Вы здесь

Торговец зонтиками. Часть первая (Франсис Малька, 2010)

Часть первая

1

Все началось в Арле в 1039 году. В полдень среды.

Укрепленный город, всего-то несколько десятилетий назад столица королевства Прованс, переживал теперь бурные времена. Несмотря на то что от главных своих врагов – сначала сарацин, потом мавров – Арль недавно избавился, влияние, которое он прежде оказывал на все королевство, распространялось сегодня лишь на собственные его предместья. Маркиз Гильом I[1], который когда-то, развивая земледелие, отодвигая границы города дальше на север и на юг, осушая окружавшие Арль болота, добился определенного процветания родных мест, умер в расцвете сил, тридцативосьмилетним, и власть перешла к его наследникам, людям куда более слабым, чем сам маркиз, и разобщенным. Эти последние оказались не способны справиться с народными волнениями и постоянно вели борьбу с возникавшими то здесь, то там бунтами.

Шли годы, очередной мятеж привел к очередной передаче права на графскую власть, и Арль погрузился в хаос. Разные группы заговорщиков из знати начали оспаривать это право одна у другой, графы, права на власть лишившиеся, окружали себя вооруженными людьми, создавали ополчение, в чьи задачи входило и защищать своего хозяина, и не давать покоя его соперникам. Подобная «военизация» Арля раздробила бывшую столицу Прованса до такой степени, что внутри городских стен выросли новые, внутренние, эти стены облегчали защиту отдельных бастионов, сдерживали вражду, и благодаря им противоборствующие мятежные группировки могли соседствовать, не истребляя друг друга.

В то мрачное безвременье рассказы старших об Арле, ослепительно сиявшем в центре Прованса, звучали как удивительные небылицы. Молодые с самого своего появления на свет росли среди нищеты, их с младенчества всячески стращали, и им зачастую казалось, что эпоха благоденствия и процветания, о которой говорят родители, всего лишь прекрасная сказка, цель которой – поддерживать у них надежду.

2

Но вернемся в ту среду. Дело шло уже к вечеру, когда в дверь сапожной мастерской грохнул кулаком лакей графа де Порселе. Грохот заставил меня кинуться к двери, буквально выскакивая из башмаков. Я открыл.

– Бертран? Твой визит делает мне честь, но чему обязан?

– Господин граф велел передать тебе вот это.

Перейдя к делу, Бертран подбросил в воздух матерчатый мешочек. Легкий перезвон металла, с которым тот упал на столешницу, прояснил, что в этом мешочке.

– И сколько же там?

– По словам моего хозяина, двадцать пять су и восемь денье[2], как договорились. Граф доволен твоей работой, и эта сумма – расплата по долгу.

– Отлично. Передай графу поклон. И напомни, чтобы грядущей осенью хорошенько натирал свои сапоги воском, если хочет, чтобы они прослужили больше сезона.

Как только Бертран скрылся из виду, я бросился к кошельку и с шумом высыпал его содержимое на стол. Все было сосчитано правильно, Бертран не покушался на мой мешочек, и я, счастливый, распевая во весь голос, заплясал вокруг стола. Уже неделю единственным доступным мне блюдом была вареная капуста, больше я не ел ничего и теперь пускал слюнки от одной только мысли о том, что можно взять несколько денье и пойти наконец на рынок. Вкусовые сосочки моего языка аж зашевелились: они-то ждали этой минуты с еще большим нетерпением, чем их обладатель.

Я спрятал восемь денье в чулки – непременная предосторожность на случай, если встречу по дороге грабителей, а двадцать пять су решил хранить в мешочке: впервые в жизни в моем распоряжении оказалось больше серебряного ливра! Мешочек я тоже тщательно запрятал – пристроил подальше от любопытных взглядов под кровлей, где находился мой маленький тайник. Существовал один-единственный способ в него проникнуть – отодвинув доску потолка, из которой я заранее выдернул гвозди до самой кровати. И все равно, прежде чем лезть в тайник, я всегда проверяю, хорошо ли закрыл ставни, потому что прознай мои соседи о его существовании, пусть даже когда там шаром покати, – ох, сколько будет радости!

Полученными мной деньгами было оплачено несколько недель беспрерывного тяжелого труда. В тот раз граф де Порселе доверил мне двадцать семь пар сапог, попросив, как обычно, не просто их починить, нет – «чтобы стали как новенькие». Мой властелин командовал большим, в полсотни человек, отрядом ополчения, и это делало его одним из самых грозных арлезианских графов. Численность и мощь его воинства запросто помогли бы де Порселе распространить свое влияние на окрестные кварталы, не особо проливая кровь, но он был человеком мирным и спокойный сон ценил выше власти, кроме того, он не хотел завоевывать ничьи бастионы – зачем связываться? Соседи ведь могут отомстить.

Однако для меня важным было другое: граф де Порселе понимал, что в лабиринте из стен и ворот, в который превратился город, главное преимущество солдата – не умение орудовать мечом и не прочность доспехов, но качество сапог. Хорошо обутый человек и впрямь может быстрее бегать, не поддаваясь усталости, может преодолевать бoльшие расстояния и передвигаться бесшумно, а ничего лучше не придумаешь – как в обороне, так и в нападении.

Несмотря на то что семья моя была относительно бедной, я унаследовал от отца привилегию жить внутри стен, стало быть, ложась спать, мог не бояться, что окажусь к утру разрубленным на кусочки. Лишь немногие безусловно талантливые ремесленники, способные обеспечить тем, что делали, самые насущные потребности, получили и сохранили за собой эту означавшую покровительство дворян привилегию. Впрочем, графы вообще старались окружать себя людьми сведущими и умелыми: прежде всего затем, чтобы получать выгоду от плодов их труда, но в равной степени – чтобы их не переманили соперники. Некоторым самым почтенным из ремесленников удавалось даже устроить нечто вроде аукциона, подчеркивая недюжинность своих изделий и взвинчивая цены по самое некуда, а затем уже пойти на службу к тому из графов и виконтов, кто предложит наиболее высокую оплату. Так и сапожная мастерская моего отца оказалась под защитой семьи де Порселе.

Однако эта привилегия была не основным в наследии отца. Отец – вне всякого сомнения, самый искусный из арлезианских сапожников – с кровью передал мне свой талант, свою ловкость рук и – уже обучая – секреты своего мастерства. Отец научил меня заделывать порванную кожу так, чтобы и следа от разрыва не осталось, прибивать подошву так, чтобы она стала крепче, чем была в самом начале, а главное – по тому, каким деформациям подверглась ношеная обувь, догадываться, ее простукивая, о форме стопы владельца. То есть одарил меня искусством, которое может передаваться только мастером подмастерью и столь же ценному в те времена, сколь искусство музыканта или художника.

Вот почему после смерти отца я стал личным сапожником самой влиятельной семьи Арля. С той поры мощь графского войска зависела в том числе и от умелости моих рук.

3

Хорошенько припрятав деньги, я вышел из мастерской и как следует запер дверь. С восемью денье на ногах я был обут – кто бы в этом усомнился! – лучше всех сапожников нашего города.

Уже который день в Арле стояла страшная жара. Тяжелое, прямо-таки свинцовое солнце загоняло моих земляков-арлезианцев под крышу или хотя бы в тень.

Чтобы попасть на рынок, надо было оставить позади бастион Порселе и выйти за пределы территории, охранявшейся графским ополчением. Проходя через ворота в западной стене, я поздоровался с сегодняшним часовым, Франсуа. Несколько лет назад, после нападения на наш квартал банды явившихся из порта матросов, граф приказал воздвигнуть на западе две стены, и вовремя принятые меры оказались благотворными, потому как после этого не случилось ни единого налета.

И вот я уже за стенами бастиона, вот я уже иду по узким улочкам, направляясь на правый берег Большой Роны, в Тренктай – квартал, обязанный своим названием обычаю матросни делать зарубку на стене дома всякий раз, как собутыльники чокаются[3].

Вдоль берега разложили только что привезенный свежий товар огородники, мясник и рыбник. Свежий? Едва уловимый запах болота ясно давал понять: рыба-то как раз не первой свежести, – и я двинулся к мяснику. На восемь денье можно было купить антрекот, моркови, лука и вина. Сапожник устроит себе нынче настоящий пир!

