Вы здесь

Тайны имперской канцелярии. Глава 1 (С. В. Пилипенко)

Глава 1

Дверь, казавшаяся издали каким-то темным пятном в стене, немного приотворилась, и в ее проеме появилась чья-то лысая голова.

Глазки беспокойно забегали по кабинету и остановились на широком дубовом столе, окрашенном почему-то в строгий синий цвет, и неизвестно почему обитый зеленим сукном с красной каймой по бокам.

Тускло светила настольная лампа, и в ее бегающих бликах чуть-чуть отражалось лицо охранника, то и дело клевавшего носом в какую-то раскрытую перед ним книгу.

Лицо и голова просунулись тихонько дальше, а затем показалось и само тело, одетое в серого цвета пиджак с каким-то прибабаханным галстуком-бабочкой, почти гороховой расцветки, такими же серыми штанами, чуть ли не сползающими с его владельца и замызганной до соплей белой рубахе, рукава которой ярко выделялись на фоне темной двери.

Охранник все также мирно клевал носом и не обращал внимания на это бесцеремонное вмешательство в его тайную повседневную жизнь.

Наконец, черная тень отделилась от двери и тихонько скользнула внутрь помещения. Спустя секунду, где-то там, в глубине ярко загорелась переносная керосиновая лампа, и силуэт удалился еще дальше.

Дорога проходила меж огромных по своей высоте книжных стеллажей, располагающихся по обе стороны.

Человек поминутно оглядывался назад, словно боялся, что чья-то хитрая рука из темноты схватит его за шиворот и вышвырнет вон, так и не дав до конца сотворить задуманное.

Наконец, он остановился возле одной стороны с пометкой буквой «О» и протянул руку вверх.

Что-то зашуршало внутри, и человек живо ее отдернул назад, в опаске оглядевшись по сторонам. Но, очевидно, поняв, что это всего лишь мышь, он снова осмелел и взял то, что, как считал, ему по праву принадлежало всегда.

Еще раз, перелистав и наскоро ознакомившись с содержанием документов, человек удовлетворенно хмыкнул, закивал головой, и, захлопнув их так, что пыль полетела в стороны, собрался уже было уходить, как вдруг, почувствовав что-то неладное, оглянулся назад.

Огромные глаза, как угли в темноте, смотрели на него белыми зрачками, а большие и лохматые руки тянулись к его документам.

Человек испугался и даже чуть вскрикнул, прикрывая рот рукой и одновременно роняя лампу на пол.

Керосин растекся у него под ногами, а трут безнадежно погас. Но то, что стояло впереди, все так же смотрело в упор и протягиваю огромные ручища.

Это было видно даже в окружавшей темноте. Наконец, человек не выдержал и бросился бежать в сторону двери, ловко подныривая под те руки и крепко прижимая папку в своей груди.

К его удивлению, никто за ним не гнался, и уже возле самой двери он, остановившись, посмотрел назад.

Охранник, как ни в чем не бывало, все так же упорно клевал носом, издавая лишь иногда небольшое бульканье или мурлыканье, а его уже совсем старое лицо освещала настольная лампа. Больше ничего не было.

Человек перекрестился несколько paз и потной рукой вытер со лба лившиеся капли пота. Это мало помогло, но все же на несколько секунд мысленно успокоило и дало возможность так же тихонько выскочить за дверь и плотно прикрыть ее с обратной стороны.

Спустившись по небольшой лестнице, а затем поднявшись вверх по довольно крутому металлическому каркасу такой же лестницы, человек оказался возле огромной дубовой двери.

Здесь он так же аккуратно и очень осторожно отодвинул засов в сторону, а затем, вначале высунув голову и осмотревшись по сторонам, тихо вышел наружу.

На улице было спокойно. Людей не было, да это и понятно. Стояла ночь, а часы отбивали четыре. Холодный, почти резкий воздух сжимал человеку его легкие.

Но он, не обращая на все это внимания, шел по тихому переулку и крепко сжимал под мышкой драгоценную папку.

Здесь было все его состояние, а, точнее, он сам: давно забытый людьми и давно отвергнутый ими, как величина большая по смыслу и по самому светскому положению.

Человек был обыкновенным вором, и это задание ему поручили совсем недавно, дав как предварительное вознаграждение какой-то пошлый костюм и эту злополучную горохового раскраса бабочку.

