Вы здесь

Теория квантовых состояний. Глава 1. Знакомство (Роман Фомин, 2018)

История эта, несмотря на некоторую болезненную схожесть с реальною, должна рассматриваться читателем исключительно, как выдуманная. Любая другая ее интерпретация – совпадение мест, имен или событий; сильнейшее желание ее, истории, материализации; либо, что совсем уж из ряда вон, твердая уверенность, что иначе и быть не может, – не имеет под собой никакой другой основы, кроме чрезвычайно развитой фантазии читателя, в свете чего и полагается разбирать все аргументированные выкладки и доказательства на тему.

Хотелось бы отметить, что рукопись эта пылилась нечитанной с десяток лет, а потому, во избежание совсем уж фантазмагорических гипотез и, чего доброго, упреков, нелишним здесь будет привести контекст времени, в котором описываемые события происходили – первые годы двадцать первого века. Время непростое, тяжелое, однако же, не лишенное некоторых уникальных своих черт и даже романтики.

Ну и в завершении упомяну, что научные изыскания, приведенные в данном произведении, претендуют лишь на то, чтобы быть рассмотренными в контексте сюжета, а никак не подвергнуться суровой критике уважаемых и талантливых ученых, которые, по разумению и чаяниям автора, а также банальнейшей теории вероятности, должны будут составить часть читающей аудитории.

Глава 1. Знакомство

Итак, рассмотрим нагловатого вида типа, в меру упитанного, быть может чуточку даже сверх меры. Вот он сидит напротив вас в столовой, смотрит как бы на вас, а как бы и вовсе мимо, однако, это его «невнимание» сильно вас задевает, нервирует, прямо-таки до бешенства доводит, но вы не подаете виду, вы ведь культурный человек, глядите совсем в другую сторону, хотя нервничаете порядочно, доведены уже, что греха таить, до белого каления, и хочется уже подойти и плеснуть в наглую харю кислый столовский чаек, размазать по физиономии недоваренную, но успевшую пригореть кашу, и сказать все, что при этом говорят.

Вот так, глупо, или может быть не глупо, а всего лишь буднично, началась эта история, повлекшая за собой цепь спорных, необъяснимых событий. Часть этих событий, впрочем, трудно трактовать как взаимосвязанные, однако же рассматривать их как случайные есть просто насмешка над теорией вероятности, которая даст вам мизернейший результат, попытайтесь вы подсчитать возможность их, событий, появления, в одно время в одном месте.

Был обычный сентябрьский денек, ничем он не был примечателен, разве что погода была против обыкновения хороша. В университете в тот день студентов было немного – что там делать в начале учебного года – в общем, отличный выдался денек.

Я возьму на себя смелость не уточнять некоторых совсем уж частных деталей относительно местоположения, где произошли описываемые события. Причина здесь проста и откровенно корыстна. Не хотелось бы мне бросать длинную и неоднозначную тень на стены любимого моего университета, подавая эти «из ряда вон» обстоятельства, под гарниром из честных географических подробностей. Потому я не конкретизирую «где», остановившись лишь на «что».

Биографию свою, однако, я в обязательном порядке приведу со всей сознательностью автора, но сделаю это чуть позже. Для вступительной части истории, достаточно будет того, что я, Борис Петрович Чебышев, старший преподаватель кафедры «Автоматизации и Информатики» нашего ВУЗа, коротал обеденный перерыв, в скверной, противопоказанной по всем статьям гигиены, если есть такие статьи, студенческой столовой, пытаясь протянуть время. Выходило пресквернейше, потому что обед в тот день в столовой, он же и завтрак, был даже дряннее обычного. Впереди, после перерыва, у меня были еще две лекции, в желудке с самого утра пусто, а тут еще совершенно наглый тип – очевидно от меня ему что-то было нужно. Может, родитель какой-нибудь за дитя свое ходатайствует, думал я, ковыряя алюминиевой ложкой в противной желтой каше. И задолженников с прошлой сессии, таких чтобы ходили, упрашивали, что-то не припоминается.

Тип, тем временем, заискивающе улыбнулся и, буквально, переметнул свою пятую точку на свободный стул моего столика, вызвав противнейший визг металлических ножек по половому кафелю. Я отметил, что пиджачок и брючки на нем потрепанные, видавшие лучшие времена – вряд ли ходатайствующий родитель.

– Позволите? – довольно бесцеремонно осведомился он надломленным голосом неопределенной тональности.

Я поднял на него строгий взгляд. Позволю ли я? Что, спрашивается? Пересесть? Так он уже это сделал. Или обратиться? Это, между прочим, он сделал тоже своим противным: «Позволите?»

– Прошу простить, милостивый государь, – продолжил он вдруг тонким, как-то даже неприличествующим ему голосом, – что оторвал вас от трапезы, однако дело мое требует вашего скорейшего внимания, а то и вмешательства!

Я по-прежнему молчал, а в голове роились мысли. Ничего, впрочем, конкретного, одни только предположения. Может участковый? Не похож. Или из ректорского крыла по мою душу пожаловал? Текущий месяц сентябрь немедленно поломал мою неокрепшую вторую теорию. Ректорское крыло мало интересовалось жизнью рядового преподавательского состава в начале учебного года. Своих забот хватало. Так я сидел и смотрел на него, суетливого, заискивающего, а он распинался предо мною как только мог:

– Вообразите только, Борис Петрович, что творится. Грядут наиважнейшие, жданные-пережданные события, а поглядите-ка вокруг. Черт знает что! Люди склабятся, нервничают, бардак, грязь, неразбериха. А ожидается-то все совсем по-другому. Ожидается-то все как раз наоборот. Последовательно, по порядку, по правилу. А тут такое! Вот вам пример глупейший: на улице только что студент на иномарке обдал меня грязью из лужи. И умчался, не оглянулся даже. Куда это, Борис Петрович, годится? Я уж о костюмчике молчу. А он, костюмчик-то, не казенный. Костюмчик-то купленный на рубчики. На командировочные, между прочим. Ужас!