Когда я уже направился домой, меня окликнул слабым, угасшим каким-то голосом незнакомый мужчина, сидевший на деревянном ящике.

– Подойдите ко мне, молодой человек, не бойтесь! – позвал он, еще и рукой поманив.

Судя по сложению и осанке, мужчине этому было лет тридцать. Но стоило мне приблизиться, он поднял голову, на лицо его упали солнечные лучи и высветили такие глубокие морщины, что мужчина в самом расцвете мгновенно превратился в старика. Меня это потрясло, и я еще не совсем пришел в себя от изумления, когда он спросил:

– Какого цвета вам угодно?

– Простите, не понял…

– Какого цвета зонтик желаете?

– Никакого! Я вообще не собираюсь покупать зонтик!

Правда, с чего бы? Солнце жарило будто сумасшедшее, да к тому же я только что расплатился с огородником последним денье…

– Ладно. Тогда назовите любой цвет, какой придет вам в голову.

– Ну… допустим, красный.

– Превосходно.

Торговец зонтиками с юношеской гибкостью наклонился влево, сунул руку в ящик, на котором сидел, вытащил оттуда сложенный зонтик, потянул кольцо на ручке – и зонтик мгновенно, словно по волшебству, раскрылся. Я вытаращил глаза, а у старика стал этакий довольный вид: вот как на вероятного покупателя подействовал исполненный им трюк.

– У меня есть зонтики всех возможных цветов. Говорят, они просто чудесны, я привез их с Востока, ведь именно китайцы изобрели зонтик много веков назад.

– Чарующее зрелище, но мне надо поскорее домой, чтобы купленная на рынке снедь не протухла, жарко ведь…

– Ну что ж, в таком случае – до встречи, молодой человек. Мы еще свидимся, ибо здешний мир порождает уверенность: раньше или позже всенепременно пойдет дождь.

В мастерскую я возвращался под впечатлением от странной встречи и думал, откуда он взялся на набережной, этот старик, зачем он сюда явился и зачем сидит под палящим солнцем на ящике, полном зонтов…

К счастью, пиршество отвлекло меня от этих мыслей: в тот вечер я наслаждался так же, как наслаждаются графы что ни день.

4

Следующим утром безоблачное небо обещало новый ослепительно прекрасный день, и я воспользовался этим, чтобы отнести кое-какие заказы.

Поначалу – две пары обуви виконту Бургундскому на левый берег Роны, потом пару башмаков сыну графа Босона – чуть повыше в городе. В целом заработал су и шесть денье.

А когда повернул назад, в небе над Арлем вдруг возникла и закружилась свинцовая туча, и ее появление означало, что вот-вот начнется гроза. Поскольку мне в любом случае надо было идти вдоль реки, я сразу вспомнил о старике, который вчера продавал зонтики, и решил, что вот теперь он может оказаться мне полезен.

До места, где накануне его видел, я добрался, порядком вымокнув, но не обнаружил там даже и следа торговца зонтиками. Не было ни его, ни его трона-ящика. Ничего не попишешь… Отправился домой ни с чем, шагал, несмотря на ливень, медленно и повторял себе, что человек, промокший насквозь, нуждается в зонтике не больше, чем безногий калека – в туфлях.

5

Назавтра, когда мне снова понадобилось нести готовые башмаки в Тренктай, я, к огромному своему удивлению, заметил, что торговец зонтиками опять сидит близ реки. В ясном небе – сразу же проверил – не было ни облачка.

Из чистого любопытства подошел к старику.

– Ах, это вы, друг мой! – воскликнул он, увидев меня.

– Знаете, я вчера хотел купить зонтик, но вас тут не оказалось…

– Дождь, молодой человек, ливень! Разве вы не понимаете, что в моем возрасте, да к тому же при таких больных суставах работать под проливным дождем было бы мучительно? Не подумали об этом? Я выхожу на улицу только в хорошую погоду.

– Неужели вы не можете укрыться от ливня под одним из ваших зонтов?

– Могу. Но неужели, когда снова станет ясно, кто-то будет покупать у меня использованные зонты?

– Странная идея – торговать зонтами только в хорошую погоду…

– Вот! Вы начинаете понимать! Запасаться зонтами надо именно в хорошую погоду! Держите, у меня есть для вас красный.

Торговец проделал тот же маневр, что два дня назад, и протянул мне тот же зонтик. Только в это утро я почувствовал, что просто обязан его купить. Хотя, вопреки тому, что старик говорил о своих суставах, они явно позволяли ему, ничуть не страдая от боли, демонстрировать потрясающую гибкость.

– С вас шесть денье, – бросил торговец зонтиками.

Когда я отдал ему деньги, лицо старика осветилось благодарной улыбкой и он произнес:

– Из жителей города Арля вы единственный, кто приобрел у меня мой товар, и вы даже представить себе не можете, сколько добра принесут мне ваши шесть денье. В знак признательности извольте принять этот подарочек.

Старик протянул мне небольшую книжку в кожаной обложке, обвязанную поперек ремешком – с ним не откроется.

– А что это?

– Эта книга переменит вашу жизнь до такой степени, какой вам даже не вообразить. Если будете строго следовать моим инструкциям, она сделает вас самым могущественным человеком во всем королевстве Прованс. Но для того чтобы это случилось, нужно хранить книгу при себе десять дней, не открывая. Очень важно дождаться одиннадцатого дня и только тогда посмотреть, что там внутри, на ее страницах. Тогда вы и поймете – легко поймете! – как ею пользоваться.

Я взял книжку, повертел. Обложка была настолько потрепанной, что казалось, кожа вот-вот, прямо в руках, расползется, а сама книжка – тоненькой, хорошо если в ней есть десяток страниц.

– Кто вы такой? – спросил я, разглядывая старика.

– Ах, до чего же вы любопытны, молодой человек! Впрочем, я не делаю секрета из своей жизни. Был консулом в Риме, потом – в разные времена – епископом Нимским, герцогом Авиньонским и префектом Кордовы… Ну а сейчас, как видите, торгую зонтиками.

Поверить, что перечисление должностей, не имевших между собой никакой связи, относится к одному человеку, было трудно, скорее речь шла о разных людях в разные эпохи, но я и не пытался хоть что-нибудь понять.

– Но если, как вы говорите, книжка может сделать из меня столь могущественного человека, зачем вы дарите ее мне? Почему бы не оставить себе и не использовать? Не изменить к лучшему свою собственную участь?

– Во-первых, я не хочу менять судьбу к лучшему. Я обожаю свою профессию и не стал бы заниматься чем-либо другим ни за какие блага мира. А во-вторых, жизнь у меня была долгой и до отказа заполненной, все мечты сбылись. Вы, юноша, видите перед собой старого, одряхлевшего уже человека, которому этот предмет не способен принести ни малейшей выгоды. Сами же вы молоды и сумеете с его помощью обеспечить себе блестящее будущее.

Не задумавшись в то время ни на секунду о последствиях своего поступка, я засунул книжонку в карман у пояса шоссов[4], поблагодарил старика и пошел дальше – в мастерскую, привлекая по пути немало взглядов неуместным в такой солнечный день красным зонтиком.

6

Следующие десять дней я бережно хранил книгу, так и не вынув ее из кармана, хотя желание заглянуть на страницы просто-таки жгло пальцы и мне приходилось постоянно умерять свой пыл.

Когда я по дороге за покупками проходил берегом Роны, всегда кланялся торговцу зонтиками, который – под безоблачным небом – все так же упорно предлагал свой товар и выглядел при этом совершенно невозмутимым. Между тем за все это время с неба не пролилось ни единой капли.

А на меня уже несколько дней как напала усталость. Поначалу едва ощущаемая, через неделю она прочно обосновалась в моем теле. Даже сон не приносил облегчения, и утром я просыпался еще чуть более усталым, чем лег накануне.

Несмотря на то что работы хватало, двигаться я стал медленнее и невольно отмерял каждый жест, чтобы сэкономить хоть немножко энергии, которая давала силы жить.

И вот наступил десятый день.

Я внезапно обнаружил в углу мастерской кучку давно починенной обуви, отнес три пары Бертрану и попросил передать их графу де Порселе. Бертран сказал, что господин де Порселе заплатит за работу позже: граф ведь не знал, что обувь уже отремонтирована, потому и не оставил нужной суммы.

