскорее достичь берега, вырваться с моря, ступить на твердую землю и поэтому планов на дальнейшее строить было не нужно, изголодавшиеся по земле люди, с вожделением ждали глазами когда они смогут на нее выбраться. А она уже приближалась. «Ореол» лавировал уже возле прибрежных камней. Все бы было хорошо в душе капитана, если б не ржание лошадей из трюма. Сейчас оно усилилось настолько, что похоже было они там тонут всем стадом. Побежали разбираться и вообще было уже пора готовиться. Перед тем как борт еще не коснулся гранитного основания собравшиеся на носу офицеры провели последнее короткое совещание.

– Друзья мои, нужно покинуть бриг, чувствует мое сердце нашему «Ореолу» пришел конец, ватерлиния пошла вниз, – со скрытой горестностью проговорил капитан, и не он один подумал о том, что так полюбившийся им за время их героического плавания «Ореол», их главный трофей, должен быть потерян потому что возиться с ним не представлялось возможным. По словам де Сент-Люка их здесь явно не за тех принимали, и чтобы не искушать провидение следовало самым скорейшим образом спасать самое дорогое – жизни и свободу. Горная артиллерия могла защитить их только с моря. А совсем вставать под защиту горы-острова с итальянцами непонятно что здесь защищающими и принимающих с паролем, независимым по духу ореольцам было обыкновенно невмоготу. Неизвестно еще как дело обернется?… Со всем этим очень туманным и непонятным. Если бы они видели испанские мундиры!…

В настоящий момент они видели более светлую цементированную площадку, вырубленную глубоко вовнутрь, от чего над ней нависали перистые глыбы вершин. Длина причала оказалась небольшой и капитан де Фретте предпринял большие старания чтобы пристать носом и серединой… левый борт перестал грести назад, скинули якорь, бриг тяжело стукнулся бортом и был придержан выкинутым концом каната к торчавшему железному набалдашнику пирса! На секунду внимание привлекли два темных пещерных входа в стене.

– Спускай нижний парус! – крикнул капитан де Фретте спускавшимся матросам, внимательно глянув на гору-остров. Гребцы бросали свои весла, первые начали перелазить через борт, который в одном месте стали прорубать, а в другом перекидывать трап. На палубу выбежало несколько лошадок и вместе с ними как ветром принесло де Феррана с сообщением:

– Течь невозможно остановить!

– И не надо. Не своими руками топим и то ладно, англичанам меньше мороки будет.

Граф д’Олон услышав о предрешенной судьбе корабля первым своим побуждением бросился спасать пушки. По его зову к нему собрались его пушкари, помогать расклепывать стволы от лафетов и оттаскивать на причал. Те кто успел перескочить через борт помогали оттуда сгружать стволы на цементный пол. Д’Олон не терпя помощи в одиночку и таскал многопудовые чугунки, и сам же их ставил, сильно перехиливаясь через брусья борта. Остальные же люди, что оставались на корабле в основном были заняты выводкой коней из трюмной конюшни и перегоном их на другую сторону борта. Особенно много мороки доставила лошадь с переломанной ногой. Получилось что ее чуть ли не на руках пришлось перетаскивать через перекинутый трап. Очень сильно она упиралась, так что д’Олону пришлось за задние ноги выпихивать несчастное животное. Но с остальными получалось довольно быстро. Они сами становились ногами на досочный трап и перебегали вниз, словно наученные. Какая-то из них провалилась меж досок, но не страшно. Пока возились с ней, за ней образовалось скопление. Люди смешались в крупных телах животных и в какой-то момент вышла заминка. Пришлось использовать незаконченную затею с проломленным бортом. Но самое тяжелое во всей этой работе с конным стадом приходилось на тех, кому довелось первыми в панической спешке спуститься вниз и оттуда выгонять мечущуюся скотину. Темно, жарко, смардно и воды прибавилось по пояс, вот что довелось испытать на себе Рено и де Феррану, смотревших так же и за тем, чтобы не в меру резвые кони не сбили их в кучи плавающего тут же навоза. И конечно же на чем свет костеря конюха-Фернандо не заботившегося об уборке порученной ему конюшни. Выбираясь из ада вслед за последним отпущенцем, рискуя быть легнутым ретивцем, обои они тщетно мечтали выместить свое зло на незадачливом испанце.

Найти его вряд ли было возможно. Причал был заполнен множеством людей и коней. Им и самим нужно было спешить, борт корабля очень сильно опустился. Но еще продолжали возиться перед трапом, откуда-то таскали еще из склада седла и уздечки, кои расходовались тут же. Вспомнился полковник Беккендорф, который назло ненужно загнал раньше времени скотину на борт чтобы тем самым досадить своему недоброжелателю.

Разбившиеся по парам французы наскоро взнуздывали по одному причитающемуся коню. На самых крупных /д’Олон выбирал/, накладывалось по паре увязываемых друг к другу стволов по бокам.