Я выпустил, наконец, из рук алюминиевую столовскую ложку, после которой осталось неприятное ощущение на пальцах. Чего, спрашивается, нужно от меня этому типу? Есть разве мне дело до его костюмчика и командировочных? Хотя, если честно, студенты в последнее время совсем обнаглели. Ведут себя по хамски, преподавателей не уважают ни на столечко. Вот тебе и «храм науки и образования». Студент едет на учебу на иномарке, а преподаватель на трамвайчике. Как там у Чуковского: «зайчики в трамвайчике…»

– Полный кавардак, – угодливо кивнул незнакомец и хихикнул.

– Что, простите? – не понял я.

– Я говорю – не правильно все это, – сказал он, – Не по-людски. То есть, может, и по-людски, но не по-человечески. Зайчики, понимаешь, в трамвайчике, волки на метелке.

Мне и в голову не могло прийти, что я размышлял вслух. Это известие, признаюсь, повергло меня в некоторое уныние: вот, значит, начинается. Здесь забылся, там не вспомнил. Так он и подкрадывается незаметно, вкрадчиво – склероз. Вроде совсем не старый еще, странно как-то. Руку бы на отсечение отдал, что молчал, а оказывается – бормотал.

Видимо, мое подурневшее настроение передалось моему соседу, потому что лицо его стало совсем кислым, он сгорбился, притих и только соболезнывающе поглядывал на меня прежним искательным взглядом. И так мне противно стало от такого его поведения, что я немедленно расправил плечи, поднял голову и еще строже чем прежде глянул на него.

– Какое, собственно, у вас ко мне дело?

Тот аж подскочил на месте.

– Да! – воскликнул он совсем каким-то третьим голосом. – Великолепнейше, Борис Петрович! К делу! За что и дорог.

Меня, надо сказать, начало уже порядком утомлять его словоблудие. Человек он, конечно, был необычный, если не сказать странный, однако, время он подобрал не подходящее для своих чудачеств. Две лекции, безобеденный перерыв, а тут еще мысли вслух, ни с того ни с сего мне на голову свалившиеся.

– Дело, Борис Петрович, не терпит отлагательств, – полушепотом затараторил он, вытянувшись ко мне через стол. – Дело горит, то есть пока еще не горит, но дымит уж вовсю. Свербит, родное. На полке пылилось тыщу лет. И давно пора бы с ним покончить, если уж совсем по-честному, да все руки не доходят, голова забита черт знает чем, сумятица, сумбур, головомойка! А ведь есть же план. План-то уж на все, про все, давным-давно составлен. Признаться, не ахти какой, но все же план. И заверенный, между прочим, высочайше! Не перекроить, не подогнать, не перестроить, не подсократить. Всем про него известно, все на него рассчитывают, все надеются. Нельзя подвести-то. Тут ведь раз подведешь, и доверия к тебе – нема! Такая история.

Я слушал его абракадабру, сквозь неожиданно налетевшие мысли о том, что надо бы пойти разругаться с поварихой Валентиной Палной за стряпню ее, что время летит незаметно, что раньше все было по-другому – и столовая эта, и люди. Каким-то образом в голове моей перемешались мой несуразный собеседник, моя, не менее несуразная, жизнь преподавателя высшей школы и несуразная наша столовая, давно превратившаяся в пункт раздачи бесплатных завтраков, обедов и ужинов работникам этой самой столовой.

– Вот вы вздыхаете, Борис Петрович, – тут же подхватил незнакомец. – Вам-то она конечно по боку, ситуация эта. Уж я-то вас понимаю. Мне, думаете, больше всех надо? Мне может хотелось бы сейчас другого вовсе. Мне, может, всегда хотелось чего-то другого, но разве меня спросил кто? Не спросил, и не спросит. Как там в пословице говорится, гриб – так и место твое там же – в кузове. А, может, он хоть и гриб, но совсем другое у него желанье и назначенье. Может, он другой какой гриб, не тот, для которого кузовок-то, а?

– Поганка, – ни с того, ни с сего брякнул я.

Он встрепенулся.

– Ну-у, Борис Петрович… Отчего же сразу, если не подберезовик, то сразу уж и поганка. Можно и понезлобивее ведь выбрать. Опенок, скажем. Не ахти что, но ведь и не поганка. Мухомор, хотя бы взять, – ведь чудная же вещица. Если к нему с умом, то никакой тебе подберезовик не нужен. А вы сразу – поганка, – на лице его проступило лукавство.

– У вас ко мне какое-то дело? – спросил я, уже смягчаясь.

Оттаял я к нему как-то после грибной темы. Чиновнишка, конечно, заскорузлый, прожженный, но ведь не потерял еще человеческого понимания. Способен еще к остроумию, если угодно, рассуждению. И ум, вроде как, живой просвечивает из-под сросшихся бровей.

– Вот и хорошо! Так оно и правильнее, Борис Петрович. Дело оно, как говорится, и в Африке, что на Ямайке. Дело оно все здесь, – он похлопал ладонью по невесть откуда возникшему у него в руках поношенному кожаному портфелю.

– Вы по поводу кого-нибудь из студентов? – спросил я.

– Никанор Никанорыч, – он приподнялся со стула и вот так в полуприсяде протянул мне пухлую руку. – Так легче будет запомнить. Я по поводу сразу всех.

Рука его была полной, однако, не мягкой, как я ожидал. Даже, пожалуй, не слабее Толи нашего с кафедры руку он мне пожал. А Толя-то – спортсмен, ветеран академической гребли, у него те еще ручищи.

Никанор Никанорыч вернулся на стул и по-шпионски огляделся по сторонам, чем немедленно привлек внимание двух студенток за столиком в отдалении. Они безотлагательно принялись перешептываться и хихикать, каверзно поглядывая на меня и моего собеседника. Вернее перешептывались они и до этого, но теперь предметом перешептывания несомненно стали мы с Никанором Никанорычем, а возможно и только я, преподаватель, оказавшийся в глупой ситуации.