7

Наступил одиннадцатый день, и я, страшно возбужденный, еле себя контролируя, прямо с утра вытащил книжку из кармана, сел за кухонный стол, положил удивительный подарок перед собой, стал рассматривать и рассматривал долго-долго, хотя то, как описал тогда книжку торговец зонтиками, настолько меня интриговало, что я просто-таки дрожал от нетерпения: скорее, скорее узнать, какими возможностями обладает этот необыкновенный предмет!

Тем не менее я развязывал кожаный ремешок, а потом отгибал обложку неспешно, с бесконечными предосторожностями, побаиваясь, что книжка сейчас рассыплется у меня в руках. А затем, когда ждать было уже нечего, приступил к чтению первой страницы.

Я проглотил всю книжку целиком за несколько минут – с постоянно возраставшим недоумением. В ней и на самом деле оказалось всего-навсего десять страниц, на каждой странице – лишь несколько написанных от руки строчек, а всё вместе с приводящей в замешательство точностью рассказывало о событиях, пережитых мной за последние десять дней. Ни единое не было забыто!

Бросив загадочную рукопись на стол, будто она обожгла мне пальцы, я подумал: что же это за колдовство, жертвой которого мне пришлось стать? А если это не колдовство, кто изобрел и исполнил столь жуткий розыгрыш? Естественно, все пути вели к торговцу зонтиками… Допустим. Но ведь если это он, то каким образом старик осуществил свою странную затею? Как он мог угадать и описать, чем я буду заниматься следующие после покупки десять дней? Нет, никому такое не под силу, текст можно было написать только после всего. И только один человек на свете знал, что я делаю, только один человек в течение этих десяти дней имел доступ к манускрипту, стало быть, только один человек и мог быть автором прочитанного мной текста. Но ведь даже и я сам ни разу не вынимал книжку из кармана шоссов!

Когда прошло первое потрясение, я снова взял книжку в руки и открыл, твердо решив найти объяснение мистификации, объектом которой стал, и сорвать маски с виновных.

Перечитал машинально последний раздел:


Бертран сказал, что господин де Порселе заплатит за работу позже: граф ведь не знал, что обувь уже отремонтирована, потому и не оставил нужной суммы.


Все точь-в-точь как было, все правильно, но на этот раз мое внимание привлекло нечто другое, чем раньше, – скорее форма, чем содержание. Я внимательно изучил книжку, рассмотрел потертую кожу обложки, пожелтевшую бумагу, чернила, которые, похоже, впитались в эту бумагу за много веков до нынешнего дня… Кроме того, я заметил, что обложка потерта неравномерно, словно кто-то, кто открывал книжку, хотел сразу попасть на последнюю страницу. Исследовав наклон букв, легкость штриха, я и сам перешел на эту последнюю страницу и только тогда понял, что, во-первых, в книжке не десять страниц, а одиннадцать и одиннадцатая девственно чиста, а во-вторых, почерк удивительно похож на мой собственный. Более тщательное сравнение привело меня к выводу, что они – почерк «писца» и мой – вообще не отличишь один от другого, и это окончательно вогнало меня в оторопь.

Мало того, что неизвестный был в курсе всего, что я делал, в курсе каждого моего шага, он еще и сумел описать мою жизнь, подделав мой же почерк, да как! Первоклассный специалист!

Однако, сколько ни думай, сколько ни ищи, во всем городе, кроме меня, не встретишь ни единого человека, имеющего именно этих знакомых, именно эти умения и именно такую способность к каллиграфии, какая позволяла именно так написать именно то, что написано на страницах книжки. И только один человек имел при этом к манускрипту доступ.

Я сам.

8

Захлопнув книжку и завязав кожаный ремешок, я отодвинул доску в потолке и сунул заколдованный предмет в тайник. Никто сегодня, включая меня самого, туда не проникнет. И вдруг мне повезет? Вдруг я таким образом смогу избежать участи, которую приготовил для меня торговец зонтиками?

Я вернулся в мастерскую и занялся делом. Энергия, покинувшая меня за последние дни, вроде бы отчасти вернулась, и это позволило мне к вечеру починить целую кучу – не счесть сколько – обуви.

Но мозг работал лишь наполовину, вторая его половина постоянно устремлялась вверх – ох как тянуло меня к книге, которая, хоть и находилась теперь вне поля моего зрения, становилась все привлекательнее, ох как трудно было сопротивляться! Поднимая взгляд к потолку, я иногда даже ловил себя на ощущении, будто вижу сквозь доски ее очертания.

Измученный силой эмоций и утомленный долгим рабочим днем, я лег спать раньше обыкновения, только все равно не мог уснуть и маялся в поисках ответов на вопросы, которые непрерывно ставила передо мной моя новая постоялица, и с трудом изгонял из головы причудливые гипотезы, невольно рождавшиеся в моем несчастном мозгу.

9

Проснувшись, я сию же минуту вскочил на кровати, дотянулся до потолка, отодвинул доску и достал манускрипт из-под кровли. Потом, даже не спустившись на пол, открыл его и стал читать, что там написано.

А там появилась одиннадцатая страница, которая начиналась так:


Наступил одиннадцатый день, и я, страшно возбужденный, еле себя контролируя, прямо с утра вытащил книжку из кармана, сел за кухонный стол, положил удивительный подарок перед собой, стал рассматривать и рассматривал долго-долго


Нет, избежать предначертанной мне судьбы явно не удалось! Я снова перелистал книжку страница за страницей. Теперь в ней насчитывалось двенадцать страниц, содержание первых десяти ни на йоту не изменилось, последняя страница оставалась пустой.

10

Надо было пополнить запасы провизии, и во второй половине дня я отправился в Тренктай. На сей раз издали чувствовалось, насколько свежа рыба, потому я решительно зашагал к рыбному ряду.

– Рыба сегодняшнего улова! Угорь! Морская лисица! Мидии! Акула! Подходите! Подходите! – во весь голос кричали рыбники.

Я выбрал ближайшего торговца, перед которым стоял чуть с наклоном простой деревянный ящик. Оттуда на меня глядело пар двадцать безжизненных рыбьих глаз.

– Какая рыба у вас самая свежая? – спросил я.

– Господи, молодой человек, да она вся у меня свежее некуда!

– Я не то хотел сказать… Которая позднее других прибыла?

– Акула.

– Тогда дайте кусок акулы, да потолще и пожирнее.

– Ваше желание для меня приказ!

Рыбник достал из ящика акулий хвост размером с человеческую ляжку и положил на доску, служившую прилавком. Затем вынул из-за пояса длинный нож и, прежде чем нарезать этот хвост на части, свой нож наточил, – я заметил, что движения у продавца были четко отработанными, быстрыми. Точа нож, он не переставал говорить:

– Только что сюда приходили трое. Мужчины. Искали книгу.

– Вы сказали «книгу»?

– Ну да, книгу. А рассказываю я вам об этом, между прочим, потому как заметил ту, что выглядывает у вас из-за пояса шоссов. Кажется, она похожа на описанную моими собеседниками…

– Это просто мой личный дневник, – ответил я. – Сомневаюсь, что он интересует подходивших к вам мужчин. А кто они, кстати?

– В жизни их не видел. Прибыли в Арль вчера вечером на баркасе братьев Баго, ночь провели в трактире. Хорошо еще, что мои морские лисицы ночевали в трюме баркаса… По длине бород можно подумать, эти парни вернулись из многомесячного плавания. И по запаху тоже: морские лисицы пахнут куда лучше их!

– А как они описывают книгу, которую ищут? На что похожа?

– Книжка небольшого размера, в кожаном переплете, с цветком клевера на обрезе… А знаете, что в их речах показалось мне самым главным? Угрожающий тон, которым они задавали каждый свой вопрос. Жаль, жаль владельца этой книги.

– Действительно, вот уж бедняга…

Инстинкт самосохранения подсказал мне, что надо потихоньку вытащить книжку из кармана и спрятать под рубашкой, где она никому не будет видна даже краешком. Понятия не имею, кто эти бородатые чужеземцы, но если объектом их охоты и впрямь является мой манускрипт, лучше не рисковать. Я же и в самом деле не знаю о нем ничего, кроме рассказанного торговцем зонтиками, ну и того, что в книжице упорно воспроизводится история моей жизни, день за днем.

