Вы здесь

Спецслужбы России за 1000 лет. Глава 5. Эпоха дворцовых переворотов (И. Б. Линдер, 2008)

Глава 5

Эпоха дворцовых переворотов

Гвардейцы помогали потому, что дело нравилось им самим, придавая им значение и случай требовать наград.

К. Валишевский

Петровская гвардия имела три основные функции: политическую, воспитательную и боевую. В 1725–1801 гг. главной функцией являлась силовая поддержка императорской власти, а воспитательная и боевая отошли на второй план. Гвардия, призванная охранять и защищать престол, не только охраняла, но и свергала государей. Участвуя в заговорах, она во многом руководствовалась корпоративными интересами.

Значительная часть офицерского корпуса гвардейских полков в указанный период образовала своеобразную военно-политическую партию. Восстановить полный контроль над гвардией сумел только император Николай I. А началась эта история 28 января 1725 г., в день смерти Петра I, не оставившего ни прямого наследника, ни завещания. «Престол был отдан на волю случая и стал его игрушкой. С тех пор в продолжение нескольких десятилетий ни одна смена власти на престоле не обходилась без замешательства, <…> каждому воцарению предшествовала придворная смута, негласная интрига или открытый государственный удар. <…> Когда отсутствует или бездействует закон, политический вопрос обыкновенно решается господствующей силой.

В XVIII в. у нас такой решающей силой является гвардия…»[197].

Реальных претендентов на престол было трое: вдова императора Екатерина, ее младшая дочь Елизавета Петровна и внук императора Петр (сын покойного царевича Алексея). Старшая дочь Петра Анна в 1724 г. под присягой отказалась вместе с женихом от русского престола за себя и за свое потомство. На стороне Екатерины была новая служилая знать, обязанная возвышением Петру Великому, на стороне юного Петра – представители старинных боярских родов, наследники Рюриковичей и Гедиминовичей. Симпатии гвардии принадлежали Екатерине, которая не раз делила со своим мужем тяготы походной жизни.

Сторонники императрицы действовали решительно: пока П. А. Толстой и кабинет-секретарь А. В. Макаров[198] вели юридический спор о наследнике со сторонниками юного Петра, А. Д. Меншиков привел гвардейских офицеров в покои Екатерины, где последние поклялись в верности «матушке». После этого полки подошли к Зимнему дворцу. Сторонник великого князя Петра – президент Военной коллегии А. И. Репнин[199] – в гневе спросил: «Кто смел без моего ведома привести сюда полки? Разве я не фельдмаршал?»[200]. Командир Семеновского полка И. И. Бутурлин ответил, что полки призваны по воле императрицы. Французский посланник Ж. Ж. Кампредон после переворота писал во Францию, что решение гвардии в России стало законом.

Получив власть с помощью лейб-гвардейских полков, государыня воздала им должное: полностью и вовремя выплачивалось жалованье, газета «Петербургские ведомости» регулярно сообщала о том, как правительство заботится о гвардии.

В небольшой группе соратников Петра I тем временем произошел раскол. Наиболее приближенным к императрице лицом был А. Д. Меншиков, который стремился занять доминирующее положение при дворе. Первым из неприятелей «светлейшего», отстраненных от реальной власти, стал генерал-прокурор Сената П. И. Ягужинский: его не включили в число членов Верховного тайного совета, учрежденного в феврале 1726 г. В состав этого органа, призванного помогать государыне в важнейших делах, вошли: А. Д. Меншиков, П. А. Толстой, канцлер Г. И. Головкин, вице-канцлер А. И. Остерман[201], герцог Карл Фридрих Голштейн-Готторпский и князь Д. М. Голицын[202]. На первых заседаниях Совета императрица еще присутствовала, но потом ей это, по словам современников, «наскучило». Екатерине не хватало знаний и воли для серьезных занятий государственными делами: она стала подписывать решения «верховников» как свои.


Екатерина Алексеевна. Портрет работы Г. Бухгольца


В мае того же года упраздняется Тайная канцелярия – на том основании, что она была образована «на время для случившихся тогда чрезвычайных тайных розыскных дел». Дела Тайной канцелярии подлежали передаче в Преображенский приказ князя Ромодановского. Уникальность ситуации заключалась в том, что правительство находилось в Петербурге, а центральный орган политического сыска – в Москве. Фактическим руководителем Преображенского приказа в период с мая 1726 по май 1727 г. являлся A. И. Ушаков.


А. Д. Меншиков. Портрет начала XVIII в.


В делах политического розыска «верховники» одновременно являлись и следователями и судьями. Следствие по важнейшим политическим делам в столице теперь осуществлялось специальной комиссией Верховного тайного совета. Известны тайные советники этой комиссии – B. П. Степанов[203] и А. А. Маслов[204]. Трудно сказать с абсолютной достоверностью, что побудило императрицу согласиться с подобным решением. Вероятно, что инициировал волю государыни Меншиков, лишивший тем самым Толстого главного политического козыря – руководства одной из государственных спецслужб. Устранение Толстого, который слишком много знал, было выгодно и большинству приближенных императрицы.

Ликвидация Тайной канцелярии при Екатерине I (как и ликвидация приказа Тайных дел после смерти Алексея Михайловича) была обусловлена не государственными интересами, а исключительно интригами придворных группировок в борьбе за влияние. Когда одна служба закрывается, а на смену ей приходит другая, большая часть «горячей» информации (и не только в виде архивов) либо попадает в руки победившей стороны, либо уничтожается проигравшими с целью не допустить компромата. Такое многократно повторялось, повторяется и еще не раз будет повторяться…

Ликвидация Тайной канцелярии, подчиненной при Петре I лично государю, повлекла за собой далеко идущие последствия. Во-первых, безвозвратно была утеряна («приватизирована» или уничтожена) часть важнейшей секретной политической информации. Во-вторых, государыня утратила личный контроль над специальной комиссией Верховного тайного совета; отдельные структуры комиссии получили возможность исполнять волю «верховников» без ведома императрицы. В-третьих, кадры единой ранее государевой службы, оказавшиеся под патронажем разных царедворцев, стали открыто конкурировать друг с другом, обеспечивая безопасность не престола и Отечества, а того или иного вельможи либо стоявшего за ним клана. По нашему мнению, наряду с усилением внутриполитической роли гвардии ослабление единоличного контроля государя за деятельностью секретных служб после смерти Петра I – одна из причин последовавших затем дворцовых переворотов. Недопонимание роли и места специальных служб в обеспечении безопасности государства (и государя!) со стороны некоторых российских самодержцев связано с их личностными качествами: недостатком специального образования, отсутствием управленческого опыта и, как следствие, излишним доверием к приближенным.

В большой игре за власть между возможными наследниками императрицы Екатерины – Елизаветой Петровной и Петром Алексеевичем – Меншиков выбрал Петра и ради собственной выгоды был готов заключить союз с бывшими оппонентами. Но вначале он решил убрать Толстого: даже будучи официально не у дел, тот оставался наиболее опасным противником «светлейшего», поскольку выступал против обручения его дочери Марии с Петром Алексеевичем. В апреле 1727 г. Меншиков приказал арестовать генерал-полицмейстера[205] Петербурга А. М. Девьера[206] по обвинению в заговоре против Петра II. Следственная комиссия добилась от арестованного показаний и против П. А. Толстого, которого также арестовали. «Заговорщиков» лишили чинов, званий и имущества и сослали: Девьера в Сибирь, Толстого на Соловки.

В результате этой специальной операции Меншиков получил значительные политические преимущества: опасный противник был удален из столицы; появилась возможность расставить своих людей в структурах, подчинявшихся ранее Девьеру. Для достижения политических целей «светлейший» пожертвовал даже родственными связями: Девьер являлся мужем его младшей сестры Анны. После успешного раскрытия «заговора» Меншиков стал пользоваться неограниченным доверием Екатерины I. Именно под его влиянием государыня составила завещание, которое некоторые современники считали поддельным, в пользу юного Петра Алексеевича. Ее дочь Елизавета могла претендовать на престол только в случае бездетности последнего.

Днем 6 мая 1727 г. императрица скоропостижно скончалась.

Официально власть перешла в руки внука Петра Великого – Петра II, которому в тот момент было 12 лет. Кандидатуру нового императора поддержали подавляющее большинство членов Верховного тайного совета, Сената и Синода, президенты коллегий и офицеры гвардии. Скорее всего, это было связано с его юным возрастом: каждая из противоборствующих придворных группировок предполагала привлечь юного Петра на свою сторону.


Петр II. Портрет работы И.-П. Люддена


Первоначально опекуном императора стал Меншиков. Он же стал и куратором сыскных дел. 22 мая была восстановлена система географического распределения политических дел. Из ближних к Санкт-Петербургу мест дела следовало посылать в Сенат, из других губерний – в Москву.

Казалось, судьба к «светлейшему» благоволила: он получил звание генералиссимуса, его дочь Мария в мае обручилась с Петром II. Сподвижники Петра I Макаров, Шафиров[207] и Ягужинский были отстранены от реальной власти. Но усиление позиций Меншикова привело к тому, что против него в той или иной мере объединились и сторонники Елизаветы, и представители старых боярских родов во главе с Долгоруковыми. В сентябре Петр II приказал гвардии и членам Верховного тайного совета повиноваться только его личным распоряжениям. Фаворит был лишен всех чинов, званий и сослан в Рязанскую губернию. К его дому приставили часовых, писать письма дозволяли только в присутствии начальника караула. Попытки «светлейшего» вернуть влияние были блокированы его оппонентами. В конце осени 1727 г. его официально обвинили в государственной измене и баснословной растрате казенных средств, последнее, кстати, полностью соответствовало действительности. В апреле 1728 г. Александр Данилович «с фамилией» был сослан в Тобольскую губернию. Конечным пунктом его долгого пути стал маленький населенный пункт Берёзов.

Примечательно, что в Берёзове, где фавориту пришлось доживать свой век, его жизнь приняла аскетический характер. Могилу Меншикова вскрыли в XIX в. и были поражены тем, что тело этого человека почти не изменилось. В конце XX в. появилась угроза разрушения могилы и встал вопрос о переносе праха. Но пока соответствующие инстанции судили да рядили, природа сказала свое веское слово: останки Меншикова были унесены рекой, так как берег обрушился. Образно говоря, в небытие ушло то, что когда-то из этого небытия вознеслось…


Елизавета Петровна. Портрет работы К. Ванлоо


В феврале 1728 г. император со свитой переехал в Москву, где наибольшее влияние на Петра стали оказывать его тетка Елизавета Петровна и вице-канцлер А. И. Остерман. Год прошел в охотах, балах и придворных развлечениях. Остерман, курировавший в числе прочего и политический сыск, пытался привить государю желание участвовать в управлении государством и военными делами, но особого успеха эти попытки не имели.

К началу 1729 г. место Меншикова при императоре заняли князья Долгоруковы, которым удалось оттеснить Елизавету. Новой невестой Петра II стала Екатерина Долгорукова. Возможно, именно под их влиянием весной 1729 г. был упразднен Преображенский приказ. Исполнявшиеся приказом полицейские функции перешли к Сенату, в котором Долгоруковы имели сильное влияние. Мы полагаем, что новые фавориты не просто ликвидировали государеву секретную службу: они предприняли попытку монополизировать контроль над деятельностью политической полиции в рамках своего клана. Нельзя исключать и того, что Долгоруковы намеревались впоследствии устранить Петра II и занять трон.

30 ноября 1729 г. произошло обручение императора с его невестой, свадьба была назначена на 19 января следующего, 1730 года. Однако в ход событий вновь, уже в который раз, вмешался Его Величество Случай. 6 января Петр II простудился и тяжело заболел. По мнению врачей, его дни были сочтены.

Понимая, что со смертью Петра II политические преимущества будут утрачены, 17 января Долгоруковы собрали семейный совет. Глава семьи Алексей Григорьевич, прибывший от постели государя, заявил, что надежды на выздоровление нет, поэтому следует выбирать наследника. Стратегический план заключался в том, чтобы провозгласить наследницей престола невесту государя. Характерно, что подобная возможность не только обсуждалась среди дипломатических представителей, но и была признана возможной. Силовой опорой для поддержки Екатерины предполагалось сделать Преображенский полк, в котором служили И. А. и В. В. Долгоруковы. Однако Василий Владимирович отверг предложение: «Как тому можно сделаться? И как я полку объявлю? Услышав от меня об этом, не только будут меня бранить, но и убьют»[208]. Таким образом, озвученные А. Г. Долгоруковым претензии не нашли поддержки даже в пределах семьи. Не имели успеха и попытки подписать завещание от имени императора либо воспользоваться фальшивым, поскольку Остерман не покидал умирающего Петра ни на минуту. Члены Верховного тайного совета Г. И. Головкин и Д. М. Голицын, многие представители боярской знати и, что особенно важно, офицеры гвардии отнеслись к намерениям Долгоруковых негативно. Наспех подготовленная попытка переворота не состоялась. 19 января 1730 г. (как раз в день, намеченный для свадьбы) Петр II скончался. Российский трон вновь стал вакантным.