Он с силой рванул ее тут же свободной рукой и бросил на мостовую, но затем, пройдя всего лишь несколько шагов, все же вернулся и подобрал, сунув небрежно в карман, в котором слегка позвякивали его подобранные ключи от наружной двери тайной канцелярии.

Пристав, дежуривший в ту ночь возле нее, был у знакомой ему дамочки, которая всего лишь за небольшую плату согласилась в этом помочь.

А тот, сидевший внутри, был с вечера подпоен вином со снотворным, так же удачно подсунутым в качестве рождественского подарка.

Человек был в костюме, хотя на улице стояла зима, но это его не смущало. Бывало в стужу встретишь и вовсе раздетого, но это ведь не обозначало, что он вор, либо кто-то еще.

Так ходили многие из горожан, не желая лишний раз пачкать верхнюю одежду и сохраняя свои меха. Конечно, многим бы показалось странным, что человек, шедший по улице в такую ночь, был не обут как все в галоши, а просто в легкие парусиновые туфли, повидавшие на своем веку многое и, очевидно, многих, судя по их расползающемуся в стороны виду и уходящими вверх и в стороны носками.

Но в то же время, его легко можно было принять за бежавшего домой горе-любовника, застигнутого на месте преступления чьим-то мужем.

Единственным подозрением была папка, которая слыла под рукой, и время от времени оборачивающийся назад взгляд, почти бежавшего человека.

Но и это вполне весомо могло сойти за правду, если отнести его же к категории каких-то студентов-десятников, разгуливающих часто по улицам с подобными бумагами под рукой.

Но вот вскоре улица подошла к концу, и человек свернул во двор. Опустившись по довольно темной лестнице, он тихо, но в то же время четко постучал: сначала два, а затем кратко три раза.

Дверь приоткрылась, а потом мгновенно открылась, и человека почти силой втянули внутрь.

Послышались небольшие звуки борьбы, а затем все стихло.

Спустя минут пять в маленьком тусклом окошке загорелся свет, и появилась человеческая тень.

Через время свет погас, тень исчезла. Затем дверь скрипнула и высокий, довольно хорошо одетый человек вышел спокойно на улицу, держа в руках маленький чемоданчик.

Цилиндр украшал его голову, а легкая трость придавала полный этюд его костюму, определяя к той изнуряющей себя категории населения, которую зачастую можно было отнести к дворянской или, в крайнем случае, мещанской.

Но внешность порой бывает обманчива, и это дает право на то, чтобы человек не всегда верил своим главам, а действовал согласно давно изложенной конституции его мышления – обыкновенной интуицией.

Но, к великому сожалению многих, это чувство не было развито в достаточных его пределах, и это же давало возможность таким людям свободно маневрировать меж человеческих душ и спокойно передвигаться в пространстве.

Человек, державший в руках небольшой чемоданчик, вовсе не относился к той, указанной выше категории.

Но в то же время, явно не относился и к категории противоположной. Он определял сам себя, как достопочтеннейшего гражданина великодержавной московской иерархии и являлся одним из основных претендентов на саму иепархическую власть.

Монах Василий – так кратко именовали его те, кто знали очень мало и, в основном, по делам, совершенно не имеющих отношения к делу праведничества и искупления греха.

Так звали его и те, кто прочил ему власть в ближайшее время после смерти одного из настойчивых сынов царских кровей.

Но мало кто знал под настоящим его именем и уже совсем никто под истинным. Все было решено очень давно, и даже самые последние свидетели гибели его отца были уничтожены.

В кругах, приближенных к императорским, он был широко известен как отец Варфоломей, обладающий недюжинной силой и возносящийся в церковной иерархии чуть ли не к самому высокому званию.

Сейчас этот симпатичный господин чинно и мирно продвигался по улице Булочной, и, судя по его походке, был очень доволен результатом своего труда.

В чемоданчике лежала та самая злополучная папка, которая сулила многим успех и давала власть прямо в руки, если к ней приложить хоть капельку своего ума и фантазии.

Отец Варфоломей не жил на этой улице и довольно скоро свернул на Заводскую, а затем Пролетную.

Вскоре он подошел к крыльцу большого здания и тихонько дернул за колокольчик. Спустя минут пять послышалось какое-то недовольное сопение, а затем гортанно-низкий голос спросил:

– Кого там черти носят поутру? – и дверь немного приоткрылась.