11

Сразу после этой милой беседы, прямо с акульим хвостом в руке, я отправился к трактирщику Эмилю: сведения, полученные от рыбника, не терпели отлагательства… правда, и акулий хвост тоже.

Эмиль рос в Арле вместе с моим отцом, и когда они встречались, только и делали, что без конца вспоминали былые времена, когда Провансом управлял маркиз[5], когда все шло как по маслу и все провансальцы чувствовали себя в безопасности. Поскольку Эмиль собственными детьми не обзавелся, он стал мне практически вторым отцом и баловал меня своим покровительством вплоть до самой юности.


Тренктайский трактир помещался в одном из самых старых зданий города. У нас часто говорили, что для матросов, застрявших в порту, трактир и церковь представляют собой некое единство: на ночь каждый берет себе девку и напивается до полусмерти, а с утра все толпой бегут на исповедь, чтобы обрести вечную жизнь. Впрочем, приближаясь к берегу Большой Роны, хоть с суши, хоть с воды, трактира просто нельзя было не заметить: он приковывал взгляд своими деревянными ставнями, своей огромной вывеской, своими светящимися в ночи двумя фонарями… Ну и глотки матросни – какие там глотки, бездонные бочки! – неодолимо влекло туда еще до того, как хозяин ступит на землю.


Я с силой толкнул тяжелую дверь и вошел. Эмиля, как обычно, увидел за стойкой.

– Малыш? Ты с чем ко мне?

– Эмиль, хочу попросить вас об услуге. Но можем мы найти какое-нибудь более уединенное место?

– Иди за мной.

Мы прошли через дверь, расположенную прямо за стойкой, и оказались в кабинете владельца трактира.

– Так что с тобой стряслось, малыш?

– Я слышал, у вас тут со вчерашнего вечера живут три бородача.

– Правильно, вчера ближе к ночи такие поселились.

– Опасайтесь их, это бандиты!

– С чего ты взял?

– Узнал от рыбника, который сегодня с ними побеседовал. Вот в связи с этим мне и требуется ваша помощь: слушайте внимательно все их разговоры между собой, это сильно облегчит жизнь вам самому, а если кто-то из них произнесет мое имя или чье угодно из квартала графа де Порселе, немедленно меня предупредите.

– Ты в опасности?

– Ничего особенного, не тревожьтесь.

– Ладно, дружок, согласен, буду держать ухо востро.

Я оставил трактирщика заниматься делами и поспешил домой, пока акулий хвост не протух. Но я отлично знал: Эмиль слишком хитер, чтобы поверить, будто мне ничего не грозит со стороны трех акул, которых прилив выбросил под его кровлю.

12

Вопреки тому, что я предполагал раньше, последние события убедительно доказывали, что чудесные способности моей книжки – никакое не надувательство, вовсе не дело рук мошенника, но проявление необъяснимого, удивительного феномена. Как можно иначе объяснить, что каждый день сам собой появляется новый текст?

А эти трое, которые с таким азартом ищут книгу, – они откуда взялись?

Я непременно должен узнать, что за мощь таится под потертой кожаной обложкой, прежде чем кто-нибудь доберется до меня и отнимет манускрипт. Разве торговец зонтиками не сказал, что я легко научусь использовать его в своих целях?

Наглухо закрыв ставни и тщательно заперев дверь, я вытащил книжицу из-под рубашки и положил на стол. Ключ к загадке – у меня перед глазами, иначе и быть не может, просто я пока не разглядел его… Пока не научился использовать манускрипт, но научусь! С этой мыслью я внимательно перечитал одиннадцать первых страниц, где описывались одиннадцать самых обычных дней моей жизни, и – ни за одну подробность не зацепился. Но ведь вполне вероятно, что как раз отсутствие подробностей особой важности и есть след? Надо поставить опыт и доказать это!

Вот уже придвинута чернильница, вот уже я взял перо, вот уже передо мной пустая двенадцатая страница… Текст, который я на ней написал, был очень коротким.


Рано утром снова приоткрыл дверь мастерской. К величайшему моему изумлению, на улице меня ждала молодая женщина. С букетом цветов в руке.


Таких невероятных событий со мной отроду не бывало, и исполнение на деле этих трех фраз подтвердит мою безумную гипотезу: поскольку, глядя на почерк, любой подумает, будто это я с самого начала водил пером по бумаге, и поскольку я, пребывая в здравом уме и твердой памяти, могу засвидетельствовать, что все было именно так, как написано на первых одиннадцати страницах, завтра либо случится именно то, о чем идет речь на двенадцатой странице, значит, книжка – верное отражение жизни, либо ничего такого не произойдет, стало быть, содержание книжки – полная ерунда, сама она – пустая забава, и что там ни напиши – окажется чистой выдумкой.

Я позаботился о том, чтобы стиль новой записи соответствовал стилю всех предыдущих: фразы там более-менее короткие, все написано от первого лица и все в прошедшем времени. Если хоть немножко повезет… Как знать, а вдруг то, что я минуту назад изложил на слегка пожелтевшем листе бумаги, завтра осуществится… Мне казалось абсурдным описывать в прошедшем времени события, которые, совершенно очевидно, могут произойти только в будущем, потому я это будущее решил максимально приблизить, но повторяю: логика требовала, чтобы я не менял ни стиля, ни времени глаголов.

Едва чернила просохли, я закрыл книжку, потом еще раз – последний на сегодня! – раскрыл на двенадцатой странице, убедился, что запись никуда не пропала, захлопнул снова и обвязал кожаным ремешком.

13

В тот же вечер ко мне в мастерскую постучали. Вот те на! Неужто молодая женщина с букетом явилась раньше времени? Нет. Открыв дверь, я увидел сильно встревоженного Эмиля, и это сразу вернуло меня на землю.

– Проходите, проходите быстрее! – сказал я, сопроводив приглашение жестом.

И тщательно запер за трактирщиком дверь.

А он сказал:

– Как ты просил, я подслушал, о чем говорят те трое, что завалились ко мне вчера вечером, и…

– И о чем же они говорили?

– Они ищут какую-то книгу. Они намерены нынешней ночью проникнуть в квартал графа де Порселе и забрать эту книгу.

– С чего они так уверены, что найдут ее именно здесь?

– Они приставили нож к горлу рыбника, и тот признался, что видел именно такую в поясном кармане молодого сапожника. Я беспокоюсь за тебя, малыш! Они придут сюда.

– Не беспокойтесь, Эмиль. Наш бастион прекрасно охраняется, бородачам придется обезоружить нескольких стражников, если захотят добраться до моей мастерской.

– И все-таки будь предельно осторожен!

Когда Эмиль со мной распрощался, я пошел к Франсуа, который, как и накануне, нес караул у западных ворот, охраняя квартал от мятежников (вдруг сделают попытку прорваться!), и объяснил ему, что ночью через один из входов в бастион собираются проникнуть три грабителя. Он принял информацию к сведению и пообещал еще до наступления ночи удвоить охрану у каждых ворот.

Прежде чем лечь в постель, я обмотал ручку двери цепочкой – той, что когда-то служила для упряжи, – и прочно закрепил концы цепочки на притолоке. Затем взял свой сапожный нож и наточил его так остро, как только позволил оселок, отрезал несколько кусков кожи и стал лихорадочно их сшивать. Если этим разбойникам, несмотря ни на что, удастся ко мне пробраться, я буду готов к встрече. Уже, впрочем, зная, что силой бандитов не одолеть. Но хитростью-то…

14

Заснуть мне так и не удалось. Мозг пребывал возбужденным, все органы чувств были заняты лишь одним: старались уловить за дверью, на улице, звук шагов или хотя бы шорох, малейшее движение ветра, шуршание одежды… любой, даже самый тихий звук мог говорить о присутствии врага.

На рассвете наконец послышались шаги – и затихли перед моей мастерской. Я, стараясь не шуметь, вылез из-под перины, на цыпочках дошел до двери и быстро глянул, кто это там.

Там не оказалось никого. Я закрыл дверь, закрепил цепочку и вернулся в постель.