Капитан де Фретте ждал завершения стоя в одиночестве у дальнего борта, поглядывая на умолкшую гору-остров, представлявшую собою ни что иное как выделанную изнутри крепость. Затишье которое продолжалось довольно долгое время, не могло нравиться, потому что не сопровождалось попыткой навести контакты хотя бы посредством того же итальянца на весельной лодке. Но ничего не было кроме установившейся гнетущей тишины и безрадостного чувства прощания… Он прощался с красавцем «Ореолом», долженствуя по всем правилам сойти с него последним. Взметнутые ввысь одетые мачты которого, так украшали его издалека; никому не чувствуемая красота из этих французиков… кто столько на нем спасался, сейчас поспешно покидал его словно бегущие крысы, радуясь даже тому, что смог бросить гибнущее и приступить к дальнейшим делам по спасению; даже матросы бывавшие с ним заедино и видавшие его стоящим в полном облачении на рейде в порту, стояли к нему спиной копошась в толпе как жуки. Де Фретте был полон тихого презрения, не спеша сходить с уходящей уже из-под ног палубы, прощаясь с мечтой о выведенном им великолепном четырехсоттоннике бриге…

– Капитан, торопитесь! – крикнул ему д’Обюссон, отнюдь не покушаясь на приоритет капитана быть последним, но напоминая, потому что круп коня, которого он сталкивал вниз уже рисковал остаться вне причала и быть засосённым ушедшим в пучину бригом… Неожиданно, Франсуа не понял что произошло, его как оглушило разрывным шумом с человеческим криком. Обернулся… взрыв! То кричал поверженный капитан де Фретте, с которым он еще секунду назад говорил…

Де Фретте упал на бок едва ли стонущим. Д’Обюссон бросился к нему, перевернул на спину, заставив почувствовать ужасные боли, приведшие его в себя. За спиной шевалье появился Арман.

Корпус «Ореола» сильно качнуло как в предсмертной судороге, с причала им закричали перебираться…

– Не надо! – не свойственным ему голосом с хрипотцой проговорил умирающий, – «Ореол» счастливый корабль. Пожелайте мне на нем выплыть в рай.

Франсуа ничего не успел сказать как глаза капитана де Фретте закрылись навечно, а из разжавшейся руки выкатилась и покатилась по наклонной плоскости подзорная труба… Бросаясь вслед за Арманом, он подхватил ее и с разбегу запрыгнул с уходящего борта на каменный край, подхваченный для страховки крепкими руками. Сразу как только встал в рост, обернулся назад…

Видна была только палуба заливаемая водой и накренивающаяся мачтами в дальнюю сторону / благо не на них /. Тело капитана де Фретте безжизненно лежало заливаемое водой. Взмокшие седоватые волосы казались куцыми.

– Он хотел в рай.

– Преступный был человек, – ошеломляюще неожиданно произнес де Эльян, – При жизни я бы ему никогда по-дружески руки не подал.

Де Эльян произнес это настолько твердо, смело и уверенно, что ни в ком не вызвал чувство протеста и заставил шевалье д’Обюссона призадуматься. Он вспомнил лицо де Фретте мелкое, с живыми едкими глазами…, и согласился что не смотря на внешний соучаственных флёр естественного главнокомандующего здесь это вполне могло быть так. Франсуа всегда чувствовал не к нему, но к его внешнему… всегда существовала толика неприятия, отчуждение. Но капитан де Фретте был капитан, и в силу своего положения он не мог не сделаться душой их содружества.

Теперь в огромном деревянном гробе он уносился в пучину и над ним разыгралась буря воды в которую ушел нижний парус, затем пошли реи, одна за другой… Никто бы не подумал что мачты у «Ореола» были так длинны, но поражало и то какая глубина вбирала в себя горделивый бриг. Только одни верхние реи с флагштоками можно было видеть над бурлящей и пенящейся водой когда почувствовался удар о дно.

Оставшаяся видимая близость с погибшим кораблем озарила души французов светлым успокоением, но верхушки мачт продолжали двигаться, пока не завалились в сторону и не исчезли.

Растроганный граф д’Олон с чувством пообещал поднять «Ореол» и восстановить в его прежнем виде. Про капитана де Фретте ему не нашлось что сказать, он только смог погрозить в сторону горы-острова с итальянцами, выпустившими смертоносное ядро. Он даже первым и спохватился, положив руку на плечо д’Обюссону.

– Давай! А то нас сейчас десятками хоронить будут.

Второй выстрел не заставил себя долго ждать, но по-видимому не совсем пристрелянно было это место для пушки с горы, выстрел попал в скалы, только каменные осколки поплюхались в воду позади повернувшихся спиной французов. Фернандо подвел д’Обюссону взнузданного жеребца с подвешенным стволом и тот быстренько на него вскочил.

– Сюда не надо, я видел подозрительных типов, – указал д’Олон на ближайшую левую пещеру.

Видя что Фернандо отстал от него и не собирается садиться взади, д’Обюссон стронул коня и направился в дальнюю правую, устремляясь в проход пещеры с горящим фитилем, поданным ему д’Олоном.

Пространство пещеры очень хорошо освещалось далеко наперед, высокие каменные своды и стены не наводили сомнений в нерушимости. Мягкая укатанная дорожка с пролегшими вдоль следами полозьев звала вперед и Франсуа д’Обюссон ехавший впереди понукнул коня ногами, переходя на легкую рысцу, подавая пример более быстрой езды.