– Здесь, Борис Петрович! – зашептал мой собеседник, вытягиваясь ко мне и похлопывая по крышке портфеля, – Отмечено, расписано, как и где, кому и кто, зачем и почему. Выделите время, читните вечерком или между лекциями выкройте время. Об одном вас слезно умоляю, Борис Петрович – не затягивайте. План-то он, хоть и старенький, и отжил, конечно, однако ж работает, соблюдается. И от него ни шагу нельзя. Может, оно и не так вовсе задумывалось, не так планировалось, но уж, как понято, было, тому, значит, и следуем. А может и к лучшему, что не так, как задумывалось? Может попроще будет, не так хлопотно, а? Ну вы тогда почитайте, Борис Петрович, а я пойду. Дела, знаете ли, дела. Дел-то по горло, дел-то выше крыши! А я на днях забегу обсудить и решить, как дальше-то мы с вами будем.

И, сунув мне свой портфель, тощий, с блестящими желтыми застежками, Никанор Никанорыч, как был в полуприсяде, мелкими шажками направился к выходу, заговорщицки мне кивая. При этом он старался не повернуться ко мне спиной, отчего его исход из столовой выглядел одновременно комично и странно. Уронив стул и своротив стол, Никанор Никанорыч напоследок помахал мне рукой и скрылся в коридоре. Пребывая в состоянии полнейшего недоумения, я посмотрел на студенток. Те молча глядели на меня. Получилась какая-то длинная неловкая пауза. Потом, то ли мне стало не до них, то ли они потеряли ко мне всякий интерес, а только открыл я портфель и обнаружил в нем среди множества отделений, мягких и твердых, одну единственную вещь. Библию, с множеством закладок из сложенных полосок фольги. Почему-то, открывая книгу на последней закладке, я совсем не удивился, наткнувшись на «Откровение Иоанна Богослова».

***

Такой сценой, претендующей скорее на бытовую шалость, чем на любую иную интерпретацию, началась моя история. И я, пожалуй, не стал бы садиться за это повествование, ибо не стоит сама по себе сцена эта выеденного яйца, если бы не последовало за ней в весьма близком будущем продолжения. Поэтому я снова отодвину момент ознакомления читателя с собой, Чебышевым Борисом Петровичем, и позволю себе сначала пересказать эпизод, последовавший за случаем с портфелем. Эпизод, который, с субъективной моей точки зрения, и обозначил необходимую цементирующую скрепу в цепи моих скептических рассуждений ученого. Обосновал, иными словами, необходимость ее, истории, изложения.

Около месяца минуло после встречи с Никанором Никанорычем. Дни мелькали перелетными птицами, исчезая один за другим в серой осенней дали. Кончился сентябрь, потянулся холодный голый октябрь. Со дня на день обещали снег, погода стояла промозглая.

Я к тому времени и забыть забыл эпизод в столовой. Остался, правда, какой-то неприятный осадок, привкус что ли, от всей этой истории. Нелепость происшествия переплеталась с ее же обыденностью, а потому выкинуть его из головы, как, скажем, анекдот глупый, я не мог. Однако Никанор Никанорыч, ретировавшись тогда в столовой, пропал, точно единственной его задачей была передача мне дряхлого портфеля с Библией.

Дни летели и кипела работа. Причем, к вящей радости моей, в поле научной деятельности, а не только на преподавательском поприще. Задания на курсовые были успешно «посеяны» между студентами, приближалась пора семинаров, коллоквиумов и сессий, оценки промежуточных результатов.

Сидел я в преподавательской, был поздний вечер, все уже разошлись. На улице темень, а я пристроился в своем закутке, сижу, занимаюсь, просматриваю результаты тестов. Люблю я, надо сказать, задерживаться на работе вечерами. Лаборатории, конечно, в это время уже закрыты, но зато никто не мешает, не пристает с расспросами. В такое время прекрасно работается; наверное, только в такое время и можно по-настоящему работать.

Вдруг, неожиданно – хлоп! Я не сообразил сначала, как будто лампочка перегорела, только свет не пропал, а остался. Все как будто осталось на своих местах – и столы преподавательские, бумагой заваленные, и доска исписанная, с волнистыми разводами от тряпки, только что-то неуловимо изменилось. Я поначалу не понял, что именно, а потом гляжу – в углу, на стуле у входной двери, сидит тот самый Никанор Никанорыч и с опаской так по сторонам озирается.

Он заметил мое к нему внимание.

– Вот, так вот, Борис Петрович. Извиняюсь за нежданно-негаданное вторжение. Явился-запылился. Здравствуйте, мой дорогой.

Никанор Никанорыч поднялся и смахнул невидимую пыль со пиджака, который по моему наблюдению был тем же самым, что в столовой. Серый, подсдувшийся казенный пиджачок, купленный за рубчики.

– Дело-то не ждет! Ох и дни-то летят, ох и летят, – принялся он словно бы оправдываться, – Не уследишь за всем, право слово. Только с одним покончишь, так тут же тебе – другое. Причем, в удесятеренном множестве. Как тут не позабыть обо всем, – он постучал костяшками пальцев по выпуклому лбу. – Поневоле забудешь.

Нашло тут на меня некоторое оцепенение. Сижу, глазами хлопаю, а сам думаю при этом, что же такое происходит. Всему, конечно, можно найти объяснение. В преподавательской я не запираюсь. Кто угодно может войти, безо всяких трудностей. Однако, чтобы вот так, без стука, без звука. Или я настолько отключился, заработался? Тут же вспомнился мне эпизод с мыслями вслух в столовой. Очередной неприятный звоночек. Прямо-таки на глазах «вяну». А самое-то странное, что все эти признаки проявляются только в присутствии Никанор Никанорыча. Такой вот он производит эффект на меня.