Рано утром снова приоткрыл дверь мастерской. К величайшему моему изумлению, на улице меня ждала молодая женщина. С букетом цветов в руке.

Я снял цепочку и распахнул дверь. Девушка оказалась отнюдь не красавицей, и уж лучше бы она не улыбалась, потому что ее почти беззубый рот напоминал стены древнего замка с бойницами… Да к тому же по лицу было заметно, что она страшно чего-то или кого-то боится и безуспешно пытается свой страх подавить.

Но нет, я не успел ни толком рассмотреть свою «гостью», ни понять, что же тут замышляется. Слева от нее вдруг появился незнакомый мужчина, который с силой барышню оттолкнул – да так, что она влетела в стену дома напротив, и сразу же с двух сторон выросли еще двое мужчин, запихали меня внутрь мастерской, а третий тоже зашел и запер за собой дверь. То есть «молодая женщина с букетом» оказалась всего-навсего приманкой, это же из-за нее я потерял бдительность и выглянул наружу.

Внезапно положение мое стало чрезвычайно трудным: один из разбойников швырнул меня на стол, уперся локтем в грудь, чтобы я не мог даже пошевелиться, и приставил мне нож к горлу. Несмотря на неожиданность вторжения троицы, я узнал трех бородачей, ибо они в точности соответствовали тому, что рассказывал о новых постояльцах трактира Эмиль, а до него – рыбник. Последний, кстати, точнее некуда описал и исходившее от охотников за книгой «благоухание».

Тот, что стоял дальше других, явно главарь шайки, заговорил первым:

– Мы ищем предмет, который по недоразумению попал к вам. Отдайте – и мы тут же уберемся.

– О чем идет речь?

– Ах, господин сапожник решил сплутовать… О книге, о чем же еще! Вам уже все известно – и о нашем приезде в Арль, и о том, что мы ищем манускрипт. Сейчас мы обшарим ваш дом от погреба до чердака, и переживете вы наш визит лишь в одном случае: если найдем то, что нам нужно. Так что лучше нам помочь.

– Вы даже не дали мне одеться! – попытался я выиграть время. – Видите же, я еще в ночной сорочке… Дайте сюда рубашку, брэ[6] и шоссы – все это лежит на стуле, прямо за вами.

– Похоже, вы не осознаете тяжести своего положения. Но ладно, если такова ваша последняя воля, умирайте одетым.

Он подошел к стулу, схватил мою рубашку, да так резко, что книжка упала на пол.

Стоило бандиту увидеть то, что искал, он вытаращил глаза – даже не знающий, что перед ним один из охотников за книгой, понял бы, до чего этот тип жаждет добычи. Но нагнулся он медленно, поднял манускрипт осторожнее некуда и долго вертел в руках, не решаясь развязать ремешок. Очевидно, главарю шайки был хорошо известен способ использования книги.

– Господа, здесь наша работа закончена. Возвращаемся в трактир.

Бородач, почти уже раздавивший мою грудную клетку, оставил меня в покое, спрятал нож, и троица покинула мастерскую с такой же скоростью, с какой туда ворвалась.

О вторжении разбойников теперь напоминали только валявшаяся на полу одежда и развороченный букет цветов перед дверью.

15

Из визита вонючих и малосимпатичных господ мне удалось извлечь два урока.

Во-первых, я увидел, что событие, которое накануне кратко описал на двенадцатой странице, воспроизвелось в реальности точно по моей записи.

Во-вторых, понял, что книжку я получил отнюдь не бесплатно: подарочек таил в себе ловушки и обеспечивал хозяину манускрипта преследователей. Зависть к новому владельцу, которую чертова книжка сеяла по пути, была, скорее всего, пропорциональна даруемому ею могуществу.

Я оделся, собрал цветы, снова запер дверь на цепочку, вскочил на кровать и достал из тайника настоящую книгу, которая мирно полеживала там всю ночь. Накануне, прежде чем отправиться спать, я благоразумно принял меры – сшил толстой сапожной иглой из куска кожи для переплета и нескольких листков папируса подделку и аккуратно обвязал ее ремешком. Правда, несмотря на все мои усилия, разница между оригиналом и копией бросалась в глаза – кожаная обложка настоящей книги была сильно потерта, но я был готов побиться об заклад, что напавшие на меня люди знали манускрипт только понаслышке, а легенда о его могуществе, передаваясь из уст в уста, безусловно обросла весьма разнообразными подробностями. Да, да, они наверняка никогда не видели желанной добычи своими глазами!

Я открыл оригинал на двенадцатой странице, чтобы убедиться в неизменности своего текста, ну и убедился – как и в том, что текст этот переехал на тринадцатую страницу, а новая двенадцатая описывает события вчерашнего дня и начинается так:


Проснувшись, я сию же минуту вскочил на кровати, дотянулся до потолка, отодвинул доску и достал манускрипт из-под кровли. Потом, даже не спустившись на пол, открыл его и стал читать, что там написано.

16

Но как эти люди сумели до меня добраться? Как они проникли в бастион и ухитрились не привлечь при этом внимания часовых (иначе ведь неминуема была бы стычка с вооруженной охраной!), как в ночной тьме отыскали мою мастерскую? Если здесь, под защитой крепостных стен графа де Порселе, нет мне укрытия, где же я его найду?

После завтрака я снова отправился к Франсуа, чтобы, расспросив его, попытаться все это понять. К моему величайшему изумлению, западные ворота никто уже не охранял, часовые покинули свои посты.

Я обежал вдоль стены весь квартал, присматриваясь к каждым воротам и надеясь обнаружить где-нибудь хоть одного стражника, и только у северных наткнулся на группу из дюжины мужчин, которые закрывали собой вход. Решил проскользнуть между ними и посмотреть, в чем там дело. Увидел, что камни дороги и мостовой под воротами заляпаны кровью, а на земле валяются обрывки одежды.

А еще увидел среди людей, стоявших перед входом, Франсуа – он, оживленно жестикулируя, с кем-то разговаривал. Франсуа тоже меня углядел, схватил за руку, потянул к себе, я оказался рядом и только тогда понял, что мой знакомец сердит и расстроен.

– Из-за тебя погибли два парня из моего взвода. Их нашли мертвыми, с перерезанным горлом, у этих ворот. Кто были те трое, о которых ты мне вчера рассказывал?

– Да я же не знаю! Меня предупредили о том, что они заявились в город, вот и все дела.

– А выглядишь ты сейчас так, будто знаешь куда больше, чем говоришь!

– Вчера я просто передал тебе сказанное рыбником. Хотел предупредить об опасности, которая, судя по слухам, грозит кварталу, надеялся избежать того, что случилось. И ничего другого я не знаю.

– Ну нет! Голову даю на отсечение, есть тут у тебя какая-то собственная корысть, замешан ты в этой истории! И если еще раз подвергнешь опасности жизнь моих людей или обитателей бастиона, даже не подумаю тебя защищать.

Франсуа выпустил мою руку так же неожиданно и резко, как схватил, и я вдруг осознал, что люди, несколько минут назад яростно спорившие, теперь молча меня рассматривают. Совсем как приговоренного на эшафоте. И мне стало совершенно ясно, что отныне я у ополченцев в немилости.


Уразумев, какая опасность ждет меня теперь на каждом шагу, я медленно побрел к мастерской. Рано или поздно грабители расчухают, что у них всего лишь жалкое подобие из кожи и папируса, и разделаются с сапожником, который стал врагом для ополченцев и за которого теперь никто не вступится. Так-то оно так, но… Допустим, разбойники следуют тем же инструкциям, какими торговец зонтиками снабдил меня, тогда ведь им придется ждать десять дней, прежде чем можно будет открыть книгу? Стало быть, подлог они обнаружат только на одиннадцатый день – увидев, что все страницы девственно чисты!

Дни спокойной жизни для меня сочтены, и все же время есть.

17

Так-то оно так, однако я довольно быстро сообразил и другое: опасность, исходящая от бородачей-разбойников, – не единственная и даже не первая из моих забот.

По неизвестной мне причине ни разу за все время не появился Бертран. Несколько раз я сам приходил к нему, стучался – безответно. Между тем граф де Порселе за целую неделю или даже больше не передал мне через него в починку ни одной пары туфель или сапог, а такого никогда прежде не бывало. Хозяина квартала предупредили о подозрениях часовых на мой счет? Или я до того хорошо починил всю графскую обувь и всю обувь его солдат, что она совершенно перестала рваться?