Несомненно к тому времени когда гулко прозвучал третий взрыв отряд французов уже успел скрыться внутри пещеры, и навряд ли нацелен он был на причал, от которого и тянулись следы отвоза. Но не так они занимали мысли ореольцев сколько то куда эти следы приведут. Правая пещера, которую они выбрали оказалась длинной, но легко преодолеваемой, и вскоре показался бледный просвет.

Выезд наружу оказался не таким впечатлительным как того ожидали, прежде всего потому что выезжать пришлось по ложбине тянувшейся у подножия отрогов каменистой горы, которую они проехали по нутру и сейчас оставляли позади, выбираясь на возвышенное место. Голова отряда остановилась чтобы подождать, возможно поотставших и осмотреться. Чистый ясный день предоставлял этому большие возможности. Кругом простиралась местность, которую можно назвать гористой, так как ровного места на ней не было, по левую сторону уходила впадина, зеленые шапки холмов, которые так и не утратили своей обычной окраски буроватой серости, разве что более живой и поросшей растительностью в восходящее время года. За невидимой впадиной на холмах пасся мелкий скот замечаемый белыми пятнышками ближе к подножиям. Уже на вершинах, где они не были каменистыми, и ниже чувствовалось нещадное воздействие солнца. Моря не было видно, но оно ощущалось по крайней мере с трех сторон и чтобы вырваться из этого нежелательного окружения они устремились по дороге ведшей в подходящем им направлении вперед.

В недалеке от дороги и на склонах росло очень много можжевельников и хвойной ели, но окружающие виды и красоты природы интересовали проезжающих и особенно тех кто ехал в голове колонны, только как места возможных засад, теперь уже сицилийцев. Попадались такие места, где бы их можно было взять голыми руками, без единого выстрела. Приходилось ожидать всего. О том насколько эта местность оказалась крутая норовом своим, им уже довелось на себе испытать. И посему передние старались как можно скорей покрывать значительные расстояния, посреди однородно тянущейся страны, увлекая остальных людей к тому же, обращающих больше свое внимание на разговоры друг с другом и подозрительности по сторонам.

Неровная каменистая дорога с перепадами, вымоинами от дождевых потоков изнуряла отвыкших от езды людей, ехавших еще к тому же в крайне неудобных положениях за седлом или с растопыренными в разные стороны ногами. Пришлось остановиться, дабы разобраться с занемогшими клячами под двойной мортирной поклажей и наездником поверх. На многих сидело по трое наездников! Намятые стволами бока либо освобождались, либо обкладывались подстилкой. Отцепленные стволы привязывались к другим коням. Это надолго задержало пушкарей д’Олона, задержавших продвижение всего отряда и в итоге удалило в самый хвост. Среди собеседников на переднем крае надолго не оказалось графа, связавшегося с этими пушками.

Казалось они все еще не вырвались из опасных мест, казалось слишком много времени потеряли, хотя чувствовалось, что все осталось позади, они вырвались и впереди тянулась с кактусами местность из Сан-Вито…/если называть по-местному/.

Добавилась боковая дорожка, слившаяся воедино с их. Можно было решить что это та, которая тянулась от второй пещеры. Далее общая дорога забирала вверх и выравнивала горизонтальное свое положение за нагромождением каменистых осыпей по правую сторону. За ними начиналась гора, но между ними существовала все-таки широкая ложбина, потому что в просветах землянистые склоны горы виделись издалека и где-то совсем рядом журчала вода.

Вдруг шевалье д’Обюссон остановил коня…

Глава XXVI. Шандади

Впереди на пороге дорожной полосы перекатывались камушки, точнее их несомненно кто-то подкидывал сверху так, что они взлетали из-за порога нависающей дорожной обочины, представлявшей собой ступень вверх. Не похоже чтобы это рылся какой зверек, то была человеческая рука шутника. А они находились на взводе и с ними было лучше не играться. И д’Обюссону, де Гассе с Рамаданом взади, де Феррану, де Сент-Люку… Эльяну и многим другим, видевшим происходящее было здесь не до шуток. Лица их посуровели, руки полезли взводить курки или к рукоятям холодного оружия. Первые осторожно тронули своих коней и под защитой пистолетных дул, стараясь как можно тише начали подъезжать к порожку. Франсуа д’Обюссон держался правой стороны и поэтому к нему ближе всего находился каменный барьер, который он и выбрал как первичную цель. Украдкой взглянул по сторонам.

В висках стучало тело, внутренне пружинясь, готовилось к прыжку наверх края, рука изготавливалась с выбросом пистолета от себя… камешки уже не прыгали!…Назревал момент!…

…Сильный пронзительный кошачий визг потряс!…по крайней мере взмывших коней, нервы сдали, руки опустились; сверху полился заразительный хохот, раскатисто громкий словно то от души хохотал сам Дьявол… появилась шляпа, сразу же прострелянная… на клинке, и появился кот… под сомбреро с заломленными-переломленными полями, как у черной шляпы, которая была видимо показывающееся-рабочая, черные усы, пряди волос выбивающихся на уши, и тем же цветом большие яркие глаза, внимательно осматривающиеся… Видя что более никто не стреляет человек во всем черном встал во весь рост. Деланно-вычурно затыкая свой длинный кинжал за пояс.