– Да не переживайте вы так, Борис Петрович, – услышал я голос Никанор Никанорыча, – С кем не бывает? Рассеянность, собака! Со мной, к примеру, случается беспрестанно. Я уж и так с ней, проклятой, и эдак, а она не отстает, подстерегает, кусается, вот ведь зараза какая! – Никанор Никанорыч в сердцах прижал руку к груди, но потом опустил. – Работа научная, напряженная, концентрации требует. Возраст тут не буду приводить, однако же тоже свое дело делает. Денечки-то, они всем по порядку отпущены. То-то – тогда-то, а се-то – здесь-то.

Здесь-то ко мне и пришла мысль, что дело вовсе не во мне, а в Никанор Никанорыче. Не обыкновенный он человек. То есть, может и желает он прикинуться обыкновенным, пытается, силится всеми своими телесами, а только не выходит у него ничего. Не может обыкновенный человек мысли читать, а в том, что Никанор Никанорыч это делает, причем не в первый раз, я почти уже не сомневался.

Никанор Никанорыч, точно в ответ на мои размышления, замолк. А потом растянул физиономию в плутовской улыбке.

– Догадались, Борис Петрович? Догада-ались! Не мудрено – воспитание, образование, проплешина вон зачинающаяся. Да и сам я хорош. Мне бы сдержаться, не подавать виду, а я не могу. Не умею, не научен, не впитал, как говорится, с ремнем отца. Ну да ладно, так-то оно может и к лучшему. Так-то оно верней.

Заинтересовал меня Никанор Никанорыч в этот самый момент. Я, хотя и верный служака науки, не являюсь сторонником однозначно материалистических теорий о человеке, его природе и способностях, а потому всегда воспринимаю такие вещи, хотя и с изрядной долей научного скептицизма, но с любопытством, оставляя, так сказать, калитку открытой. По правде сказать, скептицизм в этом моем взгляде всегда одерживал верх. До этого дня.

– Тогда, давайте сразу к делу, Борис Петрович, – он прошел мимо рядов столов, и «приземлился» на ближайший стул, через стол от меня.

Моя столешница была завалена бумагами. Помимо работ студентов, которые я просматривал, на нем расположились книги по теме моей научной работы – искусственные нейронные сети, их модели и способы масштабирования. Поверх этого лежала пачка листов формата А4 с распечатками программного кода нашего лабораторного стенда, с местами, помеченными карандашом. Следы нашего утреннего спора с Толей, коллегой по кафедре.

Никанор Никанорыч ткнул пальцем в верхний лист.

– Наука! – сказано это было тоном полнейшего профана. – Как успехи? Слышал, вы статью опубликовали? Похвально. Но, давайте-ка вернемся к тому, собственно, зачем я здесь.

Он постучал указательным пальцем по боковой поверхности моего письменного стола.

– Литературка, Борис Петрович, была вам дадена, с литературкой вы ознакомились. Скажите теперь, что вы обо всем этом думаете?

Я не сразу сообразил, что постукиванием этим обозначил он местонахождение своего портфеля, который с той самой первой встречи, уложил я в стол, на полку для документов с внутренней стороны.

Я закашлялся от неожиданности нагрянувшего на меня понимания, что знать о местонахождении портфеля Никанор Никанорыч ну никак не мог. Знал об этом я один.

– Что, простите? – переспросил я.

– Ну, вот тебе, здрасьте! – Никанор Никанорыч фыркнул. – Вот тебе приехали. А ведь говорил же, Борис Петрович, специально подчеркивал, заострял внимание. Литературка в портфельчике, одна штука, была? Была. Закладочки из фольги, вчетверо сложенные, семь штук, были? Были. А вот прочесть, ознакомиться не удосужились, Борис Петрович. Не нашли, так сказать, времени, заработались, закрутились, запамятовали. А ведь времени-то было вам выделено предостаточно. Как же так, Борис Петрович? Нехорошо, – он с укоризной покачал головой.

Я даже перестал думать про стол и портфель. Очень задело меня это его журение. Выходило уже за всякие рамки.

– Простите, Никанор Никанорыч, но может быть вы все же объясните мне: кто вы и что означают эти ваши неожиданные визиты? До этого самого момента единственное, что мне о вас известно, это то, что зовут вас Никанор Никанорычем, и в пустом портфеле вы носите Библию. Если, судя по вашему вниманию к моей персоне, у вас ко мне какое-то дело, потрудитесь по крайней мере объясниться. В противном случае, не вижу ни малейшего смысла отвечать на ваши нелепые вопросы. Кто вы, откуда и что, в конце концов, вам от меня нужно?

Довел меня Никанор Никанорыч порядком. Я вообще срываюсь не часто, но, если уж сорвусь, то держись. Все эти явления, чудачества, а теперь еще и претензии. Я, видите ли, не ознакомился с «литературкой»! Какого рожна я вообще должен с ней ознакамливаться? Кто такой этот Никанор Никанорыч? Я и вижу-то его второй раз в жизни.

Никанор Никанорыч тем временем притих и как-то отклонился назад. Может он и вправду телепат и мысли мои читает, только вот все мои мысли теперь были на один лад. На его, Никанор Никанорыча лад.

– Г-глупейшая ситуация, Борис Петрович, – примирительно забормотал он, – Я ведь вас прекрасно понимаю. Я и сам бы закатил скандал, да еще какой. Ух, я бы закатил! – мечтательно протянул он. – Нету мне прощенья, Борис Петрович, нету. Не с того начал, не так, как приличествует, представился. Только и вы меня поймите, Борис Петрович, времени-то не осталось совсем. В делах ведь все. В пустых, праздных, но оттого нисколько не менее продолжительных и требующих внимания. А время-то, оно к окончанию подходит. Времени-то не остается. Куда ж деваться-то, Борис Петрович? Вот, и путаются порядки, вместо «здрасьте», кричим «за работу», вместо «спасибо» – «живее».