Экстренно собравшиеся в Лефортовском дворце представители боярства стали келейно решать вопрос о престолонаследии. В совещании участвовали члены Верховного тайного совета – Г. И. Головкин, Д. М. Голицын, А. Г. и В. Л. Долгоруковы, А. И. Остерман, а также получившие к этому времени права членов совета генерал-фельдмаршалы М. М. Голицын, В. В. Долгоруков и губернатор Сибири М. В. Долгоруков. Таким образом, из восьми «верховников» четверо представляли клан Долгоруковых, двое – клан Голицыных. В результате бурных дебатов решили предложить российский трон Анне Ивановне (Иоанновне) – средней дочери Ивана Алексеевича, племяннице Петра I, вдовствующей герцогине Курляндской. Идея «верховников», предложенная Д. М. Голицыным, заключалась в ограничении самодержавной власти будущей государыни при усилении политических позиций членов Верховного тайного совета. Для этого постановили «послать к ее величеству кондиции»; их подписание должно было послужить гарантией сохранения власти и обеспечения личной безопасности тогдашних олигархов.

Основные положения «Кондиций», а по сути ультиматума, предложенного Анне Ивановне, которые она подписала 25 января 1730 г., были следующие. Герцогиня обязалась без согласия «верховников» ни с кем не начинать войны и не заключать мира; верных подданных никакими новыми податями не отягощать и государственных доходов в расход не употреблять; в знатные чины, как светские, так и военные выше полковника, никого не производить; у шляхетства «живота, имения и чести» без суда не отнимать. Кроме того, государыня обязывалась в брак не вступать и наследника себе не назначать. В случае нарушения этих условий она лишалась короны.

Двойственность документа вполне очевидна. С одной стороны, он является первым опытом ограничения самодержавия в России: в его тексте заложены далеко идущие идеи некоего подобия демократизации общества, сформулированные в понятиях XVIII в. С другой стороны, нельзя забывать, что ограничительными «кондициями» «верховники» готовили почву для реализации совсем других планов. Предложение племяннице Петра Великого занять престол было лишь ширмой, за которой скрывалось желание в ближайшее время передать бразды правления кому-либо из представителей знатных российских фамилий. Не стоит забывать, что Анна была дочерью Ивана, брата Петра, который отказался от своего имени и от имени своего потомства от претензий на российский престол. Так что возможность позднее поднять вопрос о легитимности пребывания Анны Ивановны у власти «верховники» могли. Подобный случай в истории России будет повторен с сыном другой Анны – старшей дочери Петра, но это будет несколько позднее…

Однако «верховники», уже представлявшие себя новыми правителями России, допустили несколько серьезных ошибок. Во-первых, после единодушного избрания императрицы члены Сената, Синода и российский генералитет не были ознакомлены с текстом «Кондиций». Во-вторых, в письме к герцогине Курляндской олигархи сообщили, что «пункты» одобрены «всеми духовными и светскими чинами», и тем самым совершили подлог. В-третьих, они недооценили возможности оппонентов, направивших в Митаву собственных гонцов.

Одного из таких тайных гонцов отправил к Анне Ивановне П. И. Ягужинский, который призывал не во всем доверять посланникам «верховников», а подождать до Москвы, где ей откроют «истинную правду». Оперативные возможности «недреманного государева ока», как нарек Ягужинского Петр Великий, были далеко не самыми худшими. Обер-прокурор имел достаточно информаторов в различных кругах и мог вполне определенно проанализировать сложившуюся ситуацию. В качестве гонца он выбрал своего адъютанта П. С. Сумарокова, бывшего к тому же камер-юнкером гольштейн-готторпского двора и в этом качестве имевшего преимущества для поездок. Сумароков имел в этом деле и личную мотивацию: Ягужинский обещал в случае успешного выполнения задания отдать ему в жены свою дочь, в которую адъютант был влюблен.

Еще одного гонца к своему брату Р.-Г. Левенвольде[209] послал давний друг герцогини Курляндской и Остермана К.-Г. Левенвольде[210]. Третий курьер (доверенный монах) был отправлен вице-президентом Синода Ф. Прокоповичем[211]. У Церкви были свои оперативные возможности в плане перемещения «слуг Божьих» по стране.

Мы обращаем особое внимание читателей на обеспечение безопасности курьеров потому, что в случае захвата с депешами, адресованными Анне Ивановне, их ожидала неминуемая и мучительная смерть. После кончины Петра II Долгоруковы установили вокруг Москвы караулы под командованием начальника почтового ведомства бригадира Г. Палибина. Был усилен надзор за всеми иностранцами, включая послов, а Ямской приказ получил указание подвод и подорожных без ведома «верховников» не выдавать.

Несмотря на принятые меры, все посланники достигли Митавы вовремя. Анна грамотно сыграла свою роль, милостиво приняв делегацию от «верховников», «Кондиции» подписала и, 10 февраля 1730 г. прибыв в подмосковное село Всесвятское, действовала с осторожностью.

А в Москве тем временем происходили далеко не простые события. Уже через день после избрания Анны Ивановны императрицей в придворной среде распространились слухи, что «верховники» решили ограничить самодержавную власть. Сформировалась оппозиция, опасавшаяся получить вместо одного самодержца 10 самовластных фамилий. И хотя часть московской элиты поддержала устремления Долгоруковых и Голицыных, большинство среднего и мелкого дворянства выступало против них. Радикальные сторонники самодержавия даже предлагали перебить «верховников» еще до приезда Анны.

На подъезде к Москве Анна была встречена сводным отрядом, состоявшим из батальона Преображенского полка и эскадрона кавалеристов (по одним данным, кавалергардов, по другим – конногвардейцев). Она лично поднесла им чарки с водкой и тут же объявила себя полковником преображенцев и капитаном кавалеристов. Эти действия, подсказанные ей «верными друзьями», солдатами были встречены с одобрением. Более того, с точки зрения права здесь все выглядело безукоризненно: звания полковника Преображенского полка и капитана придворной кавалерии мог носить только законный самодержец. Таким образом, запущенная некоторое время назад оперативная комбинация с хорошо продуманными элементами идеологической войны, тонкой дезинформацией и мощным силовым обеспечением не дала сбоев.

По нашему мнению, в сообщениях есть одна неточность – на тот момент в составе гвардии не было ни одного конного полка. Скорее всего, кавалерийский эскадрон состоял из кавалергардов, восстановленных в 1726 г. Екатериной I, которая приняла на себя звание их капитана. Также возможно, что в составе эскадрона находились драгуны Кроншлодтского полка, созданного Петром I в 1721 г. Допущение тем более вероятно, что этот полк впоследствии был переименован Анной Ивановной в лейб-гвардии Конный.


Анна Ивановна. Портрет работы Г. Бухгольца


Между 15 и 25 февраля императрица прилагала интенсивные усилия по приобретению сторонников и поиску возможности отказаться от подписи под «Кондициями». А юридические основания для аннулирования «Кондиций» имелись достаточно веские, поскольку «верховники» пошли на прямой подлог, сообщив Анне, что пожелания об ограничении самодержавия приняты с одобрения Сената, Синода и генералитета. Еще один подлог члены Верховного тайного совета совершили, когда сделали вид (уже после прочтения «Кондиций», подписанных Анной, в Москве), что сей документ – это ее личная инициатива. Тем самым легитимность «Кондиций» становилась сомнительной не только с морально-этической точки зрения, но и с позиций закона.

В сущности, Анне не составило труда найти союзников, недовольных усилением позиций «верховников». Особую роль государыня возлагала на родственников по матери Салтыковых, популярных среди гвардейцев.

Члены Верховного тайного совета понимали опасность, которую представляла для них оппозиция, и стремились ограничить контакты императрицы с внешним миром. Вход в ее помещения для предполагаемых противников Долгоруковых и Голицыных был воспрещен. В этих условиях связующим звеном между Анной Ивановной и ее сторонниками стали женщины. В. Л. Долгоруков, лично наблюдавший за режимом допуска к государыне, или недопонимал, как умеют работать женщины, или не имел возможности их эффективно контролировать. Для передачи письменных сообщений использовались тайники: часы, табакерки и т. п. В качестве «почтового ящика» выступал даже младший сын фаворита императрицы Э. И. Бирона (по некоторым данным, и Анны), за пазуху которого прятались послания. Ситуация в Москве постепенно складывалась в пользу Анны, ей оставалось только ждать удобного случая.

В ночь с 24 на 25 февраля сторонники императрицы не ночевали дома, чтобы избежать арестов, к 10 часам утра они прибыли в Кремль. К тому времени охрана царской резиденции была удвоена по приказу В. Л. Долгорукова. Однако Анна Ивановна лично пригласила начальника дворцовой стражи капитана Л. фон Альбрехта и предупредила, что вскоре возможны перемены в высшем военном руководстве. В этот день представители части дворянства предприняли попытку передать государыне прошение об ограничении власти Верховного тайного совета и об установлении конституционной монархии. Анна написала на проекте «быть по сему», предложив просителям обсудить будущую форму правления и в тот же день представить ей результаты. Этим решением она противопоставила дворянских депутатов «верховникам», которые надеялись взять реванш, дав оппонентам короткий срок на обсуждение и закрыв для всех выходы из дворца.

Однако вход во дворец оставался открытым, и дворцовые помещения стали постепенно заполняться гвардейцами. Их основное требование звучало воинственно: «Мы, верные подданные Вашего Величества, верно служили Вашим предшественникам и пожертвуем нашу жизнь на службу Вашему Величеству, но не можем терпеть тирании над Вами. Прикажите нам, Ваше Величество, и мы повергнем к Вашим ногам головы тиранов»[212]. Мгновенно оценив сложившуюся ситуацию, государыня приказала начальнику дворцовой стражи повиноваться только генералу С. А. Салтыкову[213]. После смены военного руководства, признанного гвардейцами, для «верховников» и сторонников конституционной реформы не оставалось никаких шансов. Во дворце, блокированном гвардейцами, они из властителей превратились в заложников. К четырем часам пополудни все было закончено. Анна приказала принести «Кондиции» и разорвала их, к радости сторонников самодержавия.

Став полновластной «хозяйкой России», Анна Ивановна использовала для политического сыска все известные ранее организационные формы: и постоянные учреждения, и временные комиссии, и розыскные поручения отдельным чиновникам. Но все же она не чувствовала себя в безопасности, даже выписав из Курляндии близких людей, главную роль среди которых играл Э. И. Бирон. Уже 4 марта 1730 г. последовал императорский указ об упразднении Верховного тайного совета и восстановлении Сената «на таком основании и в такой силе», как при Петре Великом. Сенат становится высшим надзорным органом в деле политического розыска. 22 июля в Московской губернии был учрежден Сыскной приказ для ведения «татиных, разбойных и убияственных» дел. Этот полицейский приказ стал первой формальной силовой структурой, созданной императрицей. Вероятно, его появление связано с ростом недовольства Бироном со стороны московского дворянства.

Затем неудовольствие распространилось и на гвардию: там открыто поговаривали, что, если бы попался «тот, который надобен», его бы «уходили». Почувствовав ненадежность петровских полков, в августе 1730 г. государыня приняла решение о формировании нового гвардейского полка, получившего наименование Измайловского. Задуманный как противовес старой гвардии, новый полк комплектовался по другому принципу. Офицеров набирали из иностранцев, преимущественно земляков Бирона: курляндцев, лифляндцев, эстляндцев. Рядовой состав комплектовался не из дворян, а из однодворцев Малороссии, ранее служивших в местной вспомогательной милиции. Командиром полка назначили К.-Г. Левенвольде, ставшего к тому времени генерал-адъютантом.

Наряду с созданием собственной гвардии в начале 1731 г. Анна Ивановна решила назначить себе преемника. Гвардейцам и высшим чиновникам, вызванным во дворец, объявили, что это решение предпринято с целью предупреждения беспорядков, подобных имевшим место после смерти Петра II. Однако имя преемника не назвали, поэтому служилый люд вынужден был принести присягу на верность любому лицу, которого выберет государыня. Но и эти меры не принесли Анне успокоения. Особенно сильно на нее подействовал случай, когда одна из карет кортежа, следовавшая перед императорской, внезапно провалилась под землю. Расследование происшествия показало, что впереди был подкоп; возникла версия о спланированном покушении на императрицу.

Возможно, что этот случай стал одной из причин восстановления 24 марта 1731 г. Канцелярии тайных розыскных дел, совмещавшей функции оперативного и следственного аппарата по политическим преступлениям. Канцелярия вела также дела об иностранном шпионаже в России. Руководство ею поручили А. И. Ушакову. Новый «старый» начальник политической полиции имел личное и полное представление о работе этой службы, причем «с обеих сторон забора». Канцелярия имела статус коллегии и разместилась на генеральном дворе в Преображенском. Штат канцелярии состоял из сенатского секретаря В. Казаринова[214], нескольких подьячих, сторожей, двух заплечных дел мастеров, одного сержанта, одного капрала и 30 солдат. На нужды канцелярии выделили 3360 руб., столько же, сколько отпускалось Преображенскому приказу.

Вместо Верховного тайного совета 18 октября 1731 г. был учрежден Кабинет министров. В него вошли граф Г. И. Головкин (1-й кабинет-министр), А. И. Остерман и представитель княжеского рода, сложившегося в России во второй половине XVI в., А. М. Черкасский. После смерти Головкина его последовательно заменяли П. И. Ягужинский и А. П. Волынский[215].