Несомненно являл он собою образ вольного разбойника, а его узкие в коленях, но с широкими гачами брюки вызвали у д’Обюссона невольную усмешку: «Ко-от!» наклонился поднять кончиком шпаги чей-то выроненный пистолет.

Они с интересом смотрели на него, он лукавым взглядом осматривал их. Вообще в виде этого человека было что-то отчаянное, разбойничье-вызывающее, и в то же время шальное и хмельное.

Черный человек снял перчатку с руки, и пригладил усы, кончая смеяться.

– Ох, и развеселили вы меня.

– В раю бы так досмеялся, – ответил д’Обюссон на его языке.

Снова взрыв хохота указывающий на то, что как раз это ему не грозит.

– …Его преосвященство сеньор наш епископ отмахиваясь от меня кадилом в руках вполне серьезно уверял что мне даже в ад дорога закрыта.

– Значит вы бандит?

– Ну нет, бандит – это совсем ничего не значит.

– Чем же ты вызвал недовольство епископа?

– Недовольство?… – рассеянно проговорил бандит, как будто задумался над тем что значит это слово, или же думая о своем. – Ах недовольство!!…Может быть тем, что поймали его в одной церквушке и напихал ему за шиворот склизких лягушек, которых он ужасно боится, или заставил прыгать из-под плетки?…А ну это все было после анафемы, до: я кажется вызвал у него недовольство тем что навтыкал ему в седелку иголок и он возвещал о муках своего христианнейшего зада громче, чем я сейчас хохочу!…

Хохот разносило слабое заглушенное эхо. Он бы и дальше продолжил свои бахвальства, если бы Франсуа не перебил его, заставив резко смолкнуть.

– Кто ты такой!?

– Кто такой я?!…Это на Сицилии известно каждому! Я-Урри, я-Мачете28, я бандит-одиночка! А вот кто такие вы?!!…Вот в чем вопрос! Признавайтесь, как вам удалось улизнуть от поимщиков, через пещеры, вас защищали эти?…

Видно Урри, или Мачете узнал о вставшем в засаде английском линкоре, или корабле, раз уж назвал поимщиками, и по всей видимости был свидетелем сцены разыгравшейся в заливе, хотя бы как наблюдатель с гор, иначе бы не остановил их здесь, и не делал нарочитые выводы:

– Так значит вы контрабандисты! – продолжил строить предположения своим скрипящим голосом тот.

На ту беду подъехал всегдашний возмутитель естественного течения событий д’Олон, в ответ на «контрабандистов» назвавший того «проподлиной», морочащим им мозги, но впрочем не на сицилийском говоре. Друзья его не сразу смогли успокоить и оставив свою пушку в покое, которой намеревался запустить в «мерзавца» за неимением заряженного пистолета, а только разряженного. Не желая слушать «одиночку» и удивляясь как они еще могут с таким разговаривать, буйный в сегодняшний день граф удалился назад.

– Э! Друг темных углов, во-первых, полегче со словами, мы не терпим вольностей, а во-вторых, объясни что все это означает: горы, причалы, пещеры, куда мы попали?

– А-а! Вам объяснить куда вы попали? Что ж можно…

Мачете хлопнул в ладоши топнув или наступив ногой и ему как по-волшебству прилетела снизу гитара, приставшая к рукам бандита так, как если бы это было обратным действием откидыванию. Слух приятно зарезала виртуозная варьирующая мелодия, исполняемая мастером своего дела с рьяным, бархатным голосом:

Эта тишь и сушь

Здесь такая глушь

Не для робких душ!

…………………….

Шевалье д'Обюссон отпарировал:

– Эта тишь и глушь – не для наших душ! Нам нужно выбраться отсюда!…

В ответ также в песенной форме:

Дорога вдаль бежит

Не страшись пути!

Быстро едешь – не спеши!

Тихо едешь – не доедешь!

Слова, какими они не были наигранными, заставили призадуматься и почувствовать дух той обстановки в которую попали с другой…

Как не душесчипателен был выступ Мачете, вышедшего из той местности, посреди которой находились они, в ней спасаясь, но эти слова судя по всему могли быть сочинены и много веков назад и много обращать внимание на них не стоило. Как только смолкли аккорды гитарной музыки, Мачете же прервал задумчивую тишину.

– Так что мотайте на ус, сеньоры! Я не знаю что вам здесь было нужно, но предупреждаю, что ежели вы не на хорошем счету у Монсеньора!… – нарочито заострил голос, – То вам стоит поостеречься!

– Кто такой Монсеньор? – спросил д’Обюссон.

– У нас на Сицилии есть один Монсеньор – это маркиз Спорада!

– Маркиз!? – как в ужасе от озарившей его мысли воскликнул шевалье д’Обюссон.

– Ну, да маркиз чего тут?!

Граф де Гассе обратил на друга пристальное внимание, вопрошая взглядом, но не добившись ответа спросил стараясь как можно тише и замысловатей:

– Я правильно понял, что этот маркиз Спорада… к которому у тебя нагорели счеты?… В самое время нагрянуть в его гнездышко с судом и повесить как собаку!…Нас сотня и нам все нипочем, говори!

– Нет, ничего, я подумал совсем о другом, ты меня неправильно понял.