Тихонько крякнул стул под Никанор Никанорычем. Это был Толин стул, нашего гребца. Толя относился к стулу трепетно, ухаживал за ним, берег. Дважды он собственноручно ремонтировал свой стул, саморезы покупал в хозяйственном, когда тот не выдерживал своего могучего седока. А теперь вот Никанор Никанорыч.

Я сжалился немного над ним, расхлыстанным, потным, точно прокисшим. И вид-то у него разбитый и виноватый, и одежонка видавшая вида. Не смягчая выражения лица, я сказал:

– Да прочел я вашу «литературку». Не знаю, правда, та ли это «литературка», про которую вы говорите. Библия была в портфеле вашем. Библия и больше ничего. Объясните по-нормальному, в чем состоит ваше дело? И причем здесь я?

Никанор Никанорыч подвоспрял, хотя и оставался еще печален.

– Совершенно так, Борис Петрович. Библия одна штука. Изданьице тыща восемьсот девяностого года. Безвозмездный дар, надо сказать. Как не воспользоваться-то? Грех не воспользоваться.

Он наклонился в мою сторону, пристально глядя мне в глаза и в сердцах прижимая руку к груди.

– Ну скажите, Борис Петрович, скажите, что прочли вы закладенные места.

– Прочел несколько, – уклончиво ответил я.

– А про тыщу лет хотя бы прочли? – спрашивал он и в глазах его стояли слезы. – Про тыщу лет?

– Про тыщу лет? – переспросил я, судорожно вспоминая, где же там говорилось про тысячу лет.

Никанор Никанорыч неожиданно выпрямил спину и новым низким голосом провещал:

– Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их как песок морской, – Никанор Никанорыч замолк. – Такие вот пироги, – надломленно добавил он после паузы, и непривычным показался этот прежний его голос после того, низкого. – Перевод подкачал, конечно. Поди разбери про что там говорится.

Я откинулся на спинку своего некрепкого преподавательского стула. Ишь ты, наизусть заучил. Между тем сам произнесенный текст никаких чувств у меня не вызвал. Разве что фоново уже подивился я манерам Никанор Никанорыча, запасы которого на репризы похоже были неисчерпаемы. Виртуозно Никанор Никанорыч, манипулировал мною. Снова мысли мои съехали с личности моего удивительного собеседника, которого, казалось бы, припер я к стенке и вывел уже на откровенный разговор, на новый предмет – «Апокалипсис». Задумался я теперь о всех тех сломанных копьях и разбитых теориях, которых навыстраивали пытливые историки и теологи за аллегоричным изложением. Переводя на современный язык, благодатная почва для писак желтой прессы это «Откровение Иоанна Богослова». Как хочешь его трактуй, что хочешь выдумывай и все словно бы верно. Все будто так и есть. Тут тебе и римляне, и Нострадамус, и второе пришествие. В том и есть парадокс веры, что обратного не докажешь. События окутаны пеленой времени ровно настолько, чтобы оставить лазейки любым домыслам.

– Об чем это вы, Борис Петрович, задумались? – промямлил Никанор Никанорыч. – Уж не о последней ли книге Нового Завета?

– Да, о ней. Но думать здесь особенно нечего. Библия – это история, записанная плохо, в легендах и сказках, порой, как любая история, подведенная под предписанные лекала, однако же – история, и никуда от этого факта не деться. И столько же раз, сколько слышим мы о ее глупостях и нестыковках, мы слышим о реальных исторических фактах скрытых за библейскими сказаниями.

Никанор Никанорыч закивал и вообще заметно повеселел.

– Совершеннейше так, милостивый государь, совершеннейше. За что и дорог, – повторил он фразу, вызвавшую мое недоумение еще в столовой. – Еще одну упомяну отвратительнейшую вещь, происходящую, к прискорбию моему, со всеми древними документами – переводы. Читаешь, бывает оригинал – все чинно, понятно. А перевели текст на другой язык – и на тебе, и подробности поползли, которых сроду не было, и персонажи зашевелились новые. Бардак с этими переводами! Возьмем этот ваш «Апокалипсис». Вот пишут «тыща лет». А причем здесь тыща лет? Ну какая к черту тыща лет, если прошло уж поди за две тыщи, а правило-то как было, так и действует, план составленный выполняется!

Я совсем не понял этого опуса Никанор Никанорыча. Тысяча лет, две тысячи. Ну и что? Легенда. Писалась-то ведь эта книга Нового Завета не объективным историком, а, чего греха таить, крайне заинтересованным лицом – Иоанном, апостолом Христа. По крайней мере такое у нее заявлено авторство.

Никанор Никанорыч зашевелился. Он выпрямился за Толиным столом и принялся задирать рукав пиджака, очевидно пытаясь добраться до часов. Пиджак отчаянно сопротивлялся.

– Не подскажете, Борис Петрович, который сейчас час?

– Десятый, – навскидку ответил я.

Никанор Никанорыч замер.

– Десятый час! Боже милостивый! Так ведь мы опаздываем уже!.. Скорее, Борис Петрович, скорее одевайтесь, запирайте преподавательскую и побежим. Заболтались мы с этой мифологией, а про самое главное-то, про нейронные сети ваши и не поговорили. А это ведь наиглавнейшее! – он засуетился, вскочил и принялся выполнять неловкие движения у моего стола, как бы желая совершить действие, но не решаясь. – Заждутся товарищи-то, Борис Петрович!

Я не пошевелился, и даже по-моему не изменился в лице, хотя упоминание о товарищах явилось для меня полной неожиданностью. Оказывается, Никанор Никанорыч был не один. С одним-то ним, мягко говоря, полная неразбериха, а если еще его, Никанор Никанорыча, будет несколько, то можно прямо на месте свихнуться. Не говоря уже о том, что случайно ли, осознанно ли, но перескочил Никанор Никанорыч прямо с невнятных своих рассуждений о библейских книгах, на нейронные сети, предмет моих научных исканий.