Если граф больше не захочет быть моим клиентом, дела пойдут хуже некуда… В ожидании, пока все прояснится, я жил, потихоньку тратя монетку за монеткой те самые деньги, которые предусмотрительность диктовала отложить.

Истерзанный боязнью разориться вчистую, я решил снова использовать могущество книги: а вдруг она поможет избавиться от бед? Достал манускрипт из тайника и написал на последней странице:


Вскоре после обеда в дверь мастерской постучал молодой человек. Оказалось – новый клиент, который сделал такой большой заказ, что оплата позволит достаточно долго удовлетворять все мои потребности.

18

Назавтра я с нетерпением ждал обеденного времени – надеялся, что в назначенный час за дверью кто-нибудь да возникнет.

Где найти слова, чтобы описать, как меня интриговало молчание графа де Порселе! Неужели это Франсуа посоветовал ему меня опасаться? Или тут просто дело случая?

Покончив с едой, я услышал стук в дверь. Слава богу! Сейчас новый клиент войдет и сделает такой большой заказ, что оплата позволит достаточно долго удовлетворять все мои потребности!

Зря надеялся: молодой человек явился с пустыми руками, и это не предвещало ничего хорошего.

– Меня прислал к вам граф де Вогез.

– И что же от меня угодно вашему хозяину?

– Господин граф желает, чтобы вы починили сапоги его людей, которые – я о сапогах – пришли в довольно жалкое состояние.

– Сколько там пар?

– Моя тележка полна до краев. Нагружая ее, я насчитал шестьдесят три пары.

– Шестьдесят три! – невольно повторил я за ним, озадаченный масштабами работы.

– Именно шестьдесят три. К тому же ремонт требуется срочный, господин граф хотел бы получить от вас выполненный заказ максимум через четыре дня, не позже.

– Понимаю. Готов, раз уж такова воля вашего хозяина, горбатиться день и ночь, но поскольку, обслуживая господина графа первым, мне придется на время забыть о других клиентах, я вынужден попросить прибавки к обычной стоимости работы.

– Вам заплатят сколько скажете.

Я помог молодому человеку разгрузить тележку, и, когда мы с разгрузкой покончили, половина мастерской оказалась завалена обувью. Целая гора сапог! С отрогами на кухне и на складе материалов. Обозревая эту гору, я думал о постигшем меня в последние дни хроническом отсутствии клиентов и о том, как только что умышленно солгал посыльному заказчика.

Во второй раз сбылось записанное мной в книге предсказание. Решительно, я на пути к тому, чтобы превратиться в могущественного авгура[7], только ведь точно знаю, что могущество мое условно и что я всего-навсего обычный сапожник, от которого отвернулись клиенты.

19

Все следующие дни я на самом деле корпел над починкой сапог и до того увлекся, что почти забыл о грозящей опасности. Если сапожник хорошо делает свое дело, это приносит ему такое удовлетворение, он переживает одну за другой столько маленьких побед, что вряд ли вам удастся встретить моего собрата по ремеслу, почитающего себя несчастным человеком.

Но все-таки… Коли уж я вспомнил о несчастьях… До сих пор не было никаких вестей о трех бородачах, хотя я знал от Эмиля, что никуда они из Арля не убрались, так и живут в трактире. Наверное, мечтают стать королями и хозяевами Прованса, а для начала – трактира, сразу же как запишут свое будущее на странице книжки, которая, по их мнению, всемогуща.

Ко мне нежданно-негаданно вернулась усталость первых дней – будто сатанинская книга вычерпала из тела всю энергию. Впрочем, не меньше истощило меня и претворение в жизнь второго прогноза – опять же словно книга потребовала для этого еще больше сил. А если усталость, которую я ощущаю при каждом действии книжки, зависит от того, на что я посягнул, каков, так сказать, размах? Или от точности, с какой предсказание исполнено? Даже при том, что все это и многое другое было мне пока неведомо, чувство, будто я стал понимать, как именно действует книжка, будто знаю теперь, как ею управлять, как экономно ее использовать, быть с нею в союзе, не проходило.

Мои размышления прервал стук в дверь. Три удара невероятной силы. Опасаясь худшего, я осторожно открыл.

И опешил, увидев перед собой графа де Порселе собственной персоной. В сопровождении двух охранников.

– Молодой человек! – начал граф. – Не стану скрывать, до чего я разгневан. Во-первых, из-за вас погибли двое моих людей…

– Сударь! Я могу вам все объяснить! – попытался ответить я, но напрасно, граф меня не слушал.

– Молчать! – Он повысил голос и сделал шаг вперед. – Я и до сих пор сомневался в вашей невиновности, но несколько минут назад мне сообщили, что после смерти часовых вы еще и приняли большой заказ. Вас видели за разгрузкой повозки, прибывшей из-за границ бастиона и набитой сапогами. Надо ли вам напомнить, что вы пользуетесь моим покровительством исключительно в обмен на верную службу?

С этими словами господин де Порселе вошел в мастерскую, наклонился к груде обуви, поднял с пола пару сапог, изучил ее и швырнул обратно, в общую кучу.

– Ах вот что… На них знак графа де Вогеза! – воскликнул мой покровитель, указывая пальцем на обувную гору. – Стало быть, вы и в самом деле работаете на моего врага! Хоть я и имею право немедля вас наказать, буду милосерден – но исключительно из уважения к вашему покойному отцу, которому – заметьте! – вы с этих пор второй раз обязаны жизнью. Даю вам два дня и две ночи на то, чтобы перебраться вместе со всеми вашими пожитками за пределы моих укреплений, после чего здесь вы будете объявлены persona non grata[8]. Прощайте, молодой человек!

Граф мигом развернулся, вышел из мастерской и двинулся со своими охранниками вверх по улице.

А я, убитый произошедшим, рухнул на стул.

20

Думал, впереди еще четыре спокойных дня, только потом возникнет опасность для жизни, ан нет, теперь понятно, что осталось всего два.

Похоже, мне все-таки не удалось распознать истинных возможностей книги. Любое предсказание сначала приводило к победе… кажущейся победе, ведь всякий раз она немедленно оборачивалась катастрофой и я становился единственной жертвой этой катастрофы.

Интересно, предполагал ли торговец зонтиками, наделяя столь грозным оружием простого сапожника, что вверяет шпагу ребенку?

Дважды сев на мель после двух предсказаний, я стал осознавать, чем рискую. Употреблю, к примеру, глагол не в том времени или пропущу предлог – и жизнь моя окажется под угрозой, а то и нагрянет какое-нибудь стихийное бедствие… Нет уж, решил я, лучше запечатаю наглухо злосчастную книжку и больше никогда не впишу туда ни строчки! Но… но буду все-таки бережно ее хранить, ведь даже и представить страшно, что может случиться, когда она, не дай бог, попадет в руки моих преследователей, особенно – если они обращаются со словами так же неумело, как с мылом…

Однако сейчас требовалось уладить куда более срочные дела. Поразмышляв, я пришел к такому выводу: разумнее всего использовать оставшиеся до изгнания дни на работу над заказом графа де Вогеза. Тогда, по крайней мере, я буду изгнанником с полными карманами.

Два дня и две ночи я, преодолевая желание хотя бы вздремнуть, провел за починкой обуви графских солдат. А закончив работу, отвел всего часок на сон и опять взялся за дело.

Поскольку неизвестно точное время, когда охранники графа де Порселе вышвырнут меня за ворота бастиона и путь назад, в мастерскую, станет мне навеки воспрещен, зачем идти на риск? Только дурак в моем случае рискнул бы очутиться с той стороны крепостных стен без манускрипта! Ну я и сшил из тонкой кожи пояс, широкий и достаточно длинный, чтобы дважды им обернуться, а к поясу приделал карман достаточной величины, чтобы вместить книжку. В кармане я смогу вынести ее под рубашкой и не привлечь ничьих взглядов, из кармана я не уроню ее на землю и не потеряю.