– Франсуа, признайся ты подумал об этом?! Не забывай у нас с д’Олоном также имеется к нему кое-что, за что ему стоит выпустить кишки. И если сейчас к этому не готов ты, мне графа не придется уговаривать.

– Граф, сейчас первое что нам нужно сделать это добраться до Палермо! – твердым тоном не терпящим возражений проговорил шевалье д’Обюссон, имея в этом вопросе прерогативу решений, и желая завершить тему добавил, – Потом видно будет. / Перевел взгляд на Мачете, который судя по глазам внимательно следил за разговором, на непонятном ему языке /…Послушай-ка, выходит ты здесь стрелянный воробей?

– Валяй без вступлений!

– Нам нужен проводник, мы хорошо заплатим.

– Неприемлю!…Деньги мне ваши никчему. Я, если мне что нужно, всегда выкладываю кинжал. Но вот отплатить мне… это ты хорошо придумал! Мне подошли бы для этого вот эти окуляры.

Д«Обюссон посмотрел на подзорную трубу сложенную и привязанную к поясу.

– Дикарь…

За оптические стеклышки бандит-одиночка согласен был сделаться так нужным проводником, указав дорогу и подзорная труба полетела в его руки. Прежде всего он взглянул в нее вдаль, затем тут же на саму трубу, с недоумением. Догадался перевернуть и в течении пары минут осматривался вокруг. Понравилось, после чего он спросил куда провести?…

– Куда?!? – вскричал он после того как услышал куда и даже сделал машинальное невольное движение вернуть оплату, – …Птьфу-у-ты!!! Какое Палермо, вас там всех перережут! Я ж вам что говорил? И меня туда же потащить захотели…

Шевалье д’Обюссон перевел взгляд рядом и глядя то на де Гассе, то на де Феррана, проговорил:

– Он говорит нас в Палермо всех перережут!

– А я уже больше ничему не удивляюсь, – вступил в разговор граф де Сент-Люк.

Недоуменное молчание, установившееся после этих слов прервал сам же Мачете, довольный произведенным его словами эффектом, рассказывая о том, как страшно в Палермо, где правит властный сюринтендант и только здесь в горах некоторое раздолье.

К словам бандита-одиночки стоило прислушаться, то говорил его жизненный опыт выживать, но д’Обюссон больше прислушивался к тому, что решали в его кругу.

– А! Знаю! Вы-французы! – догадался сверху Мачете, – И предупреждаю: здесь вам не тру-ва-ля!…

…И далее забубнил себе под нос что-то про тишину дальнего конца Портового замка / резануло слух! /, и сицилийскую вечерню29. Он конечно никакой корысти не имел, мог бы вывести и на Палермо, но советовал объезжать его десятыми дорогами и желательно вот такими бандитскими дорогами, как самыми безопасными.

Идентичное название больно кольнуло слух и Франсуа д’Обюссон решил окончательно положиться на мнение Мачете.

– Что, господа, может быть спросим у этого сеньора, что он скажет? Я вижу он горит желанием и только бескорыстно ждет когда его спросят? – говорил шевалье, чувствуя, что размышления у них зашли в тупик и вылились в пустое, без конкретных реалий, которые бы мог привнести разбоничающий в этой местности Урри. Господа на того хоть и сильно косились, но возражать не стали.

– Э! Ты можешь нам что-нибудь предложить??

– Обязательно! Вы же мне предложили проводником быть, окуляры дали. Я Вам предлагаю покинуть Сицилию по добру-поздорову. Баш-на баш.

– О-о! Сверху высказано цельное предложение убраться с Сицилии… Как снизу согласны?

– Конечно шевалье, – обратился к нему де Ферран, – С ним стоит поговорить посерьёзней. Этот парень может нас вывести в хорошие края, откуда мы сможем выбраться куда станет нужным. Не все же здесь «Сицилия». Поговорите с ним, сколько бы он не запросил…

…Последовал кивок головой, показывающий на излишность и ненужность бравурных слов, которых он не стал договаривать, дабы не ущемлять самолюбие д’Обюссона:

– Э, дражайший, значит баш-на баш? Но только теперь мы изменим очередность! Предлагай первым, а я посмотрю! Или вот что, приведи-ка нас в трактир для начала что ли, где бы мы могли хорошо поесть и отдохнуть, там и разберемся!

– Э-э! Сеньоры французы, поубавьте свои аппетиты! Здесь на дорогах трактиров не бывает, держи карман шире! Здесь кто пускается в путешествие должен брать с собой и наоборот хозяев постоялых дворов кормить.

– …???

– И в деревнях вы ни за какие деньги не сможете насытить наши гурманнейшие желудки. Ни мяса, ни хлеба в них не осталось, после прошлогодних-то поборов. \Каких?!\ Разве что овощами какими попотчуют с зеленью и запить пожалуй дадут наливочкой какой-нибудь подозрительной, а больше на такую араву не напросишься…

– Господа, плохи наши дела. Страна нищая и голодная. Трактиров нет, постоялые дворы сами кормятся за счет путешественников… Па!…

– Палермо нужно десятыми дорогами объезжать! Сейчас я в него солью выстрелю, чтоб нас такие придурки-одиночки десятыми дорогами объезжали в следующий раз. / де Гассе искал пути-выходы из загнанности в удивлённое состояние /.