Никанор Никанорыч продолжал исполнять свой дивертисмент, пытливо заглядывая мне в лицо, когда я понял наконец, что хочет он добраться до своего портфеля, который держал я почти месяц в своем столе. Я вынул сложенный вдвое тощий портфель и вручил его Никанору Никанорычу, отчего тот просветлел и двинулся меж столов к выходу. На ходу он расправил портфель, проверил как бы невзначай защелки и взбил его, словно подушку. И портфель отозвался, как-то вспух и придал Никанор Никанорычу некоторую недостающую важность.

Наблюдая торжественный исход Никанор Никанорыча, про себя я решил, что ни к каким товарищам Никанор Никанорыча я не пойду. Если требуется ему встретиться с товарищами, пусть сам к ним и отправляется. Я останусь здесь, в преподавательской, у меня еще дела есть.

По хозяйски прошествовав к входной двери, Никанор Никанорыч открыл створки стенного шкафа, где сотрудники кафедры обыкновенно оставляли одежду. В настоящее время в шкафу, цепляясь стальным крюком плечиков за перекладину одиноко висело мое пальто. Остальные плечики скучились пустые у внутренней стенки. Интересовало Никанор Никанорыча однако вовсе не мое пальто, а то, что скрывалось за ним. Он отодвинул по-хозяйски мое облачение в сторону и оказалась за ним еще одна вешалка и на ней то ли плащ то ли пальто, серенькое, невыразительное, потрепанное. Никанор Никанорыч снял его с вешалки, сунул руки в рукава и накинул на плечи. И удивительным образом к лицу Никанор Никанорычу был этот плащ, подходил к его черным стоптанным ботинкам, серым брюкам с множественной стрелкой, помятому пиджаку с короткими рукавами и портфелю, так вовремя дополнившему картину невзрачного чиновничишки.

– Не лето на улице-то, Борис Петрович. Октябрь – холодрыга! – он сунул руки в карманы и демонстративно поежился. – Так, идем? Хотите вы или нет по загвоздке вашего эксперимента с нейронной сетью, услышать квалифицированное мнение?

Работа моя в университете, помимо нагрузки в виде курсов лекций и лабораторных работ, состоит в подготовке научно-исследовательского эксперимента, его проведении и анализе результатов. Мы кропотливо формируем данные, готовим лабораторный стенд в исходном состоянии, после чего выполняем один, либо серию опытов и анализируем, сверяем, сравниваем результаты и готовим выводы, которые в свою очередь лягут в основу следующих экспериментов. Исключительно научный, последовательный и логически выверенный цикл, который при определенном количестве итераций неизменно приводит к новому знанию. Так вот скажу, что в данном случае моя логика, весь мой аналитический аппарат сбоил, и сбоил серьезно. Мало того, что Никанор Никанорыч совершенно не укладывался в принятые рамки: появлялся внезапно, говорил загадками, тыкал на статьи в Библии, что в целом, вполне можно было бы утрамбовать в определенную концепцию, так он при этом еще запросто по-свойски распоряжался в сердце моей кафедры – преподавательской, плюс был в курсе научной моей проблемы, над которой ломал я голову с Анатолием вот уже третью неделю.

– Не переживайте, будет это быстро, свидимся, представимся, решеньице предложим и делу конец. Идете?

Следующий мой поступок, наверное, можно отнести к разряду необъяснимых, я и сам бы не смог объяснить его себе, при всем желании, вот только я встал и направился к вешалке одеваться. Я просто вдруг осознал, что никак не могу позволить себе отпустить Никанор Никанорыча.

Мы вышли из преподавательской, я занес ключи и запер кафедру. Мы пошли по длинному широкому коридору к лестнице, освещаемым неживым светом люминесцентных ламп. Штукатурка у потолка кое-где облупилась, обнажив клетчатую изнанку стен, и при виде этой запущенности мне, как всегда, становилось немножко совестно и грустно. Так разве надлежит встречать третье тысячелетие вузу, прославившемуся своими выпускниками на всю страну. Лет этак срок-пятьдесят назад здешние обитатели представляли себе рубеж тысячелетий как нечто совершенно иное, светлое, высокое. Почитать хотя бы научно-популярную фантастику тех лет. Конец двадцатого века был временем межзвездных путешествий, гиперскачков в пространстве и времени. А на самом деле? Далеко ли мы продвинулись со времен холодной войны и первого полета в космос.

Никанор Никанорыч никак не реагировал на косые мои совестливые взгляды по сторонам, на стены с подтеками, на оконные рамы в человеческий рост с облезшей краской, чей настоящий серебряный цвет можно было угадать теперь с большим трудом. Он хмурился, как гроссмейстер, обдумывающий следующий ход, и смотрел исключительно себе под ноги.

– Никанор Никанорыч, – прервал я молчание. – А куда мы направляемся?

Никанор Никанорыч махнул рукой.

– Тут недалеко. Сейчас выйдем, пару остановок на трамвае и на месте.

Выяснялось, что предстояло еще ехать на трамвае. Дальнейшие мои попытки добиться от Никанор Никанорыча вразумительного ответа ни к чему не привели.

Мы вышли в темный промозглый вечер, или, учитывая продолжительность дня в это время года, почти ночь. Перешли дорогу, пошли вдоль улицы, фонари на которой горели один через два.

Трамвайная остановка на улице Маяковского, ближайшая к университету, разместилась прямо на мостовой. Когда подходил дребезжащий трамвай, люди сходили с тротуара и поднимались в вагон непосредственно с проезжей части. Сейчас на остановке стояли два человека. Это обстоятельство могло означать две вещи: либо только что прошел трамвай и ждать следующего нам с Никанором Никанорычем придется добрых полчаса, либо сегодня просто непопулярный вечер и сейчас придет полупустой трамвай, в котором нам даже удастся сесть.