Воссоздание службы безопасности не изменило решения Анны Ивановны о переезде в Петербург, куда двор перебрался в январе 1732 г. Те лица из высшего общества, которые по каким-либо причинам казались государыне подозрительными, чести жить в Северной столице не удостоились и оставались в Москве либо по высочайшему повелению уехали в провинцию. Во время переезда и до сентября 1732 г. Тайная канцелярия именовалась «походной». Полицейский контроль над проживавшими в Москве подданными утрачен не был: в августе в Первопрестольной, сначала в Преображенском, а затем на Лубянке, разместилась ее контора (филиал) во главе с родственником императрицы, генерал-адъютантом С. А. Салтыковым. В 1732 г. в Московской конторе тайных розыскных дел числились 16 человек: сенатский секретарь Степан Патокин (в 1732–1743 гг.), протоколист, канцелярист, два подканцеляриста, восемь копиистов, сторож и два заплечных дел мастера. В связи с болезнью Патокина вторыми секретарями в конторе служили Тихон Гуляев (в 1738–1741 гг.) и некий Хрущёв (в 1741–1743 гг.).

В Санкт-Петербурге государыню встретил генерал Б. К. Миних[216], с именем которого связаны многие позитивные начинания в области военной реформы. В 1731 г. было учреждено первое специальное учебное военное заведение – Шляхетский кадетский корпус для обучения офицеров, произведенных из нижних чинов. Большинство историков называют правление Анны Ивановны временем засилья иностранцев, но это не совсем так. При ней прием иностранцев на службу осуществлялся только при наличии серьезных рекомендаций, денежное содержание иностранных и русских офицеров было уравнено. Так, по данным военно-учетных документов, в 1729 г. в русской армии имелись 30 русских генералов и 41 иностранец, в 1738 г. – 30 русских и 31 иностранец. Число иностранных офицеров в армии с 1729 по 1738 г. выросло всего на 3 процента (с 34 до 37 процентов). Уравнение иностранцев и российских подданных в чинах и денежном довольствии повысило авторитет императрицы в военной среде (особенно в гвардии) и обезопасило ее от гвардейских беспорядков.

Наибольшим влиянием при дворе пользовались Бирон, Левенвольде, Остерман и Миних, но все они (кроме Бирона) служили в России еще со времен Петра I. Порочная практика бездумного раболепия перед всем иностранным не раз приводила к печальным последствиям, однако у этой «палки» есть и другой конец – полное отрицание всего иноземного. Поскольку в сфере безопасности за любое непродуманное решение приходится расплачиваться человеческими жизнями, необходимо учитывать и критически оценивать как отечественный, так и зарубежный опыт. Не следует пренебрегать иностранными специалистами, особенно если выполняются два условия: 1) существует механизм контроля, позволяющий выявить истинные намерения иностранцев и принять адекватные меры пресечения, и 2) для иностранцев создаются условия, при которых они начинают чувствовать себя «своими» и служат Российскому государству как своему Отечеству.

В эпоху Анны Ивановны, несмотря на возраставшее негативное отношение к иностранцам, заговоров против государыни составлено не было. Отчасти это объясняется эффективной работой Канцелярии тайных розыскных дел: фраза «слово и дело» стала символом и этой эпохи. Записи именных указов в канцелярии свидетельствуют, что императрица внимательно следила за ходом многих расследований, давала распоряжения об арестах, обысках и участвовала в допросах. Обо всех более или менее значимых политических делах Ушаков докладывал лично императрице. В 1732 г. в штате канцелярии состояли: секретарь Хрущёв (в 1732–1740 гг.), три канцеляриста, четыре подканцеляриста, пять копиистов и два заплечных дел мастера. По особо важным делам: смоленского губернатора князя А. А. Черкасского (в 1734 г.), бывшего главы «верховников» князя Д. М. Голицына (в 1736 г.), фаворитов Петра II князей Долгоруковых (в 1738 г.) и кабинет-министра А. П. Волынского (в 1740 г.) – были организованы четыре временные следственные комиссии.

Другой причиной благополучного – с точки зрения личной безопасности – царствования Анны Ивановны явилось ее искусное лавирование между группировками придворных, т. е. следование столь известной и в конце ХХ в. системе сдержек и противовесов. Два петровских полка были уравновешены двумя вновь созданными. Руководителем Канцелярии тайных розыскных дел являлся Ушаков, старый служака из русского дворянства. Гвардию и армию контролировали Миних (ольденбуржец), Левенвольде (лифляндец) и брат фаворита Г. Бирон (курляндец), но при этом большинство гвардейцев были русскими дворянами. Таким образом, отсутствовала монополия одной группировки на специальные государственные институты, царедворцы боролись друг с другом за благоволение государыни. Коллегию иностранных дел (и дипломатическую разведку) при Анне Ивановне курировали два человека: Г. И. Головкин и А. И. Остерман.

В это же время была проведена первая в российской истории военная кодификация, позволившая систематизировать основные на тот период военные профессии и специальности, сопоставить их с системой рангов, званий, функциональных обязанностей. Указы императрицы с немецкой точностью «разграфили» созданную Петром военную систему. Упорядочение затронуло и наиболее важные направления развития тех или иных родов войск, совершенствования частей и служб, что позитивно сказалось на руководстве и контроле за деятельностью этих структур. Намеченные направления впоследствии были с успехом, хотя и не без обычного для России запаздывания, реализованы.

После смерти Петра I и до восшествия на престол его племянницы полицейская служба практически не развивалась, так как все усилия близких к трону людей сводились к попыткам удержать власть. 23 апреля 1733 г. Анна Ивановна подписала указ «Об учреждении полиции в городах», согласно которому в крупных городах империи создавались полицейские управления. «Реестр губерний: Новгород, Киев, Воронеж, Астрахань, город Архангельский, Смоленск, Белгород, Казань, Нижний Новгород, Тобольск. Провинциальные: Псков, Вологда, Калуга, Тверь, Переславль Рязанский, Коломна, Кострома, Ярославль, Симбирск, Брянск, Орел. Да сверх вышеописанных в городах же Шлиссельбурге и в Ладоге»[217].

Управления возглавляли полицмейстеры в чине капитана – в губернских и поручика – в провинциальных городах. В штате городского управления состояли унтер-офицер, капрал, 8 (в губернских) или 6 (в уездных) нижних чинов, а также 2 канцеляриста. Денежное содержание выплачивалось за счет средств гарнизонов. Для оказания помощи полиции из горожан назначались сотские, пятидесятские, десятские и ночные караульщики. Эти преобразования способствовали развитию петровских начинаний и более плотному взаимодействию населения с полицейскими службами по поддержанию общественного порядка. Выделенные от горожан представители составляли ту низовую общественную прослойку, которая позволяла полиции действительно считаться народной и поддерживать порядок с помощью самого населения. Правда, ограничивалось это пока относительно крупными городами. В малых городах и в сельской местности подобных структур до поры не существовало, что затрудняло заблаговременное выявление и предупреждение «злонамеренных деяний» в отношении государя и его подданных.

Рассказывая о системе безопасности времен Анны Ивановны, нельзя не упомянуть о пристрастии самой императрицы к искусству стрельбы. Государыня была отменным стрелком и практиковалась ежедневно, стреляя на охоте и просто по мишеням, причем не только на пленэре, но и в манеже. В простенках царского дворца находились заряженные ружья, а во время поездок, по воспоминаниям современников, Анна Ивановна не расставалась с одним из своих великолепных штуцеров. Особое направление того времени – совершенствование личного стрелкового оружия императрицы и ее окружения. Отлично стреляя сама, императрица требовала того же и от придворных дам. Увлечение стрельбой для женщины, даже венценосной, в те годы явление довольно редкое. Но, в конце концов, страсть есть страсть, и ее можно понять.

«Странное» увлечение имело, однако, и чисто практическое значение с точки зрения безопасности монаршей особы. Во-первых, Анна Ивановна смогла бы сама защитить себя в случае опасности. Во-вторых, ее меткая стрельба служила сильнейшим останавливающим фактором для возможного злоумышленника. В-третьих, давайте поразмыслим, обучая придворных дам искусству снайперской стрельбы, не создавала ли она тем самым особую группу телохранительниц? Прямых письменных доказательств этого предположения нет, но, как известно, государева безопасность – дело личное и крайне секретное, в том числе и от собственных приближенных. Но если вспомнить историю, документально подтвержденные традиции снайперской стрельбы в России в ближнем государевом круге берут начало еще от Ивана Грозного. Поэтому наше предположение логично и прагматически оправданно.

6 октября 1740 г. у Анны Ивановны произошел очередной и очень сильный приступ каменно-почечной болезни. Бирон, Миних и Остерман убедили императрицу подписать завещание в пользу Ивана Антоновича – сына Анны Леопольдовны, племянницы государыни. Поскольку ребенку было в то время всего несколько месяцев, регентом при малолетнем императоре назначался Бирон. 17 октября Анна Ивановна скончалась, а на следующее утро служилый люд принес присягу новому императору. Текст присяги и манифест почившей государыни о регентстве Бирона отпечатали за одну ночь.

Подобная торопливость фаворита объяснялась тем, что часть гвардии и чиновничества намеревалась передать регентство отцу Ивана Антону Ульриху Брауншвейгскому. Потенциальный мятеж Бирон подавил в самом зародыше. При безусловной поддержке Ушакова, всегда преданно служившего тому, кто находился у власти, 20 наиболее активных заговорщиков арестовали и допросили с пристрастием. Отца малолетнего государя уволили из армии и из гвардии «по собственному желанию». Анне Леопольдовне было сказано, что кроме ее сына есть более достойный претендент на российский престол – внук Петра I. Елизавете Петровне Бирон пообещал хорошее содержание, надеясь женить на ней своего сына. Однако опасность подстерегала Бирона с другой стороны, как говорится – пришла беда, откуда не ждали.

Фельдмаршал Миних, имевший личные неприязненные отношения с регентом, склонил Анну Леопольдовну на свою сторону и с ее согласия в ночь с 8 на 9 ноября 1740 г. совершил дворцовый переворот. Со своим адъютантом Х. Г. Манштейном и несколькими десятками преданных гвардейцев он арестовал Бирона. В некоторых документах упоминается, что заговорщики легко проникли в спальню регента потому, что слуги забыли закрыть задвижки на дверях. Может быть, забыли, а может быть, не закрыли осознанно, имея к тому специальные инструкции и личную мотивацию. Однако до спальни надо еще добраться, и сделать это было не так-то легко.

По нашему мнению, действия Миниха не были спонтанными. В ночь переворота царскую резиденцию (Зимний дворец) охраняли солдаты Преображенского полка, в котором он был генерал-поручиком. В карауле резиденции Бирона (Летний дворец) также стояли преображенцы, охрана имела право открывать огонь на поражение при приближении более чем двух человек. Около трех часов утра (!) Анна Леопольдовна собрала офицеров своей охраны, объявила о решении арестовать Бирона и благословила Миниха. Последний, взяв 30 гренадеров, направился к Летнему дворцу, в охране которого было не менее 300 (!) человек. У резиденции Бирона последовал обмен парламентерами, и после коротких переговоров караул открыл ворота дворца.

Манифест Ивана Антоновича был издан на следующий день после ареста всесильного фаворита. В манифесте Бирона объявляли расхитителем казны, оскорбителем родителей императора и нарушителем государственных устоев. Войска, собранные к Зимнему дворцу, присягнули «благоверной государыне правительнице, великой княгине всея Руси» Анне Леопольдовне без всяких колебаний.

Как мы видим, Миних учел многие факторы, обеспечившие ему успех. Во-первых, он действовал от имени матери государя, чье положение в глазах солдат было выше, чем положение Бирона. Во-вторых, в карауле стояли солдаты и офицеры, отношение которых к регенту являлось более чем прохладным. В-третьих, время «Ч» соответствовало всем рекомендациям по проведению подобных мероприятий. В-четвертых, была обеспечена соответствующая психологическая поддержка уже после свержения Бирона. Если все перечисленное списывать на удачу, то Миних, несомненно, один из самых удачливых руководителей политических специальных операций за всю историю России.

Однако весной 1741 г. опытный царедворец сам угодил в ловушку. Подав очередное прошение об отставке, он ожидал, что его вновь будут уговаривать остаться, но этого не произошло: Остерман убедил Анну Леопольдовну, что фельдмаршал становится опасным для царской семьи.

После отстранения Бирона от власти в рядах гвардии, особенно у преображенцев, стало формироваться недовольство правящей фамилией. Историки полагают, что это связано исключительно с ростом патриотических настроений в гвардии и борьбой против иноземного засилья при дворе. Это справедливо, но только отчасти. Все предыдущие государи проявляли особое внимание к гвардии, а Анна Леопольдовна ею пренебрегла, ни разу не появившись в гвардейских казармах.

Нельзя сказать, что «государыня правительница» не понимала неустойчивости своего политического положения. Канцелярия тайных розыскных дел, работая эффективно, имела информацию о настроениях в столичном гарнизоне. Ушаков неоднократно докладывал Анне Леопольдовне, что ее основной противник, на которого делают ставку оппоненты, – дочь Петра I Елизавета. «Возле дворца цесаревны учредили особый тайный пост – „безвестный караул“, при котором долгое время, „бессменно для присматривания“, находился урядник Щегловитов.