Между тем Мачете продолжил, выждав когда все отхохочутся:

– Но вы мне точно нравитесь! С вами я горы сверну! Предлагаю прекрасный ночлег на эту ночь. Там и гульнуть можно будет, и скотом и провиантом на всю дорогу запастись, устраивает?…Не слышу всеобщего согласия, – обратился он громче уже ко всем.

Д«Олон заставил своих пушкарей кричать «Si»30.

– Тогда вперед-вперед! На штурм в Шандадский замок!

Французы предполагая что им предложат какую-нибудь вполне сносную корчму у дороги, естественно смолкли от неожиданного предложения… Устремленная вглубь сицилийских дебрей рука с капитанской трубой осталась в неподдержанном призыве, ни криками, ни устремлением…

– Я имел ввиду замок, а не крепость, – произнес он презрительно улыбаясь и выждав приличествующий момент повернулся задом, всем своим видом показывая что он более не собирается иметь с ними дело.

Сзади уже негодующе кричали по услышанным и переведённым обрывкам слов:

– Штурмовать крепость для ночлега на одну единственную ночь, это нам может подойти?!…

– Он принимает нас за дураков!

– Да он просто решает нами какие-то свои дела!

Франсуа д’Обюссон держа пистолет дулом кверху остановил Мачете:

– Э! Ты кажется подумал что мы отказываемся настолько что даже не желаем выслушать твоих разъяснений, раз повернулся задом? Клянусь я тебе его прострелю если ты не изменишь своего мнения.

– Да нет же, ничего плохого я о вас не думаю, конечно же, успокойтесь только! Я ни на миг не сомневался о вашем согласии и повернулся идти к вам! – невольно отговаривался Мачете в затруднительном положении, чувствуя что чтобы он ни сказал, это вызовет недовольство ни тех так других, – Там всего пол-сотни пьяных разбойников, сотня в деле сейчас!

Сзади, докуда доходили только отдельные слова, послышались ружейные выстрелы и более того усиленный рев возмущенного д’Олона с жестом руки «убрать».

– Шевалье, дайте мне пятьдесят луидоров я вас румяненьким до куда угодно доведу, еще и заработаю на этом!!!

– Боже мой! – прошептал Мачете, пригинаясь и присвистнув / на дорогу выбежал его черный конь /, спрыгнув прямо в седло, понукнул, – Вперед!

Шевалье д’Обюссон тронул за ним и весь отряд французов последовал вослед. Их втянули ловко и невольно в какую-то новую авантюру. Но по дороге можно было поподробнее пораспрашивать и обсудить меж собой. Справа по ходу к ним неприметно присоединились еще два наездника в старых кожаных бурках, и подозрительные на вид, что давно и так уже значило: бандит-одиночка далеко не одинок.

– Признаться да, – говорил Мачете подначивая, – когда такие герои после бурных восторгов от поживы, смолкли в гробовой тишине и завозмущались, когда узнали что придется чуток пострелять, я подумал что далеко с вами не уедешь. У нас не постреляешь – не поешь!

– А чей это замок… Шандади?

– Чей же еще, когда ворота в нем всегда нараспашку! И туда захоже всякое отрепье.

После этих слов они долго ехали молча, погоняя рысцой, или же наоборот сдерживаясь, в зависимости от того как успевал хвост, представленный графом д’Олоном, а вернее хвостом той лошади что бежала за ним вслед натяжеле, обвешанная поклажей двух тонких стволов кулеврин.

У банды Мачете имелся при себе запасной четвертый конь, полностью взнузданный, и он был передан испытывающим наиболее острую нужду позади…

Дорога, или лучше сказать путь, потому что уже редко когда замечались следы полозьев, совершенно отсутствовала обочина, и полотно иногда представляло собой некогда влажную корочку затвердевшую на солнце, от чего не пылила, а только ломалась на мелкие ломтики под массивными обросшими копытами коней. Порою встречались такие заросли и с кактусами, что непривычные французы никогда бы не решились прогонять средь них своих коней, не будь едущих впереди них бандитов.

Заметно было что они много поднимались и редко когда доводились спуски. Жара стояла нестерпимая и не перебиваемая даже ветерком на редких спусках, с которых уже не доводилось сгонять, так как взбитость поверхности почвы изобиловала различными кочками и рытвинами не давшими бы этого сделать. Впереди виделись еще большие горы, куда они неукоснительно забирались. Неожиданно справа из-за невысокой горки, заросшей кустарником, выскочила широкая уезженная меловая дорога, по сообщению Мачете идущая на Сан-Вито ло Капо которое они видели с моря. Кому вспомнилось то бездумное время?…дорога уносила их вверх. Выше на подъеме она стала вовсе твердой, как каменные грунтовки, покрывающиеся налетом дорожной пыли.