Завидев фигуру отца, женщина поспешно перекрестилась и, как бы моля, произнесла:

– Ох, извините, отец. Наверное, с дуру ляпнула такое, – бормотала она, хлопая себя ладошкой по лбу.

– Ничего, ничего, Прасковья, – ласково зазвучал довольно низкий голос отца Варфоломея, – бывает.., у всех бывает.., – и, отодвигая рукой с тростью ее в сторону, фигура шагнула внутрь.

Дверь быстро затворилась, и вскоре в одной из комнат вспыхнул свет.

Отец Варфоломей сел за стол и принялся тихо изучать вновь изъятые им документы.

В его комнату постучали.

– Да, – грозно откликнулся он, отодвигая стул в сторону, а папку закрывая, – войдите, кто там?

– Это я, батюшка, – залепетала все та же женщина, пытаясь хоть как-то загладить свою вину, – чайку, не изволите ли?

– Что ж, не мешало бы, – спокойно и мягко зазвучал его голос, – ты вот что, Прасковья. Никого ко мне пока не пускай. Мне нужно господу помолиться нашему и давай поскорее чай, не то застыну здесь…

– Я сейчас, сейчас, – заторопилась женщина, выходя из комнаты.

Отец откинулся на спинку стула и грозно забарабанил пальцами по столу. Несколько минут спустя в комнату внесли чай, и голос снова смягчился:

– Эх, Прасковья, коли б была ты молодой, то отдал бы тебя учиться, – говорил он, попивая чай из старинной чашки с блюдцем.

– Куда ж мне учиться, батюшка, – взмахивая руками и разводя их в стороны, – отвечала сокрушенно та, – не велено господом-то учиться. Другие пусть ентим занимаются, а мне куда уж. Мне вот свое дело нужно хорошо исполнять. Вам угождать. На все воля господа нашего, – и она перекрестилась.

– Так-то оно так, – снова грозно отвечал человек, – только все и думаю, что недолго осталось…

– До чего, батюшка, – непонятливо ублажала его голосом женщина.

– А-ах, тебе не понять, – отвечал он, отмахивая рукой в сторону и чуть было не обронив блюдце на пол, – все.., все суета господня. Надо самим, самим смотреть в корень. Глубже смотреть, понимаешь, – и он посмотрел на рядом стоявшую женщину, так и застывшую от его слов.

– Вижу, не понять пока, – с сожалением выдохнул он, передавая уже пустую чашку.

– Куда уж мне понять-то, – снова ответила та, отступая чуть-чуть в сторону, словно уходя от его дружеского похлопывания, – это вот вам, да иным господам нужно знать енто все. Мы обождем.

– Ладно, ладно, ступай, а то, чай, застынешь тут со мной раздетая.

– И то правда, батюшка, – и женщина, откланявшись, побрела за дверь, оставляя за собой следы босых ног на полу.

– Вот так и живем, – грустно вымолвил отец Варфоломей, смотря на закрывающуюся за ней дверь и испаряющиеся следы ног, – пожил век и уходи, даже следа не остается, а кто виноват? Сами же, а кто еще. Эх-ма, не было у нас ничего хорошего и вряд ли будет, хотя, кто его знает, может, что и решим погодя…

Дальше отец, оставив свои мимолетные раздумья, вновь склонился над папкой, изучая содержимое с особой тщательностью, ему присущей. В некоторых листах он слегка делал пометки ярко-синим карандашом, при этом слюнявя его ртом.

– Надо будет тут доработать, – думал он про себя, то и дело, надавливая на карандаш и перелистывая дальше.

Но вот, спустя час, он закончил свое занятие и с удовольствием потянулся на стуле.

Захлопнув сильно папку, он завязал ее перевязью и сунул себе под подушку.

– Пора бы и отдохнуть, – тихо сказал он, ложась прямо в одежде на кровать, и минуту спустя в комнате послышался его негромкий храп.

Заглянула женщина в небольшую замочную скважину и, перекрестясь, так же тихо сказала:

– Поспи, поспи, золотой, а то невесть какая наука. Подождет немного. Отдохнуть-то надо телу-то. Душа, чай, замерзла на улице. Надо бы протопить печь, – и она шагнула в сторону от двери.

Бомкнули часы и прокуковали шесть.

Страна собиралась с силами, а люди все так же ходили по ней нагишом…