Никанор Никанорыч по-прежнему был молчалив и задумчив. На все мои расспросы он неразборчиво мычал что-то о том, как мало времени осталось и что товарищи наверное уже заждались.

Наконец, подошел трамвай. К моей радости, он был полупустым. Никанор Никанорыч бодро забрался в него и сразу же бросился к сдвоенному сиденью у окна.

– Борис Петрович, я нам место занял! – завопил он на весь вагон, хотя сидячих мест было завались.

– Никанор Никанорыч, – строго сказал я, садясь рядом. – Ответьте же наконец, куда мы едем?

– Знаете, Борис Петрович, на этот счет имеется замечательная русская пословица о любопытной Варваре и ее злосчастном носе, – в трамвае Никанор Никанорыч заметно взбодрился. – Вы не подумайте – я ваше раздражение разделяю. Едете черти куда, черти с кем. Только все свои причины имеет, Борис Петрович, все, как говориться, от светового кванта, до голубого гиганта.

Трамвай на удивление быстро проскочил обычно запруженную развилку. Народу на улицах практически не было. Одинокие прохожие мелькали в свете фар редких автомобилей. Странный какой-то был вечер. Точно все разом сговорились обойти стороной наш маршрут.

Сверкнула неоном яркая вывеска пустого магазина и трамвай, ссадив на очередной остановке всех пассажиров, кроме нас с Никанор Никанорычем, продолжил свой путь по темной безлюдной улице.

– Странно как-то, – сказал я, все еще находясь под впечатлением слов Никанор Никанорыча. – На улице народу нет совсем. Вечер все-таки. Детское время.

– А зачем нам лишние люди? Что ли помогут они нам, что ли кстати придутся? Скажу я вам, Борис Петрович, уж не знаю кто придумал, но в точку попали: меньше народу – больше кислороду.

Так он это сказал, будто пустынные улицы – его заслуга. Я покосился на него, впрочем я косился на него с тех пор, как впервые увидел.

– Если уж не говорите, куда едем, скажите хоть, что за товарищи ваши ожидают нас.

– Товарищи? – Никанор Никанорыч ухмыльнулся. – Не стану греха таить, Борис Петрович, врагу не пожелаешь таких товарищей. Таких товарищей чем меньше, тем лучше! – он повернулся к окну и укрываясь ладонью от салонного света попытался разглядеть улицу. – Что ли приехали?

Никанор Никанорыч вскочил со своего места и крикнул:

– Останавливай, вожатый! Останавливай! Приехали!

Справедливости ради скажу, что в это время трамвай подъезжал к очередной остановке. Поэтому, как бы повинуясь оклику Никанор Никанорыча, вагон послушно остановился, параллельно объявляя остановку и распахнул створчатые двери.

– Скорее, Борис Петрович, вылезайте, – затараторил Никанор Никанорыч, которого от выхода отделял еще я, сидевший с краю – Товарищи-то мои, как вы изволили выразиться, ждать не любят. Прямо в бешенство вступают, когда ожидать приходиться. Такие вот они, нетерпеливые, товарищи-то.

Мы вышли на безлюдный тротуар остановки. В стороне темнело облезлое металлическое укрытие со скамейкой, для утомленных пассажиров. В домах, вдоль дороги не горел свет, фонари светили как-то тускло, неощутимо. Словно город, начавши медленно умирать, когда мы только сели в трамвай, теперь умер окончательно.

Отчего-то в моей памяти не сохранился хлопок перепончатых дверей, противный лязг растворяющегося в ночи пустого, словно бы неживого вагона. Как будто едва мы с Никанор Никанорычем ступили на мокрый асфальт остановки вокруг не осталось ничего кроме неподвижного черного города.

Тишина, впрочем, продолжалось недолго.

Из тени фонарного столба выступила темная фигура. Высокий худощавый человек в длинном, чуть не до пят, черном пальто чинно поднял руку в качестве приветствия и направился к нам. И как-то оказался он от нас в позиции, когда лампа светила из-за его спины и совершенно не видно было его лица. Виден был только силуэт. Черный длинный силуэт с рукавами и вытянутой головой, судя по тени, лысой.

Никанор Никанорыч похлопал меня по плечу.

– Ну вот, Борис Петрович! Вот он – товарищ наш! – Никанор Никанорыч вытянул шею навстречу незнакомцу. – Мои приветствия с нижайшим.

– Здравствуйте, здравствуйте, – голос незнакомца был низок, бархатист, шипящ, вообще приятен на слух. Поздоровался он по-видимому с нами обоими и тут же спросил меня, – Не надоел вам, Борис Петрович, этот тип? Ведь болтун такой, что хоть уши зажимай. Хоть бы спутника своего постеснялся, ведь кандидат же наук. Каких наук, кстати?

Имя мое, судя по всему, было хорошо известно в кругах, в которых обращался Никанор Никанорыч со своими товарищами. Все знали меня по имени.

Фонари как будто стали еще тусклее и никак я не мог разглядеть лица нового знакомца.

– Технических, кандидат технических наук, – щурясь и кое-как собираясь с мыслями ответил я.

– Во! – силуэт поднял кверху длинный указательный палец.

– Да, исследует интереснейшую, перспективнейшую вещь, между прочим! – подхватил Никанор Никанорыч. – И вот поди ж ты, уперся в глупейшую стенку – бьется с коллегой своим Анатоль Санычем, программистом, третью неделю подряд…

– А тебя, значит, величают Никанор Никанорычем? – перебил силуэт так, будто тот только что представился. – Не вижу связи.

Никанор Никанорыч всплеснул руками.

– А ну их, связи эти. Больно уж все очевидно, броско уж больно. Чуть имя услышат тут же начинаются восклицания. Ахи, всякие, охи. Нужно нам что ли внимание это? Не обойтись нам что ли без него?