Затем я отправился к слуге графа де Вогеза – сказать, что все готово, и попытаться выудить из него оплату. Грохоча пустой тележкой, мы с этим самым слугой добрались до западных ворот бастиона графа де Порселе, но лицо моего спутника часовым было уже знакомо, и они не разрешили ему войти на территорию крепости. И приближаться к сапожной мастерской тоже отныне запретили.

Графский слуга остался у караульной будки, а мне пришлось тащиться домой одному, хоть и с повозкой, и заполнять ее тоже без всякой помощи.

Прежде чем с этим было покончено, я раз двадцать зашел в мастерскую и вышел оттуда с сапогами в обнимку, зато, стоило выкатить нагруженную обувью тележку за ворота, мне была без промедления вручена оплата: пятьдесят экю. Теперь я обладал настоящим богатством – в целом у меня набралось больше сотни!

И тут я сообразил (надо, кстати, сказать, идея мне понравилась), что надо дойти с готовым заказом до резиденции графа де Вогеза, взять там у слуги опустевшую повозку напрокат, уложить в нее, вернувшись в мастерскую, свои личные вещи и вывезти их из крепости. А верну тележку потом, когда не будет нужна.

Все получилось наилучшим образом. Я – в последний раз – пришел домой, погрузил инструменты, материалы и кое-какую мебель, после чего навсегда покинул место, где отец когда-то ценой неимоверных усилий заработал себе право спокойно заниматься своим ремеслом.

Что мне оставалось за пределами бастиона, кроме как, навеки распрощавшись с графской защитой и с графским покровительством, поискать себе приют в каком-нибудь квартале для бедных…

21

Я проснулся и сразу же почувствовал, до чего больно колются вылезающие из убогого тюфяка соломинки. И что еще хуже – как мучительно эти уколы напоминают об оставленной дома за неимением в повозке свободного места пуховой перине. Впрочем, и без того не придумаешь ничего тягостнее для подобного мне любителя поспать, чем пробудиться от никак уж не мелодичного «пения» петуха. Однако с некоторых пор я каждое утро просыпался именно под пронзительные крики злополучной птицы и, весь трепеща, садился – будто руки и ноги, очнувшись от сна еще до мозга, сами торопились занять вертикальное положение одновременно со своим владельцем.

После нескольких дней изматывающего блуждания по дорогам, на которых то и дело случалось вытягивать тележку из очередного ухаба, я нашел себе и кров и дом у приятного на вид улыбчивого фермера по имени Жан. Я тщетно пытался узнать его фамилию, на каждый вопрос он неизменно отвечал: зовите меня просто Жан. Придравшись к слову, я решил называть его Простожаном.

У Простожана имелись жена и два сына. Все они жили на уютной маленькой ферме среди полей, простиравшихся вдоль дороги на Марсель. В этих краях, куда ни кинь взгляд, – пестрые холмы да поля проса, ячменя и лаванды.

Сыновья Простожана – великаны Шарль и Матье – были прямо-таки природой созданы для работы на ферме: плечи шириной с ворота, руки едва ли не толще моих ляжек.

Мы с Простожаном заключили выгодное для обоих соглашение: он предоставляет мне кров, поселив под крышей амбара, я вместо оплаты жилья чиню обувь семьи, седла лошадей, упряжь быков и всю бесчисленную утварь, какая только найдется на ферме. С течением лет профессия приучила меня, помимо ремонта сапог или там башмаков, самостоятельно справляться с починкой любых инструментов, которые каждый день нужны сапожнику, и поддерживать их в нормальном состоянии. Так, я овладел приемами работы с металлом, деревом, камнем и управлялся с ними с тою же ловкостью, с какой резал, шил или прибивал кожу, с тех пор я мог починить жернов, ножницы, лопату, плуг…

Простожан относился ко мне как к третьему сыну, приглашал за семейный стол столько раз в день, сколько садились они сами. Впрочем, он и трудиться меня заставлял наравне с родными своими детьми, чтобы, как говорилось, я не дармоедничал и отрабатывал свой хлеб и кров. А заметив, например, что петуху больше не удается выдернуть меня из постели, он, не скрывая злорадного удовольствия, «доверил» мне утренний уход за коровами.

22

Вскоре на нашу местность обрушилась невиданная засуха. За несколько недель обычно черная и влажная земля сделалась светло-коричневой, а из-за возникавших то и дело пылевых бурь она выглядела словно бы изрытой. Злаки и лаванда, которым не хватало воды, больше не тянулись ввысь, они гнули головки к земле, и цвет их стеблей все менялся и менялся, становясь из зеленого желтым…

Сыновья Простожана, до начала вселенской суши пропадавшие в поле с рассвета до сумерек, сидели теперь целыми днями на террасе и смотрели, как гибнет их урожай.

В редкие вечера, когда за ужином не царило молчание, непременно заходил разговор о засухе, и больше уже ни о чем не говорили. Простожан, понимавший, что вот-вот должен начаться сбор урожая, опасался разрушительных последствий этакой суши, дождей ведь уже бог весть сколько суток не было, и фермер очень хорошо представлял себе масштаб убытков. Он потеряет все! Как его семья переживет зиму без зерна и овощей? Чем тогда кормить скотину? Сможет ли он оправдаться перед богатыми арлезианскими виконтами, ссудившими ему денег на покупку семян и пополнение стада?

Однажды вечером Простожан объявил, что я должен немедленно покинуть ферму и снова отправиться в путь – это позволит семье сберечь хоть какие-нибудь съестные припасы. Меня застали врасплох, и я ответил: в случае, если засуха продлится еще два дня, на рассвете третьего закину в повозку свое барахло и направлюсь к Марселю. А потом, в порыве безрассудного оптимизма, пообещал, что завтра же обязательно хлынет дождь. Сотрапезники, естественно, встретили мое предсказание недоверчивыми взглядами.

Вернувшись после ужина в амбар, я вынул из потайного кармана манускрипт, положил на колени и уставился на него так, будто вижу впервые и стараюсь запомнить каждый шов. Словом, я долго колебался, не решаясь развязать ремешок. Но скоро смирился с очевидным: если не решусь – Простожан и его семья разорятся, а сам я буду обречен на новые скитания.

Что было делать? Я покорно открыл книжку, достал перо, чернила и написал на пустой странице:


Лило как из ведра. Вода стекала по ложбинкам в земле и утоляла ее жажду. Растения, напившись, выпрямляли стебли. Они снова зазеленели.

23

На рассвете в амбар ворвался Простожан и разбудил меня воплем:

– Там дождь! Дождь пошел! Льет как из ведра! Как ты и предсказал! Мы спасены!

Высокий и плотный, он, несмотря на могучее телосложение, резвился как дитя, бегал взад-вперед по амбару, прыгал на одной ноге – то на правой, то на левой, танцевал…

И дождь тоже отплясывал на крыше; казалось, там происходит какой-то адский шабаш.


Я встал с постели, подошел к врезанному в крышу окошку, распахнул ставни – хотелось самому увидеть, каков он, вызванный мной дождь.

И впрямь – лило как из ведра. Вода, стекая по ложбинкам в земле, утоляла ее жажду. Растения, напившись, выпрямляли стебли. Они снова зазеленели.

Шарль и Матье, вымокшие насквозь, бегали от одного растения к другому, помогая им подняться, а заодно добавляя своими башмаками борозд в почве.

Одна радость – такая непогода!

К вечеру Шарль зарезал свинью – надо же было отпраздновать возвращение дождя. Хозяйка приготовила сочное жаркое и подала его на блюде со шкварками. Простожан украсил наш ужин добрым старым вином из выращенного на берегах Роны винограда.

24

На пятые сутки меня охватила тревога.

Небо было беспросветно серым, даже горизонт пропал из виду, дождь невозмутимо лил и лил, даже и не думая кончаться. День за днем на полях поднимался уровень воды, какие там борозды – скоро их и не различишь, везде мокро.

Взгляд Простожана становился все более подозрительным.

– Молодой человек! – наконец обратился он ко мне, и в голосе его прозвучало обвинение. – Я не знаю, какое средство помогло тебе угадать, что пойдет дождь, не знаю даже и того, причастен ты к этому или ни при чем, но если непрерывный ливень – результат какого-то колдовства, умоляю тебя: останови потоп сию же минуту!

В ответ я мог только опустить голову.

А что я должен был сделать? Снова взяться за книгу и наслать на эти края новую засуху?