Незаметно движущаяся конная процессия оказалась на дне глубокой впадины зажатой со всех сторон стенами крутых склонов. По левую сторону до подножия холма иль даже еще ниже протянулась ложбина каменной реки в которой, казалось тек ручеек, но по всей видимости так только казалось, или же представлялось жаждущим рассудком. Жаждали не только люди, но и кони. Особенно сильно это проявилось при крутчайшем подъеме, где дорога после изгиба резко забиралась на кручу. Изнуренные мокрые от пота кони вяло передвигали одеревеневшими ногами и тяжело дышали, не в пример горским скакунам, легко возносившим своих наездников. Те так же выгодно отличались от усталых, запыхавшихся французов. Имея при себе фляжки с водой они ни разу не воспользовались ими, а Мачете заехав уже наполовину, не поленился повернуть коня обратно, видя как отстал граф д’Олон и что именно его заставляет плестись далеко взаду.

Ведя на поводу лошадь со «сломанной» или только подбитой ногой, которая теперь могла только идти ужасно хромая, д’Олон с заботливым, измучившимся лицом повернулся, заметив перед собой Мачете, изготовившегося стрелять.

– Сломавшихся лошадей… кончают!

Мачете смотрел на него так, что граф оказавшийся беззащитным перед лицом бандита вполне мог бы соотнести эти слова и к поотставшему себе, от чего издав невнятный звук невольно отвернул глаза… Раздался выстрел: лошадь пала замертво, Мачете отъезжал обратно, а он, граф д’Олон на виду у всех остался в глупом положении.

С настороженным вниманием наблюдавшие французы видя что ничего страшного не произошло устало обернулись назад и вся колонна тронулась дальше. Д’Олон погнал за ними, соглашаясь с тем, что конец у нее все равно один: не от пули так от сицилийского волка.

Достигнув самого гребня, откуда по идее должен бы был быть спуск, поехали по сравнительно ровной по горизонтали ленте дороги, с которой смотреть вниз через край спокойно было не возможно: далеко внизу пропасти виделись ранее не замеченные цитрусовые деревца, выделяющиеся темно-зелеными шариками крон; на противоположном склоне холма в невероятной крутизне разместилось небольшое серое глино-каменное строение пастуха.

Далее пошли более щадящие условия для езды. С дороги, которая шла во дворец они свернули. Путь пролегал по местам под легким уклоном и все больше вниз. Без особых затруднений пересекались заросли и пастбища. Вдобавок попался мутный жидкий ручей к которому с особой жадностью припали конские головы превратив его в несколько луж.

Мачете видя как Фернандо внимательно смотрит на то как его конь потягивает в себя грязную жижу, понимающе кивнул сказав по-испански:

– А мы люди!…Мы подождем…

И подождав еще с минуту когда конская голова поднялась, деланно оттопырил борта куртки, присел на корточки, и опершись на длинные руки приложился к тому же месту…

Фернандо скриворотило и стошнило, всё сразу. И хотя жажда очень отразилась на его лице, незадачливого испанца невольно поворотило от такого упоения и под громкий гортанный хохот Мачете он с обескураженным видом поспешил увести коня.

Мачете долго хохотал вослед, затем остановившись задумчиво произнес: «Нет»…

В путь таких – не берут!

Про таких – не поют!

Он снял с пояса фляжку с водой и пустил по очереди, хоть по глотку промочить горло. Двум своим дружкам он показал сделать то же самое. Фляжки уходили в другую от Фернандо сторону и он не уважая себя, позорно поплелся под торжествующим многозначительным взглядом Мачете, в итоге не успел.

В следующий раз по словам проводника был сделан крюк и остановились они уже около многоводного ручья, вода в котором хоть и была мутной, но с поверхности ее никто не боялся пить.

…Совершенно того не ожидая взобрались с обочины на широкую меловую дорогу, сверкающую белизной на ярком еще свету. Под воздушной белой пылью чувствовался хороший естественный дренаж, не дававший ей раскиснуть во время дождей. При сравнительно быстром передвижении, которой колонна французов устремилась по дороге, временами поднималась большая пыль и поэтому чтобы не глотать ее зря ими была занята вся ширина. Разбившись по цепям нестройной массой они вели путь по узкому равнинному коридору в общем-то, называемому дорогой, которой можно было назвать так с большой натяжкой, но важен был сам факт того, что невысокие внутренние сицилийские горы протянулись по обе стороны на отдалении. Признаться никому не хотелось сворачивать с наезженного пути и торить новый, через ряды казалось непрерывных стен холмов с разрушающимися, обнаженными макушками, выветривающимися от известняка и песчаника.

– Vade Retro31!…Сатана, – проговорил неожиданно Мачете глядя в подзорную трубу. – Глянь!

Ничего особенного д’Обюссон не увидел, разве что едущих навстречу вполне приличных людей… Непонятно только что в этом факте у Мачете могло вызвать столько эмоций? Видя что «встречи на дорогах» шевалье не волнуют бандит-одиночка после минутного всматривания в трубу на ходу коня подал предположение:

– О да, среди них никак едет сам монсеньор Спорада!? Это его люди.

У д’Обюссона хватило выдержки чтобы дернувшаяся за трубой рука осталась держать вожжу. Рассудив, что ежели едет – то обязательно приедет. И через очень короткое время он получил зрительный прибор, переданный де Гассе.

…Так он и знал!…Карета, столько сопровождающих людей верхом и все ради того чтобы в цельности довезти то пестренькое, что потихоньку качалось в седле, разве что не свесив обе ножки, по одну сторону, так называемо по-женски, злился он голодно и все не мог хорошо разглядеть лица, повернутого к пожилому всаднику, едущему рядом…

Грузный, седовласый и недобрый лицом старик прищуря глаза вглядывался вперед с видимым недовольством отразившемся в сильном нахмуривании морщинистого лба.