В январе 1741 г. на этом посту стояли аудитор Барановский и сержант Оберучев. Тем самым они исполняли именной указ правительницы Анны Леопольдовны, которая через гвардейского майора Альбрехта предписала Барановскому: „На том безвестном карауле имеет он смотреть во дворце <…> Елизавет Петровны: какия персоны мужеска и женска полу приезжают, також и ея высочество <…> куда изволит съезжать и как изволит возвращаться, о том бы повсядневно додавать записки по утрам ему, майору Альбрехту“, что тот и делал. Для этого Барановскому отвели специальную квартиру в соседнем с дворцом доме, из которой, по-видимому, и велось наблюдение за всеми посетителями дворца Елизаветы. Квартира-пост была строго засекречена, и о сохранении тайны ее помощника Барановского сержанта Оберучева предупреждали под страхом смерти. Утренние записки-отчеты шпионов сразу попадали к мужу правительницы, принцу Антону-Ульриху.

Брауншвейгскую фамилию, стоявшую тогда у власти, беспокоили в первую очередь тайные связи Елизаветы с гвардейцами, а также с французским послом маркизом Шетарди, о приезде которого к Елизавете предписывалось рапортовать немедленно по начальству. Позже, на следствии по делу Миниха в 1742 г., Оберучев показал, что „Альбрехт, бывало спрашивал, не ходят ли к государыне Преображенского полку гренодиры? И он, Оберучев, на то ответствовал, что не видно, когда б они ходили“. Из допроса еще одного шпиона – Щегловитого, видно, что Миних приказывал ему нанимать извозчиков и ездить по городу вслед за экипажем Елизаветы Петровны.

Когда весной 1741 г. возникла опасность сговора Елизаветы с Минихом, то и за домом фельдмаршала установили тайный надзор. По личному указу принца Антона-Ульриха секунд-майор Василий Чичерин с урядником и десятком гренадеров „не в солдатском платье, но в шубах и в серых кафтанах“ следили за домом Миниха. Они имели инструкцию (в верности которой их заставили присягнуть), „что ежели оный фельдмаршал граф Миних поедет из двора инкогнито, не в своем платье, то б его поймать и привесть во дворец“.

Из позднейшего допроса Чичерина на следствии 1742 г. видно, что гренадеры следили за домом Миниха по ночам и делали это посменно, и гренадеры к тому же показали, что сам Чичерин „за ними смотрел, чтоб они всегда ходили, и их бранивал, ежели не пойдут“. Чичерин возмущался не без основания: каждый гренадер-шпион получал за работу огромные тогда деньги – 20 рублей, а капрал – 40 рублей. По-видимому, власти внедрили „надежных людей“ (так это называлось в документах) и в число слуг цесаревны, с чем связан внезапный арест в 1735 г. регента хора цесаревны Петрова, причем у него сразу же забрали тексты подозрительных пьес, которые из Тайной канцелярии передали на экспертизу Феофану Прокоповичу»[218].

По совету кабинет-министра М. Головкина и обер-прокурора Сената И. Брылкина Анна Леопольдовна решила в день своего рождения, 7 декабря 1741 г. (ей исполнялось 23 года), объявить себя императрицей. Предполагалось также арестовать Елизавету Петровну. Любопытно, что сведения о подготовке переворота в пользу «дщери Петровой» поступали в окружение Анны не только от агентуры наружного наблюдения Канцелярии тайных розыскных дел, но и через Стокгольм и Лондон, где преследовали свои политические цели.

Еще весной 1741 г. лорд Гаррингтон направил в Петербург письмо, в котором сообщалось о решении секретной комиссии шведского сейма стянуть и усилить войска, расположенные в Финляндии. На это комиссию подвигло известие шведского посла в Петербурге Нолькена об образовании в России «партии», готовой с оружием в руках возвести на престол Елизавету Петровну. Нолькен утверждал, что план окончательно улажен между ним и агентами великой княжны при помощи французского посла маркиза И. Ж. де ла Шетарди и что переговоры с Елизаветой велись через состоявшего при ней француза-хирурга Г. Лестока.

Данное письмо объясняет оперативность русской армии в короткой войне со Швецией. 26 августа, менее чем через месяц после объявления войны шведами, русские войска под руководством пяти иностранных генералов наголову разбили противника под Вильманстрандом.

Непонятно другое – по какой причине Анна не действовала столь же решительно по отношению к Елизавете, особенно если учесть, что в официальном английском послании речь шла о подрывных действиях против российской короны со стороны представителей иностранных государств. Кроме того, частые посещения Елизаветой гвардейских казарм не ускользнули от внимания Тайной канцелярии. Вполне вероятно, что правительница недооценила реальность угрозы, исходящей от «искры Петровой», но также возможно, что Елизавета сумела усыпить бдительность матери малолетнего государя при помощи дезинформации, суть которой заключалась в следующем.

В мемуарах большинства иностранных участников и очевидцев событий 1741 г. приводятся свидетельства «нерешительности» Елизаветы, которая постоянно уклонялась от дачи каких-либо письменных обещаний как шведам, так и французам. Таким образом, никаких документальных подтверждений участия Елизаветы в заговоре не имелось. Стиль поведения великой княжной был выбран своеобразный: она играла роль недалекой и распутной, по мнению двора, женщины, которую, кроме мужчин и веселья, ничто не интересовало. Поездки в гвардейские казармы непременно сопровождались кутежами и разного рода увеселениями. Гвардейцы любили Елизавету искренне, та отвечала им взаимностью и была крестной матерью отпрысков многих из них.

Наряду с этими предположениями у нас есть еще одна версия, объясняющая лояльное отношение правительства Анны Ивановны к Елизавете. Не была ли великая княжна участницей оперативной игры, которую вела со своими зарубежными коллегами русская секретная служба, решая не только политические, но и контрразведывательные задачи? Как известно из исторических источников, особым мягкосердечием по отношению к противникам трона А. И. Ушаков не отличался, но в отношении Елизаветы он вел себя более чем благожелательно. После коронации Елизаветы он не только не был подвергнут опале, но и сохранял свой пост до 1747 г. Таким образом, руководитель Тайной канцелярии вполне мог являться участником (одним из организаторов или сочувствующих) сложной политической игры, в которую были вовлечены Австрия, Британия, Швеция и Франция. Даже вмешательство противника Елизаветы Остермана, получившего в середине ноября секретную депешу из Силезии, гласившую, что заговор близится к завершению, не привело к аресту великой княжны, хотя 23 ноября ее допросила лично правительница.

Допрос заставил Елизавету и ее сторонников из «русской» партии действовать решительно. В ночь с 24 на 25 ноября 1741 г. около 300 гренадеров Преображенского полка (среди них – ни одного офицера!) совершили стремительный марш, в результате которого Брауншвейгская фамилия была устранена с русского престола.

Бескровность переворота свидетельствует о его тщательной подготовке. Пароль для входа во дворец был известен заранее, караул сопротивления заговорщикам не оказал. А иностранцы, знавшие о заговоре, были неприятно удивлены стремительными действиями Елизаветы. Они говорили впоследствии, что переворот произошел без них.

Вступив на престол, Елизавета Петровна первым делом наградила преображенцев, чья гренадерская рота получила почетный титул лейб-кампании (т. е. состоящей непосредственно при монархе). Все рядовые не из дворян (а таких было свыше 80 процентов) были возведены в дворянское достоинство (пожизненно). Сержанты и капралы стали майорами и капитанами, а офицеры, даже не участвовавшие в перевороте, – генералами. Гвардейцы, и в первую очередь гренадеры из лейб-кампании, потребовали высылки из России всех иностранцев и расширения собственных привилегий. По сути, из бутылки был выпущен джинн. В 1742 г., будучи направлена в Финляндию, гвардия взбунтовалась. Бунт удалось подавить только решительными действиями генерала Н. А. Корфа, арестовавшего нескольких зачинщиков и приказавшего прилюдно их расстрелять.

Государыне отныне следовало опасаться не только сторонников свергнутой фамилии, но и своих «кумовьев», несмотря на то, что, став императрицей, она приняла звание полковника всех гвардейских полков. Но о своей собственной безопасности Елизавета заботилась тщательно.

Способности дочери Петра I в этой области оказались весьма высокими. С 1725 по 1741 г. она была в самом центре политических интриг при дворе четырех (!) государей и для каждого из них представляла реальную и несомненную (по современной терминологии) угрозу. Все ее предшественники в указанный период (особенно Анна Ивановна) осуществляли за великой княжной постоянный надзор, как гласный, так и негласный. В руках противников Елизаветы имелись эффективные инструменты лишения возможности занять российский престол: замужество, особенно вдали от России и без права возвращения в Отечество, опала и заточение в монастырь, «тихая» смерть. Однако будущая императрица после смерти отца проживает в веселье и полном здравии 16 (!) лет и наконец благополучно – и лично (!) – совершает дворцовый переворот, который, по мнению большинства современников, произошел вследствие удачного стечения обстоятельств. Булгаковский Воланд произнес бы по этому поводу знаменитое: «Не верю!»

По нашему мнению, еще при жизни Петра Великого Елизавета стала объектом пристальной заботы российских спецслужб, вначале как любимая дочь императора, а затем как носительница и продолжательница его замыслов. Общеизвестно, что в семье у Петра были особые отношения с дочерьми Анной и Елизаветой. Ликвидация Тайной канцелярии при Екатерине I и Преображенского приказа при Петре II, несомненно, могла подтолкнуть часть сотрудников этих ведомств к сотрудничеству с Елизаветой, они могли составить костяк ее личной секретной службы. Мы уже упоминали о странном пренебрежении Ушакова информацией об участии великой княжны в заговоре против Ивана Антоновича. Возможно, что бесшабашное поведение при дворе было предложено ей кем-либо из сотрудников спецслужб: эта линия максимально соответствовала возрасту и характеру Елизаветы и являлась на тот момент наиболее безопасной. В 1735 г. жена английского резидента в Петербурге леди Рондо писала, что приветливость и кротость дочери Петра внушают любовь и уважение, на людях она весела, но высказанные в личной беседе разумные и основательные суждения заставляют думать, будто ее легкомысленное поведение – притворство.

Постоянные перемещения Елизаветы из одной резиденции в другую, мотивированные ее участием в охотах, балах и увеселениях, создавали серьезные трудности как для слежки, так и для организации покушений со стороны многочисленных недругов. При юной княжне постоянно находились молодые люди из петровских гвардейских полков, которых придворная молва, а затем и большинство историков считали ее «галантами». Мы позволим себе сделать предположение, что основной задачей этих офицеров и сержантов были отнюдь не только амурные похождения. Обожатели и воздыхатели, постоянно находящиеся при молодой особе и ищущие ее расположения, – идеальная маскировка для группы личных телохранителей. Недаром, как только кто-либо из них отправлялся в ссылку или отдаленный гарнизон, его место немедленно занимал очередной реальный или мнимый «любовник». После переезда княжны в Петербург ее двор отличался тем, что, проводя время в разного рода увеселениях, не подпускал к себе никого из непроверенных посторонних лиц.

Нам могут возразить: став императрицей, Елизавета продолжала вести прежний образ жизни. Этому есть объяснение: привычка и натура. Кроме того, система охраны продолжала функционировать на тех же принципах, только с привлечением большего количества сил и средств. Француз Ж. Л. Фавье, наблюдавший императрицу в конце жизни, писал о просвечивавших сквозь ее доброту и гуманность высокомерии, иногда жестокости и особенно подозрительности, о ее страхе перед утратой власти, об умении искусно притворяться. Мнения двух иностранных наблюдателей о способностях Елизаветы Петровны в лицедействе (и в юном, и в зрелом возрасте) совпадают.

После 1741 г. безопасность государыни в первую очередь обеспечивала Канцелярия тайных розыскных дел, до 1747 г. руководимая Ушаковым, а затем А. И. Шуваловым[219]. Секретарями канцелярии были Тихон Гуляев (в 1741–1743 гг.), некий Набоков (в 1743–1757 гг.) и С. И. Шешковский[220] (с 1757 г.). После смерти в 1742 г. С. А. Салтыкова Московскую контору тайных розыскных дел возглавил сам Ушаков. Затем руководство Московской конторой перешло к секретарю, которым стал приближенный Ушакова В. Казаринов (в 1743-м – после 1748 г.).

Об особой секретности при обеспечении безопасности императрицы свидетельствует тот факт, что практически никто из приближенных не знал, в какой комнате она будет ночевать в той или иной резиденции. Это подтверждает, в частности, художник А. Бенуа. После изучения планов Царскосельского дворца он пришел к выводу, что в нем отсутствовала опочивальня императрицы.

Усиление мер безопасности было предпринято после разоблачения и ареста в 1742 г. камер-лакея А. Турчанинова и прапорщика Преображенского полка П. Квашнина, готовивших ночное убийство Елизаветы. Тогда же был подготовлен маршрут срочной эвакуации государыни из Петербурга в Москву. Через каждые 20–30 верст имелись сменные лошади, расстояние преодолевалось за двое суток. С учетом состояния дорог того времени и езды в тяжелой карете средняя скорость в 30 километров в час впечатляет. Надо ли говорить о том, что все представители свергнутой Брауншвейгской фамилии находились под строжайшим надзором в местах «не столь отдаленных».