25

Рона (подобно некоторым известным мне в те времена девицам) имела дурное обыкновение по весне менять ставшую привычной постель. Иными словами – русло. Вспомнив об этом, я сразу же с тревогой подумал об Эмиле, трактир которого стоял на самом берегу. Вдруг он в опасности?

На месте было уже не усидеть, и я решил, оставив весь свой скарб на ферме, сбегать в Тренктай и разузнать, как там Эмиль. Старику наверняка требуется помощь.

Все утро я летел сломя голову к Арлю по раскисшим от дождя дорогам. Я не раз терял почву под ногами, ступив на скользкий, мокрый камень. После каждого падения я поднимался, я был весь в грязи, ноги отчаянно болели, но от этого желание скорее оказаться на берегу Роны только усиливалось.

Ливень изгнал тишину. Хоть стой в поле, хоть спрячься в нору, везде одно и то же: рев потока, журчание струящихся по земле ручьев, стук капель по крыше, а иногда и раскаты грома. Отсутствие тишины (а ее в моем случае не хватало куда больше, чем вожделенной для всех суши) начинало сводить с ума.

Добравшись до Арля с ободранными коленями и промокший насквозь, я быстро вошел в ворота, у которых теперь не было часовых. Но, начав спуск, вынужден был остановиться: Рона, затопившая всю гавань, плескалась у моих ног.

Я поднял голову и увидел вдали знакомую с детства красную черепичную крышу – она единственная выступала из воды. Вздувшаяся по причине почти недельных проливных дождей река с яростью нападала на строение со всех сторон и уносила с собой стволы деревьев, мебель, повозки…

Похоже, именно тут закончится мое путешествие.

Истерзанный, я рухнул в грязь прямо посреди дороги и, обхватив руками колени, смотрел, как медленно, но неотвратимо подступает вода. Рона всасывала в себя один за другим попадавшиеся ей на дороге камешки и росла, росла – сколько видел глаз. Несколько секунд – и река, с ее неутолимой жаждой, поглотила подошвы моих сапог и стала облизывать каблуки, мои стопы превращались в полуострова посреди потока.

Но где же обитатели трактира? Удалось ли Эмилю вовремя уйти?

На мое плечо легла твердая горячая рука.

– Ты так долго шел, чтобы промочить ноги, малыш? – спросил знакомый голос.

– Эмиль! – заорал я, вскакивая и кидаясь трактирщику на шею. – А я-то гадаю, успели вы сбежать или наводнение застало вас в трактире, и почти уже поверил в последнее!

– О нет! Чтобы утопить такого старого морского волка, как я, потребовалось бы куда больше воды!

– А что с другими?

– Идем-ка со мной, – сказал он вместо ответа, и лицо его омрачилось.

Мы с Эмилем поднялись по дороге к маленькой часовне, возведенной на холме и оставшейся не тронутой разъярившейся Роной, и я вслед за стариком зашел внутрь, где меня ожидало страшное зрелище.

На полу, плотно прижавшись друг к другу, лежали вымокшие до костей люди, мужчины, женщины, дети – все вперемешку, и все стонали. За алтарем двое мужчин складывали штабелями трупы, чтобы освободить побольше места для живых. В дверь напротив вошли двое с носилками, на них лежал юноша – не то больной, не то раненый. И вот уже он на полу.

– Поняв, насколько велико бедствие, мы устроили здесь больницу, а заодно и морг, – пояснил Эмиль, обводя рукой часовню. – Тех, кого не унесло наводнением, уносит болезнь.

Меня охватило такое чувство вины, какого не знал сроду. Кто, если не я, организовал массовое истребление? Неужели именно я – причина всех этих страданий и смертей? Я попытался найти себе оправдание: вполне может быть, что просто так совпало, ведь ливень, хлынувший на следующий день после записи в книге, оказался куда сильнее, чем предусматривали мои слова!

Тут я заметил, что у одного из мертвецов свисает рука, ткань его сорочки показалась мне знакомой, вроде бы видел такую раньше, – да, точно, мог бы поклясться, что видел! Осторожно обходя покойников, я двинулся к штабелю, сложенному из трупов, – и узнал одного из бородачей! Того самого, что приставил мне несколько недель назад нож к горлу. Присмотрелся к другим телам и почти сразу обнаружил двух его сообщников.

– Как видишь, твои преследователи не пережили наводнения, – сказал подошедший Эмиль. – Они заперлись в комнате с книгой и отказывались выйти, несмотря на то что вода поднималась выше и выше. Через дверь кричали, что ничего не боятся и что ливень скоро кончится. Я убрался оттуда, чтобы спасти собственную шкуру. Пару дней спустя рыбак нашел их тела, плававшие неподалеку от трактира.

Три этих утопленника стали для меня неожиданным подарком – будто в сером тумане просиял солнечный луч. Мне стало легче. Их больше не надо опасаться, они уже никогда не смогут проверить, та у них книжка или не та, и, убедившись, что подделка, пуститься за мной в погоню.


…Вошли еще двое с носилками. На этот раз с трупом. Труп сразу же свалили в общую кучу, а у меня, стоило увидеть лицо покойника, на миг остановилось сердце.

Это был торговец зонтиками.

26

Увидев, что крестник вот-вот рухнет, Эмиль, стоявший позади, поддержал меня за локти:

– Все в порядке, малыш?

– Только что узнал знакомого, – промямлил я, очнувшись. – Но мне уже гораздо лучше.

– И все же давай-ка выйдем, – потянул меня за собой трактирщик. – От этого места у меня мороз по коже.

Мы вышли из часовни. Оставаться здесь, в затопленном городе, больше было незачем: крестный жив и здоров, мои преследователи уже никому и ничем не повредят.

– Эмиль, мне придется покинуть Арль. В моей помощи нуждаются другие люди.

– Понимаю, малыш. Не забывай о себе самом и возвращайся, когда улучшится погода.

Я поспешно оставил город, надеясь попасть на ферму хотя бы до ночи, однако бежать истерзанные утренней кругосветкой ноги наотрез отказывались, и обратный путь занял вдвое больше времени.

По дороге я миновал нескольких крестьян, беспомощно смотревших, как медленно уходит под воду их урожай. Из воды торчали теперь только колосья, и казалось, что под дождем колышутся верхушки озерных растений. Стада быков, с которых струями стекала вода, – каждый по брюхо в потоке – с трудом продвигались вперед, им было совсем не просто вытаскивать копыта из вязкой грязи.

Добравшись до фермы, я сразу пошел в амбар и взобрался к себе под крышу. Наконец-то сухо! Я сел на солому и задумался. А после долгих раздумий решил: конца потопу не видно – значит, надо, пусть и неохота, снова использовать манускрипт.

Достал его и написал на чистой странице следующее:


Я открыл глаза. Ливень кончился. Безоблачное небо, едва влажная почва. На полях, сколько видит глаз, по здоровым и крепким растениям понятно, что грядет лучший за десятилетие урожай. Коровы на лугу мирно щиплют траву.


Я упрятал книжку в сшитый мной кожаный карман и снова прикрыл пояс мокрой рубахой.

27

Раздался грохот – кто-то с остервенением стучал в стену амбара. Тихонько подойдя к двери, я сквозь барабанный бой дождя различил гомон, не оставлявший сомнений: снаружи собралась недовольная чем-то толпа.

Дверь я не успел открыть. В амбар ворвались разъяренные крестьяне с досками в руках. Помахав ими, но не утолив ярости, они повалили меня на землю, и тот, что стоял впереди остальных, тут же схватил за воротник и поднял.

– Этого человека вы искали? – спросил он, демонстрируя пленника толпе.

– Он, он, – кивнул Шарль. – Это он вызвал дождь, и, пока колдун не уберется из наших краев навсегда, ясное дело, лить не перестанет.

– Давайте его свяжем! – закричал один из незваных гостей.

Меня связали, швырнули на дно повозки, в которую впрягли какого-то буйного быка, проводили нас до дороги этаким странным конвоем, а там стегнули животное кнутом.

Бык испугался и бешеным аллюром рванул вперед.

Мотаясь по дну повозки, я то и дело стукался головой о борта, глаза мои мало-помалу затуманивались, и вскоре сознание меня покинуло.