– Что такое??…Неужели марсальцы? – недоумевал он.

Едущая рядом повернулась и сделав паузу улыбаясь, почти смеясь произнесла:

– Разве князь де Бутера со своими марсальцами на дороге не так же любезен как на празднествах и балах-маскарадах у нас в Сан-Вито или во дворце Нормандов?

– Нормандов! – сварливо повторил старик. – На дорогах он хуже всяких нормандов! Поэтому я попрошу займите свое место в карете и задерните занавески.

– Скорее всего прятаться нужно вам! – вообще рассмеявшись звонко отпарировала она, на что пожилому сопровождающему пришлось смолчать, не найдя более приличествующих словесных форм для отдачи повторного приказа, и в любом случае прежде его внимание привлек бы подъехавший сзади паж, произведенный в этом месяце выше в форейторы, о чем свидетельствовал его новый зеленый костюм и пренаглые манеры, с какими молодец из-за его спины обратился к синьорине.

– Сестричка!

– А-а!? – протянула она игриво томно.

– Прелестненький цветочек, красавица моя ненаглядная как солнышко ясное, отпусти меня, мне срочно нужно в это…

Голос Виттили осекся на последнем слове когда он заметил что за странное воинство приближается к ним навстречу… Его же сестричка: элегантная юная особа с величавой осанкой и гордо поставленной головкой, прелестно оформленной внешне, залилась таким звонким задорным смехом, что прическа, убранная корзинкой вверх затряслась бриллиантовыми подвесками с длинными вытянутыми каменьями, ставшими мелко дробно стукаться друг о друга. Особенно что ее рассмешило было то, что Виттили, который появился под руку к разговору срочно захотелось в это /…ну как его там? / сразу как только выяснилось с кем им предстоит встретиться вдобавок к его комичной клянчующей гримасской на лице. Хорошо зная лукавость своего «братца», а вернее мошенническое нутро, она предположила что не скоро его увидит. На всем пути до Сан-Вито можно найти массу причин почему и что ему помешало дослужить этот оплаченный наперед месяц сполна, и почему он вернулся без нового зеленого крепдешинового костюма с полосочками.

– Ну иди, – отпустила она вволю насмеявшись и вспомнила, что хотела посмотреть на встречных мужчин. Однако ее снова отвлек противный старикан-чичисбей32.

– Так!! Молодой человек!…Да вы! Коня оставьте! Оставьте, вам же только до первых кустов доехать нужно! Не чаете же вы скакать от них до самого Алькамо, – опозорил он Виттили, скромно пытавшегося прихватить с сбой и коня.

– Ну зачем так, не надо, ему же тоже нужно ездить, – заступилась за братца знатная синьорина, тем томным женским голосом, который звучит обычно под руку и не является чем-то обязательным даже от столь знатной сеньоры.

– Ничего! Недалеко! И так дойти можно. – твёрдо настоял жёсткий старикан, отлично знавший о всех уловках и проделках юного негодяя, который уже известно как использует причину встречи с незнакомыми людьми, обозванными уже Нормандами наводяще. И осрамленный при всех Виттили под непрестанным наблюдением старика еще более смешался, слез с коня, передавая поводья. Ему бы надо было дождаться разъезда со встречными, тогда бы исправилось дурное положение, которое несомненно за ним возникло в глазах людей из кавалькады, кои и сами побаивались предстоящего; и его он понял попав в другое прямо-таки дурацкое положение из-за попытки спроедошничать на коня, когда оставшись с одним костюмом на поживу, ему и в самом деле пришлось уйти с дороги в «кусты» от греха подальше такой встречи в одиночку с этой конной шарагой при пушках, что заметно уже приблизилась.

Шевалье д’Обюссон заметил что Мачете что называется линяет, постепенно затесываясь в самую гущу.

– Приготовьте оружие! – скомандовал он задним, когда как передние вместе с ним обо всем уж договорились. С левого края была оставлена лазейка, но такая чтобы в нее невозможно было проехать, и впечатление о серьезности их намерений раньше времени не создавать. Меж тем оно шло, авангарды отряда и кавалькады сближались и сблизились настолько, что Франсуа сам себя поймал на желании разглядеть обладательницу синего платья из воздушного шелка и кашемирового плаща, перекинутого через руку, но ее не было видно из-за темной фигуры старика с широкой грудью намеренно прикрывавшего ее за собой. Не заметил как наступил момент: масса конных французов являвшая собой невозможность сузиться, заслоняя тем самым проезд разбухшей голове кавалькады заставила приостановиться… и в этот самый лучезарный миг Франсуа увидел подавшуюся вперед на своем коне саму синьорину, ее лицо!…встретилось с ним и пленило светлым нежным видением женской прелести, устремленной к нему… Сколько длились эти светозарные мгновения?…невозможно было почувствовать, как темная тень навалился, оттеняя ее собой старик чичисбей, заметивший нескромность своей подопечной. Закрывая собой и резко раздраженно придерживая ее коня процедил сквозь зубы:

Конец ознакомительного фрагмента.