Однако Тайная канцелярия была не только органом политического сыска, но выполняла и контрразведывательные задачи. В 1745 г. лейб-медик Елизаветы Г. Лесток, долгое время облеченный личным доверием государыни, один из ее ближайших советников, имевший прямой доступ в покои императрицы, был разоблачен как агент французской, прусской и британской разведок. В 1748 г. его отправили в ссылку сначала в Углич, а затем в Великий Устюг.

Следствие по делу Лестока велось в Канцелярии тайных розыскных дел и было не единственным. В 1756 г. императрица поручила Шувалову и Воронцову[221] расследовать дело о подозреваемых в «шпионстве» французском миссионере Валькруассане и бароне Будберге. В 1761 г. в Тайную канцелярию было передано дело по подозрению генерала Тотлебена (саксонского уроженца) в «сношениях» с пруссаками. В январе 1762 г. велось большое дело о «шпионстве» в русских войсках в Пруссии.

Коллегия иностранных дел под руководством А. П. Бестужева-Рюмина[222], а затем М. И. Воронцова во времена Елизаветы Петровны обеспечивала сбор разведывательной информации и параллельно с Тайной канцелярией занималась борьбой с иностранным шпионажем, в том числе и внешней контрразведкой европейских дворов. Из Варшавы политическую информацию сообщали коронный канцлер граф Я. Малаховский и другие влиятельные польские магнаты. В Османской империи российскими агентами были сразу несколько чиновников, в том числе помощники реис-эфенди (министра иностранных дел). Бестужеву-Рюмину удалось добиться высылки из России французского посланника Шетарди, агентов прусского короля Фридриха – принцессы А. Е. Ангальт-Цербстской и Брюмера, а также запрещения (еще до ареста) Лестоку вмешиваться в иностранные дела.

Для тайного вскрытия и копирования корреспонденции, представлявшей интерес для российских секретных служб, канцлер Бестужев-Рюмин создал службу перлюстрации – знаменитые «черные кабинеты». Информация, полученная путем перехвата письменных посланий, позволяла российскому двору более адекватно строить внешнюю и оборонную политику, выявлять, предупреждать и пресекать угрозы безопасности государыни. Попутно заметим, что перехват и перлюстрация корреспонденции, в том числе и дипломатической, практиковались во всех (!) государствах того времени. Древняя мудрость гласит: «Кто предупрежден – тот вооружен». До настоящего времени перехват и расшифровка конфиденциальной информации осуществляются с применением самых современных технологий и составляют один из ключевых элементов секретных мероприятий.

В правление Елизаветы Петровны серьезное внимание уделялось развитию криптографии. Создание новейших шифров в середине XVIII в. обусловлено начавшейся Семилетней войной[223]. Своими успехами российская криптография тех лет обязана математику Х. Гольдбаху. Именно он сумел раскрыть шифры французского посла маркиза Шетарди. Опыт, приобретенный Гольдбахом, позволял ему раскрывать чужую «цыфирь» в течение двух недель. «Цыфирные азбуки» включали в себя свыше 1000 величин; секретные послания практически полностью стали шифровать с помощью цифр. Словарь шифров включал не только буквы, но и слоги, географические названия, имена, даты. Для усложнения дешифровки были введены особые знаки, так называемые пустышки, не несшие смысловой нагрузки. Пустышки усложняли работу дешифровальщиков противника, а посвященные люди предупреждались об их наличии специальными символами, обозначавшими границы не несших нагрузки знаков.

В начале царствования Елизаветы Петровны произошло событие, сыгравшее значительную роль в истории сыскного дела. Известный вор и разбойник Ванька Каин, добровольно сдавшись властям, предложил свои услуги в розыске и задержании уголовных преступников и беглых. Для проверки заманчивого предложения выделили специальную команду из солдат и полицейских чиновников. Деятельность нового подразделения оказалась настолько эффективной, что о его успехах узнали в Сенате: Ваньку простили и определили доносителем Сенатского приказа. Несколько лет его команда очищала Москву от воров и разбойников – соответственно, росло благосостояние бывшего преступника. В ущерб службе он предался сребролюбию и попустительству; итог закономерен: арест, приговор, каторга.

Метод привлечения бывших преступников для поимки других преступников был оценен и вошел в арсеналы спецслужб. Во Франции в начале XIX в. одно из подразделений криминальной полиции возглавил бывший каторжник Э.-Ф. Видок, ставший одним из основателей криминалистики. В конце 1940-х – начале 1950-х гг. подобная тактика применялась при ликвидации боевых подпольных групп в Западной Украине. Лидеры среднего звена УПА – ОУН, зарабатывая прощение властей, «сдавали» бывших соратников и принимали личное участие в ликвидации особо опасных боевиков.

По повелению Елизаветы Петровны был принят новый Устав воинский 1755 г., заменивший петровский Устав 1715 г. Инициатором принятия Устава явился президент Военной коллегии П. И. Шувалов. «Вводя в армии пруссачину, Шувалов отдавал лишь дань общему для всей тогдашней Европы преклонению перед Фридрихом II, доведшим автоматическую выучку своих войск до крайней степени совершенства и превратившим свои батальоны в „машины для стрельбы“»[224]. Следует особо отметить, что знаменитое огневое превосходство прусской пехоты было основано на технологии стрельбы в 30 темпов (команд). Однако Устав 1755 г. в части огневой подготовки русской пехоты оказался не востребованным до конца и на практике изучался слабо. Так, несмотря на победы русских войск при Грос-Егерсдорфе и Цорндорфе, потери были не в нашу пользу – 3: 2 и 2: 1 соответственно.

Противником войны с Пруссией был великий князь Петр Федорович, появление которого в России и объявление его наследником престола имеют прямое отношение к безопасности императрицы. Напомним, что его мать Анна Петровна – старшая сестра Елизаветы Петровны, выйдя замуж за Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского, отказалась от трона за себя и свое потомство. Однако Елизавета понимала: став совершеннолетним, племянник вполне может в качестве внука Петра Великого предъявить права на российскую корону. Проживая за границей, он мог стать орудием в руках европейских монархий и представлял серьезную угрозу для Елизаветы Петровны. В начале 1742 г. по требованию императрицы 14-летнего Карла Петра Ульриха доставили в Петербург, где он, приняв православие, был наречен великим князем Петром Федоровичем и официально объявлен наследником престола. Этим решением императрица превращала самого опасного потенциального конкурента в союзника. Кроме того, она получила возможность контролировать племянника с помощью доверенных лиц, находившихся в его окружении.

В августе 1745 г. венценосная тетка женила племянника на немецкой принцессе Софии Фредерике Августе – дочери князя Христиана Августа Ангальт-Цербстского, состоявшего на военной службе у прусского короля Фридриха II. Приняв православие, принцесса София (Софья) стала именоваться великой княжной Екатериной Алексеевной. Нельзя не отметить, что неприязненные отношения между наследником престола и его супругой установились в первый же год семейной жизни. Именно личную неприязнь Екатерины к мужу, ее честолюбие, искусно подогреваемое окружением, следует считать одной из причин последующего отстранения Петра Федоровича от власти. Будущий император в силу солдафонского воспитания в юном возрасте собственным поведением превратил жену из соратницы в конкурента. При жизни Елизаветы опасности для ее племянника не существовало: императрица контролировала Екатерину не менее тщательно, чем Петра. Приближенные великой княжны, заподозренные Тайной розыскных дел канцелярией в интригах против государыни, немедленно подвергались опале. Так, в 1758 г. потерял пост канцлер Бестужев, а Екатерина была подвергнута допросу лично Елизаветой в присутствии ее мужа и А. И. Шувалова.

В отличие от Анны Леопольдовны, Елизавета Петровна в тревожной ситуации действовала решительно и быстро. Сторонники Екатерины были отправлены в ссылку или высланы из страны, сама великая княжна заключена под домашний арест. Видя слабые способности племянника к управлению государством, Елизавета решила назначить наследником престола своего внука Павла, а регентом при нем – одного из братьев Шуваловых. И только воля Екатерины, выраженная в словах «я буду царствовать или погибну», а также удачно проведенная оперативная комбинация с ее мнимым отъездом на родину позволили великой княжне через год (!) вернуть расположение государыни. Однако это не означало, что императрица перестала ее контролировать. Усилению контроля способствовал и тот факт, что Россия вела войну с Пруссией, а Елизавета никогда не забывала, что мать Екатерины – княгиня Августа Елизавета – имела конфиденциальные поручения от Фридриха II. Так или иначе, но до конца своих дней Елизавета Петровна была избавлена от серьезных покушений на ее царственную особу. 25 декабря 1761 г. императрица скончалась, императором стал ее племянник Петр III.


Петр III. Портрет XVIII в.


Его деятельность после восшествия на престол вызвала сильное неудовольствие петербургской знати. Одним из первых решений императора стало прекращение войны с Пруссией и вывод русских войск из Берлина, который за три дня до того был ими взят. Это вызвало ненависть практически всех гвардейских офицеров. Решение государя логично вытекало из его отношения к участию России в Семилетней войне. История подтвердила, что Петр III правильно понимал, кто должен быть нашим союзником: с 1762 г. и до 1914 г. ни одного военного конфликта между Пруссией и Россией не было, а интересы России в Восточной Пруссии были надежно защищены. Император не вывел из Восточной Пруссии русские войска и приказал направить к ее берегам кронштадтскую эскадру для прикрытия российских торговых судов. На действиях Франции и Австрии против России мы подробнее остановимся в дальнейшем.

Отношение государя к елизаветинским гвардейцам можно охарактеризовать как крайне негативное. Будучи наследником престола, он называл их «янычарами». Еще в походах Миниха гвардия участвовала в половинном составе – один батальон из полка, а в Семилетней войне вообще не участвовала (!). Петр III распустил лейб-кампанию – гвардейскую гренадерскую роту, единственная «военная» заслуга которой – участие в возведении на престол Елизаветы Петровны; гвардейским офицерам он приказал явиться в полки, чтобы исполнять свои служебные обязанности и лично проводить строевые учения. Император не скрывал намерения упразднить гвардейские полки, а для начала собирался послать их воевать с Данией, чтобы отобрать у нее Шлезвиг в пользу Гольштинии. Военные начинания Петра III вызвали в гвардии недовольство, ставшее основой для формирования заговора. Впоследствии для оправдания действий Екатерины по свержению венценосного супруга была придумана версия о слепом преклонении Петра III перед Фридрихом II. Свергнутому императору приписали то, чего он не делал, в частности введение прусских военных уставов. Но, по сути, он потребовал от своих войск только одного – строгого соблюдения Устава, принятого его тетушкой, причем на личном примере: государь ежедневно в 11 часов проводил вахтпарад – развод дворцового караула.

Еще одним сословием, крайне недовольным реформами Петра III, было духовенство. Объявив о свободе вероисповедания, он запретил церковный надзор за личной жизнью. Указ от 29 января 1762 г. прекращал преследование старообрядцев. Последовавший за ним манифест от 28 февраля объявлял амнистию бежавшим за рубеж раскольникам, купцам, помещичьим крестьянам, дворовым людям, дезертирам и проч. Им разрешалось вернуться в Россию до 1 января 1763 г. без «всякой боязни и страха». Указом от 21 марта 1762 г. монастырские имения были подчинены гражданским коллегиям, монастырские крестьяне переводились в ведение государства, им отдавались в вечное пользование пахотные земли монастырей. Для содержания духовенства царь назначил «собственное жалование». Таким образом, Церковь лишалась собственности и даровой рабочей силы.

Манифест от 18 февраля 1762 г. «О вольности дворянской» подробно регламентировал все стороны жизни дворян. Обязательная военная служба отменялась, но тем, кто находился на военной службе, разрешалось выходить в отставку только в мирное время. На службу за рубежом дозволялось поступать исключительно к союзникам, с обязательством вернуться в Россию по первому требованию. По достижении дворянским сыном 12 лет родители были обязаны письменно отчитаться: чему их сын обучен, желает ли учиться дальше и где. Родителей, которые не хотели обучать своих детей, предлагалось рассматривать «как нерадивых о добре общем» и презирать всем «верноподданным и истинным сынам Отечества». Им запрещалось появляться при дворе, участвовать в публичных собраниях и торжествах. Менее обеспеченные дворяне могли определять своих детей на учебу в Кадетский корпус, находившийся под патронажем императора.

Большим ударом для российской знати стал указ о «бессребрености службы», запретивший преподносить чиновникам подарки в виде крестьянских душ и государственных земель. Знаками поощрения могли быть только ордена и медали.

Деятельность Петра III в социально-политической области не менее значительна: введение гласного суда, ограничение личной зависимости крестьян, повышение роли купечества в обществе. Большую роль в реформах играли пользовавшиеся его доверием секретарь Д. В. Волков[225], генерал-прокурор Сената А. И. Глебов[226], директор Кадетского корпуса А. П. Мельгунов.

Однако император совершил немало ошибок, одна из которых явилась для него роковой. Речь идет о ликвидации Канцелярии тайных розыскных дел – секретной политической полиции Российской империи, которая за 37 лет своего существования стала символом государственной власти. Служители «слова и дела» внушали страх представителям всех сословий. Постепенно распространялась информация о пытках, применявшихся при допросах арестованных, русское общество стало отождествлять канцелярию с инквизицией. Возможно, по этим причинам 21 февраля 1762 г. эта секретная служба была ликвидирована.