– Не думаю я, что обойтись, не думаю, – ответил тот. – Неужто ты и впрямь намереваешься кого-то провести своими шпионскими играми? Чушь! Но давай-ка к делу. Уперся, говоришь?

– Ага, в тупике, – Никанор Никанорыч покосился тем временем на меня. – Вы не стесняйтесь, Борис Петрович, выкладывайте как есть, не обращайте внимания что мы с места в карьер, – и не дожидаясь моего ответа, продолжил. – старая история, с нейронными сетями. С одной стороны вроде бы съэмулировали все преимущества квантового подхода, а с другой никак не одолеют декогеренцию. Эксперимент съезжает после первой итерации.

– Подожди-ка, но ведь Борис Петрович эмулирует сеть через стенд, – немедленно включился лысый, – Это программный код, то есть. В котором правило можно скорректировать и исключить декогерентость.

Надо ли говорить, что дискуссия, частью которой я теперь являлся, носила характер обсуждения дальнейшего развития моей, по сути, кандидатской диссертации. Этой задачей я занимался последний год, вместе с напарником своим – Анатолием. Работу мою научную и связанные статьи, конечно, прочесть мог кто угодно, но вот детали проблем последних недель, знали, пожалуй, только мы с Толей, возможно еще коллеги наши с кафедры «Технической физики», с которыми вместе мы работали над математической моделью.

– Да модель уж больно точную построили, – говорил Никанор Никанорыч, – Повторяет в точности физический процесс. Процесс наблюдения, сам по себе, влияет на результат.

– Ну хорошо. А результат как и куда выводится? – спросил силуэт.

Этот вопрос, а вернее следующее за ним умозаключение, меня потрясло. Это было именно то, что я искал! Вернее мы искали, вместе с Анатолием. Вывод результата неизменно сбрасывал суперпозицию квантовых состояний сети. А что, если результат не выводить? Продолжать эксперимент! Вопрос естественно остается в том, каким образом можно заполучить промежуточные значения состояний, не считывая их из нейронной сети, но это было уже делом техники. С этим можно было работать.

Погода между тем портилась. Зарядил противный колючий полу-дождик полу-снежок, превративший окружение наше в густой туман. Мы стояли на трамвайной остановке, и могли видеть только друг друга, вся округа – дома, убегающая дорога, фонарные столбы – исчезли в серых, как дым клубах.

И из самого этого тумана, позади меня возникла еще одна фигура. Возникла без звука, без малейшего признака. Просто я вдруг обнаружил, что за спиной есть кто-то еще.

– Мое почтение, господа, – низкий чувственный голос принадлежал женщине. – Прошу прощения за опоздание. Вижу вы уже практически закончили. И, по-традиции, не стали отягощать Бориса Петровича, ни знакомством, ни представлением.

– Здравствуй, здравствуй, дорогая! – тут же вступил Никанор Никанорыч. – Зачем же раньше времени застращивать нашего друга, кандидата наук между прочим. Технических! Всему свое время, да будет мне позволено. И представиться и преставиться, – он хихикнул.

Я ежился, прячась в воротнике от колючего дождя. Повернув голову я разглядел пышную копну русых волос, усыпанных бусинами капель, приталенное пальто неопределенного темного цвета. Лицо разглядеть не удалось, однако же заметил я, как она вздернула подбородок, отвечая Никанор Никанорычу:

– А я все-таки представлюсь. Лилиана, очень приятно.

– Бо-Борис Петрович… – я замешкался, так как привык уже в университете представляться с отчеством, – Прошу прощения, можно просто, Борис.

– Мы поговорим еще с вами, Борис Петрович, – сказала Лилиана. – обсудим наиподробнейше перспективы вашей работы. Не мне вам рассказывать, на что может быть способна правильно смоделированная нейронная сеть, развернутая на достаточно мощном оборудовании.

В это время надвинулась на нас еще больше тень первого непредставившегося товарища Никанор Никанорыча. Ветер вколол в мое лицо тысячи иголок-капель, и совсем стало темно и не видел я уже Никанор Никанорыча даже, не говоря уж об остальных.

– Думаю на сегодня достаточно, – услышал я вкрадчивый голос, единственно оставшийся от тени. – Всего хорошего, Борис Петрович. Ваши услуги понадобятся позже.

Последним, что я услышал, перед тем как меня окутало непроницаемое колючее облако метели, был голос Никанор Никанорыча, который кричал:

– Читайте литературку, Борис Петрович! Про литературку не забывайте!

Затем раздался щелчок, словно бы захлопнулась гармошка трамвайной двери, и метель, опав ворохом снежинок, отпустила меня, одиноко ежащегося на трамвайной остановке.

До дома в тот день, я добрался нескоро. Город действительно словно вымер, перерывы, с которыми ходил транспорт не поддавались никакому разумению. Задрогший и промокший, лишь заполночь я вставил дрожащими руками ключ в тесную замочную скважину, провернул и ввалился в пустую неприветливую прихожую своей холостяцкой квартиры. Я был зол, устал, однако винить в своем положении Никанор Никанорыча не мог. Никто ведь не принуждал меня идти – сам вызвался. Инициатива у нас всегда была наказуема. Да еще и идея родилась интересная, подходящая для экспериментирования. Только вот по-прежнему не мог взять я в толк, что связывало меня, преподавателя высшей школы с Никанор Никанорычем и его товарищами. Товарищи, надо сказать переплюнули самого Никанор Никанорыча своими странностями. Один только их внезапный исход чего стоил.

Последующие дни я тщетно пытался настроиться на обычный лад. И хотя мы немедленно продвинулись с Анатолием по научной части, я то и дело мысленно возвращался к встрече на трамвайной остановке, рассуждал, строил предположения. Перечитал на всякий случай «Откровение Иоанна Богослова» в старой родительской Библии, надеясь отыскать ответ в тексте. Казалось мне, что каким-то непостижимым образом туманные библейские записи связаны со вчерашней встречей. Именно это имел ввиду Никанор Никанорыч.