Обоснование формулировалось следующим образом: «Ненавистное выражение, а именно „слово и дело“ не долженствует отныне значить ничего, и мы запрещаем употреблять оного никому, о сем, кто отныне оное употребит, в пьянстве или в драке или избегая побоев и наказания, таковых тотчас наказывать так, как в полиции наказываются озорники и бесчестники»[227]. Если принять за основу предположение, что политическая полиция была ликвидирована из-за желания императора устранить ложные доносы и пытки, то наряду с введением гласного суда такое его стремление является весьма демократичным. Однако для ликвидации Канцелярии тайных розыскных дел у Петра III имелась еще одна причина. Как мы уже упоминали, канцелярия занималась не только политическим сыском, но и контрразведкой, в том числе против Пруссии. Поэтому нельзя исключить, что решение о ее упразднении принято и из желания угодить Фридриху II.

И все же в любом случае ликвидация политической полиции как института защиты основ государственности (говоря современным языком – конституционного строя) без создания других защитных механизмов недопустима. Одним росчерком пера император лишил себя структуры выявления, предупреждения и пресечения попыток отстранения законного государя от власти – структуры, которая способна добывать необходимую информацию и использовать ее для устранения угрозы на ранних стадиях с минимальными людскими и материальными затратами и потерями.

Можно предположить, что император имел намерение создать собственную секретную службу взамен Канцелярии тайных розыскных дел. На это косвенно указывает пункт 10 манифеста от 21 февраля. В нем указывается, «чтобы каждый, кто имеет нам донести о деле важном, справедливом и действительно до упомянутых двух пунктов принадлежащем, приходил без всякого опасения к нашим генерал-поручикам Льву Нарышкину и Алексею Мельгунову, да тайному секретарю Дмитрию Волкову, кои для того монаршей нашей доверенностью удостоены и кои нам обо всем верное донесение чинить долженствуют; именно и точно нашим императорским словом через сие объявляя, что за справедливый донос всегда учинено будет, смотря по важности дела, достойное награждение…»[228]. Но это намерение реализовано не было. Мы предполагаем, что в ликвидации канцелярии без создания другой спецслужбы были заинтересованы политические противники Петра III.

Проанализировав реформы императора, толковые аналитики секретной службы (а такие в России были всегда) с большой долей вероятности могли бы определить круг недовольных. Затем следовало провести оперативную разработку отдельных лиц из этого круга для установления доказательств антигосударственной деятельности, после чего поручить работу по аресту заговорщиков либо оперативным работникам и судейским чиновникам, либо преданным государю силовым подразделениям. Подобные подразделения в распоряжении Петра III имелись. В 1755 г. еще наследником престола он начал создавать собственную гвардию, костяк которой первоначально составляли выходцы из Гольштинии. К 1762 г. ее общая численность не превышала 3500 человек, из них около 2000 было собственно гольштинцев, около 1500 – пруссаков, гессенцев, лифляндцев, шведов и украинцев. Гвардия, имевшая на вооружении около 30 орудий, дислоцировалась в Ораниенбауме.

Верные люди из окружения императора не раз указывали ему на подозрительную активность его супруги и даже внедрили в окружение заговорщиков С. Перфильева, но Петр III на предупреждения не реагировал. В частности, Фридриху II он писал, что солдаты зовут его отцом и не будут повиноваться женщине, что он гуляет один пешком по улицам Петербурга. Эти слова как нельзя лучше раскрывают характер императора, уповавшего более на Бога, чем на своих подданных. Возможно, Петр отчасти понимал исходившую от жены угрозу. Некоторые современники упоминают о его намерении развестись с Екатериной и жениться на Е. Воронцовой, якобы он хотел объявить об этом после празднования своего тезоименитства 28 июня 1762 г.

А тем временем Екатерина, имевшая ставку в Петергофе, активно собирала сторонников, особенно из числа гвардейских офицеров. Позднее она писала, что русская корона ей нравилась больше, нежели «особа» мужа. Как показано выше, Екатерина вела политические интриги еще при Елизавете. Так, в 1756 г. в письме к своему политическому советнику английскому посланнику Ч. Уильямсу она рассказала, как будет действовать, если Шуваловы в случае внезапной смерти Елизаветы предпримут попытку отстранить ее с мужем от власти в пользу Павла Петровича.

К лету 1762 г. в заговоре против императора состояли: граф Н. Панин – действительный тайный советник, камергер, сенатор, воспитатель царевича Павла; граф П. Панин – генерал-аншеф, герой Семилетней войны; княгиня Е. Дашкова (в девичестве Воронцова) – ближайшая подруга и компаньонка Екатерины; князь М. Дашков – один из лидеров петербургской масонской организации; князь М. Волконский – дипломат и полководец Семилетней войны. Особо ценными для заговорщиков были начальник петербургской полиции барон М. Корф и шеф Измайловского полка граф К. Разумовский, а также офицеры лейб-гвардии во главе с братьями Орловыми. По мнению ряда историков, к заговору были причастны и влиятельные масонские круги, которых в окружении Екатерины представлял таинственный «господин Одар». По мнению очевидца событий датского посланника А. Шумахера, под этим именем скрывался граф Сен-Жермен.


А. Г. Орлов и Г. Г. Орлов. С портрета Ж. Л. Девельи


Скорее всего, заговорщики имели информацию о намерении Петра развестись с супругой после 28 июня и также готовились к этой дате. Подтверждением сказанному может служить тот факт, что 26 июня участвовавшие в заговоре офицеры-гвардейцы стали спаивать солдат столичного гарнизона. На занятые Екатериной у английского купца Фельтена деньги (мотивация – покупка драгоценностей) было закуплено более 35 000 ведер водки. Этим примитивным, но весьма эффективным способом не участвовавшие в заговоре полки «выбивались» из игры, поскольку теряли способность к сопротивлению заговорщикам. К сожалению, и в настоящее время алкоголь является одним из наиболее опасных противников солдата. Каждый, кто участвовал в боевых действиях или специальных операциях, может привести примеры гибели тех, кто польстился на выпивку.

Однако заговорщики не ограничивались раздачей водки. Они использовали намерение императора развестись с Екатериной в своих целях: распускали слухи, что Петр решил заточить жену в Шлиссельбургскую крепость или убить. К этому добавлялось следующее: государь решил переженить гольштинцев и пруссаков с придворными дамами, православных священников заставят носить платье лютеранских пасторов, начнут брить им бороды и т. п. В XX в. Й. Геббельс сформулировал подобную методику в одной фразе: «Ложь, для того чтобы в нее поверили, должна быть чудовищной». Следует отметить, что подобные мероприятия имели успех в среде петербургского дворянства и духовенства.

Однако 27 июня план заговорщиков чуть было не сорвался. Один из участвовавших в заговоре преображенцев сболтнул лишнее постороннему офицеру. В результате капитан-поручик П. Пассек был арестован. Но отсутствие полноценной государевой секретной службы и, возможно, саботаж со стороны генерал-полицмейстера М. М. Корфа привели к тому, что эту важнейшую информацию императору не передали. Понимая, что заговор может быть раскрыт, его участники действовали решительно. Утром 28 июня Екатерина покинула Петергоф и направилась в столицу, где солдаты гвардейских полков принесли ей присягу как императрице Екатерине Алексеевне. Однако даже в гвардии единодушной поддержки мятежники не получили: измайловцы и семеновцы перешли на сторону Екатерины, а преображенцы колебались и кричали, что умрут за Петра. Только после ареста ряда преображенских офицеров (С. Р. Воронцова, П. И. Измайлова, П. П. Воейкова и др.) полк перешел на сторону бунтовщиков.

Мятеж застал Петра III в Петергофе, куда к середине дня с сообщением о событиях в столице прибыл генерал-поручик М. Измайлов. Гольштинские гвардейцы заявили государю, что будут защищать его до самой смерти, но Петр, морально не готовый к подавлению мятежа, колебался и отдавал противоречившие друг другу приказы.

По нашему мнению, одним из оптимальных вариантов для него являлась экстренная эвакуация в Лифляндию и Восточную Пруссию, к месту квартирования действующей армии под командованием преданного Петру генерала П. А. Румянцева[229]. Даже не имея заранее отработанных маршрутов эвакуации, под защитой сохранивших верность кавалерийских подразделений отступление к армии было мероприятием вполне выполнимым. Для заслона от возможного преследования следовало использовать пехотные и артиллерийские части гольштинцев, поручив командование ими фельдмаршалу Миниху, отправленному в ссылку Елизаветой (на 20 лет!) и возвращенному Петром III. Позже в ответ на вопрос Екатерины Миних признался, что готов был пожертвовать жизнью за монарха, вернувшего ему свободу.

Некоторые авторы указывают еще на два варианта действий: двинуться на Петербург или укрыться в Кронштадте. Первый вариант мог иметь шансы на успех только в том случае, если бы император получил поддержку армейских полков столичного гарнизона, но они оказались выведены из игры «Ивашкой Хмельницким» (алкоголем). Кроме того, Екатерина с гвардией в 10 часов выступила в Петергоф, так что встреча противоборствующих сторон произошла бы в полевых условиях, при значительном (3: 1) численном перевесе мятежников, которым терять было нечего.


Граф Н. И. Панин. Портрет работы XVIII в.


Граф П. И. Панин. Портрет работы XVIII в.


Эвакуация в Кронштадт имела тот недостаток, что у императора отсутствовали суда для переброски (одновременно с ним) гольштинской гвардии на о. Котлин. Еще один важный момент – сторонники императора не располагали информацией о настроениях в гарнизонах Петербурга и Кронштадта. Не следует забывать, что столичное дворянство и духовенство в большинстве своем поддерживали Екатерину. На наш взгляд, эвакуацию Петра III в действующую армию, с учетом отрицательного отношения армейских офицеров к гвардии, следует считать более предпочтительной, чем указанные варианты.

Таким образом, время и возможности для организации эвакуации у Петра III были, не было главного – воли монарха к сопротивлению. Утром 29 июня он был арестован и подписал заранее составленный манифест об отречении от престола. Фридрих II оценил действия заговорщиков как «безумные», а заговор как «плохо составленный»; он считал, что российского монарха погубил недостаток мужества. Низложенного Петра III отправили в Ропшу под тщательное наблюдение екатерининских гвардейцев и 7 июля 1762 г. задушили. Официально было объявлено, что император скончался «от геморроидальных колик». По отношению к конкурентам в борьбе за престол Екатерина предпочитала действовать по принципу: «Нет человека – нет проблемы». Она придерживалась убеждения, что политика редко подчиняется нравственным законам.

Первейшей задачей Екатерины Алексеевны после восшествия на престол было убедить подданных в том, что целью переворота являлось избавление государства от «ничтожества» и «солдафона». Если в Петербурге свержение Петра III восприняли достаточно благосклонно, то в Москве и провинции дело обстояло иначе. Очевидец переворота секретарь французского посланника К. Рюльер свидетельствовал, что в старой столице при оглашении манифеста о воцарении Екатерины в солдатских рядах говорилось, что гвардия располагает престолом по своей воле. Однако помощники Екатерины знали свое дело. Успешное формирование негативного мнения о Петре III достигалось различными методами, в основном устной пропагандой и письменными «свидетельствами» очевидцев. Одновременно усилили контроль над распространением позитивной информации о свергнутом императоре. Любое лицо, уличенное в симпатиях к Петру, в скором времени оказывалось под арестом. Гольштинскую гвардию расформировали, около 1800 человек отправили на родину, около 1300 уволили либо приняли на русскую службу.

Как и в начале правления Елизаветы, гвардейцы, совершившие переворот, могли стать серьезной угрозой для безопасности императрицы. Екатерина это прекрасно понимала. Осенью 1762 г. в письме к С. Понятовскому[230] она писала о необходимости вести себя весьма осторожно. Основным назначением гвардейских полков стали охрана престола и отчасти подготовка офицеров для армии, однако эта подготовка оставляла желать лучшего. Керсновский справедливо указывал: «Недоросли из дворян <…> писались в гвардию в раннем детстве, зачастую от рождения. <…> Производство их в унтер-офицерское звание и первый офицерский чин шло заочно, „за выслугу лет“, – и очень многие „уходили в отставку“, так и не увидев своего полка! Те же, кто являлся в полки, несли легкую и приятную службу. <…> Когда им приходила очередь заступать в караулы, слуги несли их ружья и амуницию. Службу за них отправляли гвардейские солдаты, взятые по набору (сдаточные) и служившие без всяких поблажек»[231].

Как часто подобная ситуация повторялась в истории России: осыпанные милостями «придворные подразделения» медленно, но верно разлагались. Не участвуя в сражениях, они утрачивали боевые традиции; офицерский состав не занимался боевой подготовкой и воспитанием солдат; сводилось на нет чувство товарищества. Зато кичливость и чванство достигали неимоверных размеров. Именно здесь лежат корни «дедовщины», с одной стороны, и ничем не оправданные потери в первых боях – с другой. Можно утверждать, что с государственной точки зрения боеспособность любого подразделения определяется как заботой о «человеке с ружьем», так и постоянным контролем за состоянием военных коллективов.

Не имея реальной возможности контролировать гвардию в начале царствования, Екатерина II стала создавать собственные специальные институты. Манифестом от 19 октября 1762 г. она подтвердила решение свергнутого мужа о ликвидации Тайных розыскных дел канцелярии. Однако, хорошо понимая значение секретной политической полиции, императрица передала расследование дел по важнейшим государственным преступлениям в ведение Сената, спрятав в его респектабельных стенах Тайную экспедицию.

Уже 2 октября генерал-прокурор Сената A. И. Глебов получил от государыни указание рассматривать дела о государственных преступлениях вместе с тайным советником Н. И. Паниным[232]. Тайная экспедиция, как и ее предшественники, объединяла политический сыск и контрразведку. Поручив контроль над Тайной экспедицией двум высшим чиновникам, императрица получила возможность контролировать обоих. Глебова в 1764 г. сменил генерал-прокурор А. А. Вяземский[233]. Основной фигурой в Тайной экспедиции являлся обер-секретарь С. И. Шешковский, остававшийся на этом посту до 1792 г. Агентурно-наблюдательной сетью в Петербурге заведовал генерал-полицмейстер B. Чичерин.


Екатерина II. Портрет последней трети XVIII в.


Московское отделение Тайной канцелярии подчинялось московскому главнокомандующему: вначале генерал-фельдмаршалу П. С. Салтыкову (в 1763–1771 гг.), затем генерал-аншефу М. Н. Волконскому (в 1771–1780 гг.), а еще позже – генерал-аншефу А. А. Прозоровскому (в 1790–1795 гг.). Агентурно-наблюдательной сетью в Москве заведовал обер-полицмейстер Н. Архаров. Екатерина II сохранила также практику формирования временных следственных комиссий для рассмотрения особо опасных государственных преступлений. В помощь комиссиям придавались сотрудники Тайной экспедиции. Вскоре после смерти Петра III императрица посетила Шлиссельбург, где находился в заключении свергнутый Елизаветой Иван Антонович. Ознакомившись с содержанием царственного узника, она дала секретную инструкцию караульным офицерам, в случае попытки освобождения обязав арестанта «умертвить». Когда в июле 1764 г. поручик Смоленского пехотного полка В. Я. Мирович предпринял попытку освободить «законного государя», Иван Антонович был убит офицерами охраны, выполнившими личный приказ государыни. Мы полагаем, что «неудачная» попытка освобождения вполне могла быть организована по инициативе самой императрицы. Екатерина II запретила пытать Мировича и привлекать к следствию его брата, что противоречит следственной практике тех лет. Таким образом, «заговор» Мировича скорее всего – одна из первых успешных спецопераций новой секретной службы Ее Величества. (Судьба самого Мировича была печальной: он был осужден Сенатом и казнен.)

В 1769 г. по доносу А. Постниковой властям стало известно о намерении офицеров Преображенского полка Афанасьева, Жилина, Озерова и Попова свергнуть Екатерину II и провозгласить императором Павла Петровича. Следственную комиссию возглавил Никита Панин, в нее вошли генерал-прокурор Сената А. Вяземский, генерал-полицмейстер Петербурга В. Чичерин и кабинет-секретарь И. П. Елагин. Расследование установило виновность офицеров, которые были лишены всех чинов, званий и дворянства. Часть из них приговорили к пожизненному заключению в крепости, часть сослали в Нерчинск и на Камчатку. В 1772 г. в Тайной экспедиции велось следствие по делу капралов Преображенского полка Оловянникова, Подгорого, Чуфаровского, подпоручика Тобольского полка Селехова и группы солдат, которые хотели убить Екатерину II и короновать ее сына. Императрица внимательно следила за ходом следствия и дала Вяземскому указание «гвардию вычистить и корень зла истребить». Всех заговорщиков «навечно» отправили в Нерчинскую каторгу.

Н. И. Панин не только контролировал Тайную экспедицию, но и являлся руководителем Коллегии иностранных дел, также он заведовал дипломатией и внешней разведкой. По сути, он действовал в соответствии с правилами того времени: «Дипломат XVIII века <…> был вправе вербовать себе открытых сторонников и тайных осведомителей, осуществлять подкуп официальных лиц, что вообще было в порядке вещей»[234]. Поскольку он считался признанным мастером конспирации и тайных межгосударственных интриг, государыня всегда внимательно прислушивалась к его советам.

Денег на организацию агентурных сетей (в том числе агентов влияния) не жалели. Только в Польшу в 1763 г. было направлено более одного миллиона рублей. Но если надо, то действовали и силовыми методами, причем быстро и решительно. В октябре 1767 г. (защита диссидентов) в одну ночь были захвачены и отправлены в Россию вожаки католической оппозиции: епископы Солтык, Залусский и гетман Ржевусский с сыном.

Ожесточенное противодействие русской разведке в Польше оказывали не столько поляки, сколько Турция и Франция, заинтересованные в ослаблении России. Столкновение интересов привело к русско-турецкой войне 1768 г. и к разделу Польши в 1772 г. между Австрией, Пруссией и Россией.

Панин уделял большое внимание обеспечению секретности при переписке посольств и резидентур со столицей. При переписке следовало пользоваться не одним, а несколькими шифрами. Особое внимание надлежало уделять указанию, какой именно «цыфирью» зашифрована корреспонденция. Не меньшее внимание отводилось дешифровке переписки иностранных посланников в России с их монархами. «Черные кабинеты», вскрывавшие, копировавшие и дешифровавшие корреспонденцию, работали при Екатерине II эффективно. К чести императрицы следует сказать, что сама она относилась к сохранению тайны конфиденциальной информации очень серьезно. Она лично составляла и запечатывала депеши и, чтобы сохранить в секрете их содержание, ни с кем не держала совета.

В отличие от гвардии в действующей армии происходили позитивные изменения. В конце Семилетней войны по инициативе П. А. Румянцева в ее составе был создан батальон легкой пехоты, предназначенный для действий на флангах и в засадах. В 1764 г. в Финляндской дивизии (военном округе) П. И. Панин, брат Н. И. Панина, сформировал опытный егерский батальон, боевая подготовка и тактика которого строились с учетом действий на сильно пересеченной местности. Инициативу боевых генералов поддержала Екатерина II. Опыт оказался удачным, и в 1765 г. был сформирован Егерский корпус, разделенный на отдельные команды (современные роты), каждая численностью 66 человек при одном офицере, приданные 25 пехотным полкам. Слово «егерь» (от нем. Jager – охотник) удачно отражает тактику легкой пехоты: выследить добычу, скрытно подойти на расстояние прицельного выстрела и поразить цель с первого выстрела. Отметим, что большинство прославивших русское оружие на рубеже XVIII–XIX вв. военачальников (А. В. Суворов, М. И. Кутузов, П. И. Багратион и др.) в разное время командовали егерями. Не исключено, что овладение егерской тактикой, предполагавшей самостоятельность мышления, инициативу и отход от шаблонов банального военного устава, стало основой их полководческого искусства.

Специфика боевых действий егерей диктовала особые условия комплектования и подготовки: в егеря отбирали кандидатов ростом не выше пяти аршин двух вершков (165 см), но самых лучших, проворных и здоровых. Упор в обучении делался на индивидуальную подготовку, развитие умения действовать самостоятельно в рассыпном строю на флангах и в тылу противника, точную прицельную стрельбу. В 1777 г. егерские команды пехотных полков были сведены в 6 отдельных батальонов, в 1785 г. батальоны развернуты в егерские корпуса 4-батальонного состава (10 к 1795 г.). Мы полагаем, что егеря выполняли определенную внутреннюю функцию и формировались как противовес гвардии. Их возглавляли преданные императрице генералы и офицеры, как правило, далекие от придворных интриг; боевая подготовка егерей была на несколько порядков выше, чем гвардейцев.

В 1775 г. сформированы Донская и Чугуевская казачьи команды и лейб-гусарский эскадрон, образовавшие Собственный Ее Величества конвой – основу личной охраны. Гвардия, егеря и конвой при необходимости могли использоваться как силовая составляющая при проведении разведывательных, контрразведывательных и полицейских операций.

Созданная Екатериной II за 13 лет после прихода к власти полноценная система безопасности успешно работала до самой смерти императрицы. Основными звеньями этой системы были Коллегия иностранных дел, Тайная экспедиция, полиция, внешняя разведка и контрразведка, функционировавшие в рамках этих ведомств. Особо следует отметить, что государыня ежедневно принимала доклады генерал-полицмейстера Петербурга, генерал-прокурора Сената или главы Коллегии иностранных дел.

Эта система во многом была создана в результате забот Екатерины, отличавшейся поразительным трудолюбием. Фридрих II подчеркивал, что во Франции 4 министра не работают столько, сколько эта великая женщина. Императрица любила работать сама, она умело выбирала себе помощников, сопоставляя их личные качества с интересами дела. Потомкам она оставила изложение принципов своей кадровой политики: «Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора; отыскивайте истинное достоинство, хотя бы оно было на краю света: по большей части оно скромно и [прячется где-нибудь] в отдалении. Доблесть не лезет из толпы, не жадничает, не суетится и позволяет забывать о себе»[235]. Денег, наград и званий для деятельных и инициативных помощников Екатерина не жалела и никогда не предавала тех, кто ей служил преданно и профессионально. В 1764 г., при назначении А. А. Вяземского генерал-прокурором Сената, государыня рекомендовала ему надеяться на Бога и на нее – ведь она «не выдаст». Личные качества Екатерины и ее кадровая политика предопределили успех длительного царствования этой женщины.

Наибольшую угрозу для безопасности Екатерины II и Российского государства представляло восстание под руководством Е. И. Пугачева (в 1773–1775 гг.). Оно происходило во время длившейся уже пять лет русско-турецкой войны, а Пугачев выступал под именем покойного государя Петра III. «Народное войско» Пугачева имело многие признаки военной организации, характерной для регулярной армии. Были учреждены Военная коллегия и Походная канцелярия, подразделения имели знамена, в том числе одно из знамен гольштинской гвардии. На территориях, контролировавшихся повстанцами, создавались отряды, выполнявшие военно-полицейские функции.

Мы полагаем, что восстание было организовано не без помощи извне. В сентябре 1762 г. король Франции Людовик XVI направил послу в Петербурге барону де Бретeю инструкцию, в которой определил цель своей политики в отношении России – удалить ее от европейских дел.

Франция активно поддерживала Турцию и противодействовала усилению русского влияния в Польше. Взяв в 1772 г. Краков, А. В. Суворов захватил там несколько французских офицеров, которых отправили в Сибирь как уголовных преступников. Затем через Константинополь в Россию были направлены несколько офицеров, подданных Франции, принявших участие в организации пугачевской армии. В частности, в 1774 г. за связь с мятежниками и подстрекательство к бунту среди военнослужащих арестовали полковника на русской службе Ф. Анжели[236]. Финансирование армии Пугачева также осуществлялось из-за рубежа. Например, французский посол в Вене принц Л. де Роган сообщал послу в Константинополе графу де Сен-При, что король готов предоставить ради осуществления своих замыслов любую сумму.

Турецкие военачальники также разрабатывали планы оказания поддержки войскам Пугачева через Крым и Северный Кавказ. Из переписки дипломатов следовало, что в военной операции в поддержку Пугачева должны были участвовать французские офицеры и что Людовик XVI послал в Константинополь офицера Наваррского полка и 50 000 ливров на расходы[237]. (Русский посланник в Вене князь Д. М. Голицын сумел завербовать одного из сотрудников французской миссии и получил копии депеш.)

По нашему мнению, «народное» восстание Пугачева имеет все признаки специальной операции, осуществленной при участии иностранных государств с целью организации партизанской войны в тыловых районах России. Эта война характеризовалась ведением не только боевых рейдов, но и специальных психологических операций, направленных на снижение морального духа российских солдат. Выступая под именем покойного государя, Пугачев привлекал в свои ряды сторонников и старался убедить правительственные войска, что они сражаются с «законным императором». В качестве примера приведем его указ от 19 сентября 1773 г.: «Сим моим имянным указом регулярной команде повелеваю: как вы, мои верные рабы, регулярные солдаты, редовые и чиновные, напредь сего служили мне и предкам моим, великим государям, императорам Всероссийским, верно и неизменно, так и ныне послужите мне, законному своему великому государю Петру Федоровичу до последней капли крови. И, оставя принужденное послушание к неверным командирам вашим, которые вас развращают и лишают вместе с собою великой милости моей, придите ко мне с послушанием и, положа оружие свое пред знаменами моими, явите свою верноподданническую мне, великому государю, верность…»[238].

Некоторые историки считают, что Пугачев объявил себя императором Петром Федоровичем под влиянием раскольников. На первых допросах он показал, что мысль выдать себя за Петра III внушили ему раскольники Иосиф Коровка, добрянский купец Кожевников и «иргизский старец» Филарет. При встрече с последним обсуждались два варианта измены престолу. По первому Пугачев должен был стать атаманом яицких казаков и увести их вместе с семьями к турецкому султану, по второму – объявить себя чудесно спасшимся от смерти императором Петром Федоровичем, отцом законного наследника Павла, и поднять казацкий мятеж с целью свержения императрицы Екатерины II. После очной ставки с Кожевниковым и Коровкой Пугачев заявил, что оклеветал их. Версия о «подсказке» раскольников подтверждается тем, что именно они устроили Пугачеву побег из казанской тюрьмы зимой 1773 г. Объяснима и кандидатура Петра III – ведь это именно он прекратил преследования раскольников за веру и весьма почитался ими. Местности, по которым проходили рейды Пугачева, были в те времена оплотом старообрядчества. Таким образом, внутренней движущей силой восстания отчасти являлась религиозная оппозиция.

Общая численность пугачевских отрядов – свыше 50 000 человек, имевших на вооружении более 100 орудий. Угроза трону и государству была серьезной. Французский посланник Д. де Дистрофф писал в Париж, что внутренние неурядицы волнуют Екатерину II больше, чем война с турками. Эти волнения имели под собой серьезные основания. В самом начале пугачевского бунта генерал А. И. Бибиков[239] получил агентурную информацию о возможном бунте направленного в Поволжье Владимирского гренадерского полка. Бибиков «писал секретно <…> к губернаторам Новгородскому, Тверскому, Московскому, Владимирскому и Нижегородскому, чтоб они, во время проходу полков в Казань мимо их губерний, а особливо гренадерского Владимирского, по дорожным кабакам приставили надежных людей, которые бы подслушивали, что служивые между собою говорят во время их попоек. Сие распоряжение имело свой успех, ибо по приезде в Казань получил он донесение от Нижегородского губернатора Ступишина, что действительно между рядовыми солдатами существует заговор положить во время сражения пред бунтовщиками ружья, из которых главные схвачены, суждены и тогда же жестоко наказаны»[240].

Подавить сопротивление восставших удалось только после заключения Кючук-Кайнарджийского мира 1774 г. с Турцией, направив против Пугачева свыше 20 полков под руководством боевых генералов (в их числе был А. В. Суворов). В наказание за поддержку мятежников Яицкое войско переименовали в Уральское, а р. Яик – в Урал. У войска отобрали артиллерию, оставшихся в живых участников восстания направили воевать на Кавказ.

После подавления пугачевского бунта в губерниях были созданы нижние земские суды, выполнявшие функции сельской полиции, до этого не существовавшей вовсе. Деятельность сельской полиции регламентировалась «Учреждением для управления губерний» (1775 г.). Земский исправник (капитан-исправник) и члены суда (4–5 человек) выбирались на уездном дворянском собрании и утверждались губернатором. Нижним судам подчинялись избираемые из крестьян сотские и десятские. Суды следили за порядком, исполняли решения вышестоящих властей и проводили предварительное следствие по уголовным делам.

Великая смута, охватившая большую часть империи и выявившая запоздалое реагирование на назревающие волнения и недовольства, послужила толчком для совершенствования полиции. Городская полиция существовала в столицах, губернских и крупных уездных городах. В столицах и губернских городах ее возглавляли обер-полицмейстеры, в уездных – городничие (впоследствии полицмейстеры), подчинявшиеся местным властям. В 1782 г. был издан «Устав благочиния», по которому в городах создавались специализированные административно-полицейские органы – управы благочиния. Согласно «Табели о рангах», для служащих городской полиции вводились специальные звания, определялись условия их продвижения по службе.

Еще одно следствие пугачевского бунта – решение Екатерины II ликвидировать независимую Запорожскую Сечь. Большинство запорожских казаков ушли в Турцию, использовав в качестве предлога для бегства рыбную ловлю в Черном море. Остальных в последней четверти XVIII в. переселили на Буг, а впоследствии на Кубань. По ходатайству Г. А. Потемкина во время 3-й русско-турецкой войны 1787–1791 гг. вновь принятые в российское подданство запорожцы составили Черноморское войско. Специфика ведения боевых действий против горцев Кавказа (разведка, засады, налеты) в условиях сильно пересеченной местности привела к появлению особых пеших команд, которые впоследствии стали именовать пластунскими. Характер выполняемых ими задач, способы ведения боевых действий, сочетание агентурной и силовой разведки, а также методы подготовки во многом были схожи со службой и назначением современного армейского спецназа.

Историк кубанского казачества А. И. Серба так описывает систему подготовки пластунов: «Будущие разведчики обучались побеждать голыми руками вооруженного противника, в одиночестве противостоять нескольким врагам, совершать длительные пешие переходы, быстро бегать и плавать, уметь задействовать в экстремальной ситуации все резервы тела, в нужный момент придавать конечностям и суставам неестественное положение. Заодно закалялась и воля будущих лазутчиков: их учили держать удар, быть невосприимчивым к физической боли, не теряться в любой ситуации: например, внезапно провалившись при беге в ночном лесу в яму-ловушку, обучаемый во время падения должен был поразить цель из пистолета или нанести по сторонам несколько ударов кинжалом. Лучшим из выпускников доверялись тайные миссии, остальные усиливали различные спецотряды»[241]. Девиз пластунов («Лисий хвост, волчья пасть») наилучшим образом характеризует особенности их тактики.

В 1773 г. в Италии появилась особа, выдававшая себя за дочь императрицы Елизаветы и А. Г. Разумовского, более известная читателям под именем княжны Таракановой, хотя сама она этим именем никогда не пользовалась. До того как стать «Елизаветой II», новоявленная «великая княжна» поменяла около десяти имен и фамилий. Для нашей темы особый интерес представляет то, что талантливая авантюристка (или инструмент в руках какой-либо из спецслужб?) объявила себя наследницей российского престола именно в разгар пугачевского бунта. В августе 1774 г. командующий средиземноморской эскадрой А. Г. Орлов получил от «великой княжны» письмо с предложением вступить в ряды ее верноподданных. В нем «цесаревна» намекала на родственные связи с Пугачевым… называя последнего князем Разумовским. Самозванная княжна не знала и не могла знать, что Орлов был доверенным лицом Екатерины II. Доложив о полученном письме, «Алехан» немедленно получил приказ задержать самозванку с помощью любых (!) имевшихся в его распоряжении средств.

В письме к Орлову императрица демонстрирует хорошую осведомленность о действиях и перемещениях «цесаревны» и приказывает: «Я вас уполномочиваю чрез сие послать туда (в Рагузу. – Примеч. авт.) корабль или несколько, с требованием о выдаче сей твари <…> и в случае непослушанья дозволяю вам употребить угрозы, а буде и наказание нужно, то бомб несколько в город метать можно; а буде без шума достать способ есть, то я и на сие соглашусь»[242]. Отметим, что Екатерина II, приказывая применить силу на чужой территории, делает это в письменном виде и не боится брать на себя ответственность за возможные международные осложнения. Поэтому естественно, что все ее указания исполнялись, невзирая ни на какие препятствия[243]. С помощью тщательно разработанной и грамотно исполненной оперативной комбинации самозванка была задержана и доставлена в Петербург.

Во время пугачевского бунта крайне обострились отношения императрицы с наследником престола великим князем Павлом Петровичем. Один из организаторов заговора против Павла I в 1801 г. генерал Л. Л. Беннигсен писал: «Павел подозревал даже Екатерину II в злом умысле на свою особу. Он платил шпионам с целью знать, что говорили и думали о нем, и чтобы проникнуть в намерения своей матери относительно себя. Трудно поверить следующему факту, который, однако, действительно имел место. Однажды он пожаловался на боль в горле. Екатерина II сказала ему на это: „Я пришлю вам своего медика, который хорошо меня лечил“. Павел, боявшийся отравы, не мог скрыть своего смущения, услышав имя медика своей матери. Императрица, заметив это, успокоила сына, заверив его, что лекарство самое безвредное и что он сам решит, принимать его или нет.

Когда императрица проживала в Царском Селе в течение летнего сезона, Павел обыкновенно жил в Гатчине, где у него находился большой отряд войска. Он окружил себя стражей и пикетами, патрули постоянно охраняли дорогу в Царское Село, особенно ночью, чтобы воспрепятствовать какому-либо неожиданному предприятию. Он даже заранее определял маршрут, по которому он удалился бы с войсками своими в случае необходимости: дороги по этому маршруту, по его приказанию, заранее были изучены доверенными офицерами. Маршрут этот вел в землю уральских казаков, откуда появился известный бунтовщик Пугачев»[244].

Если сказанное Беннигсеном – правда, то Екатерина имела основания относиться к сыну с подозрением. Тем более что Пугачев не раз упоминал в своих речах наследника престола («Сам я царствовать уже не желаю, а восстановлю на царствие государя цесаревича»[245]). Кстати, восставшие приносили присягу не только «Петру III», но и Павлу Петровичу и его супруге Наталье Алексеевне. А. С. Пушкин со слов потомков А. И. Бибикова записал: «Вот один из тысячи примеров: великой князь, разговаривая однажды о военных движениях, подозвал полковника Бибикова (брата Александра Ильича) и спросил, во сколько времени полк его в случае тревоги может поспеть в Гатчину? На другой день Александр Ильич узнает, что о вопросе великого князя донесено и что у брата его отымают полк. Александр Ильич, расспросив брата, бросился к императрице и объяснил ей, что слова великого князя были не что иное, как военное суждение, а не заговор. Государыня успокоилась, но сказала: „Скажи своему брату, что в случае тревоги полк его должен идти в Петербург, а не в Гатчину“»[246]. Из этого примера видно, с какой тщательностью государыня контролировала контакты сына с военными. В конце жизни Екатерина II намеревалась передать престол внуку Александру Павловичу, минуя наследника престола. Нашлись очевидцы, что предсмертный манифест императрицы о назначении наследником Александра, равно как и указ о лишении Павла прав на престол, были переданы последнему его сторонниками и незамедлительно уничтожены.

6 ноября 1796 г. Павел I стал российским императором. Первым делом он приказал своей гвардии прибыть в Петербург. В составе гатчинской гвардии состояло 6 номерных пехотных батальонов, 1 артиллерийский батальон и 3 кавалерийских полка (жандармский, драгунский и гусарский) общей численностью около 2000 человек. Личный состав подразделений был распределен по полкам лейб-гвардии с сохранением чинов. Срок службы для рядовых гатчинских гвардейцев сокращался до пятнадцати лет.

«Маленькое „гатчинское войско“, своего рода потешное, было протестом против екатерининской гвардии и ее порядков. Суровые и „отчетливые“ гатчинские службисты, „фрунтовики“, составляли решительный контраст с изнеженными сибаритами, щеголями и мотами „зубовских“ времен, лишь для проформы числившихся в полках и проводивших время в кутежах и повесничестве»[247]. Для гвардейских господ офицеров реформы Павла оказались болезненными еще и потому, что нижние чины из дворян, числившиеся при полках, но находившиеся в длительных отпусках, были уволены. Запись дворянских недорослей в гвардию «с пеленок» отменили: начинать служить в войсках дети дворян могли не ранее шестнадцати лет в звании юнкера.

Численность гвардии при Павле I значительно возросла. В 1796 г. были сформированы два отдельных батальона лейб-гвардии – Егерский и Артиллерийский (на базе бомбардирской роты Преображенского полка), а в 1798 г. – два новых кавалерийских полка. На основе Донской и Чугуевской команд создан лейб-гвардии Казачий, а на основе лейб-гусарского эскадрона – лейб-гвардии Гусарский полки. Эти части уже не составляли Собственный Его Величества конвой и несли службу по охране царя и членов его семьи наравне с полками «старой» гвардии. В 1799 г. к гвардии причислены Лейб-Уральская сотня и Кавалергардский корпус. Последний имел статус гвардии великого магистра Ордена святого Ивана Иерусалимского (Мальтийского ордена). В нем полагалось иметь около 200 дворян из числа членов ордена. Кардинального качественного изменения облика гвардии не произошло. Историк К. Валишевский объясняет этот парадокс: «В данном случае результат не должен был оказаться удачным – даже в отношении личной безопасности реформатора. Гатчинский элемент, вместо того чтобы одержать верх над непокорной частью, куда его ввели <…> наоборот, в ней совершенно растворился, усвоив себе привычки этой обособленной среды и послужив только к пробуждению в ней, путем реакции, стремлений к порицанию правительства, дремавших до тех пор при спокойных условиях существования, посвященного удовольствиям»[248].

Поскольку армия всегда является силовым инструментом внешней политики, попробуем рассмотреть военные преобразования Павла I, до последнего времени оценивавшиеся большинством историков только как негативные. Военный историк Ю. Веремеев проанализировал некоторые позитивные начинания императора в военной области. В первую очередь они касались нижних чинов (рядовых). Была введена дисциплинарная и уголовная ответственность офицеров за сохранение жизни и здоровья солдат. Телесные наказания приказано допускать в крайних случаях и только для исправления нерадивых солдат, а не для их «калечения». За беспорочную выслугу в 20 лет нижние чины навсегда освобождались от телесных наказаний. Для солдат установили отпуска продолжительностью 28 дней в год, их стали награждать знаками отличия орденов Святой Анны и «донатом» ордена Святого Ивана Иерусалимского. Удержания из солдатского жалованья, а также его невыплата стали наказываться каторгой и даже смертной казнью.

В области обмундирования произошли два серьезных изменения. Во-первых, солдаты получили суконную шинель для зимнего и холодного времени (до Павла они имели на все сезоны только мундир). Во-вторых, для часовых в зимнее время введены овчинные тулупы и валенки; значение этой одежды для армии в российских климатических условиях трудно переоценить. При каждом полку учреждены лазареты, лекарями в них допускались только лица, сдавшие экзамен в Медицинской коллегии. Отставленным от службы из-за увечий или прослужившим более 25 лет солдатам назначались пенсии с содержанием в инвалидных ротах. Умерших и погибших солдат стали хоронить с воинскими почестями, а могилы передавать под присмотр инвалидным гарнизонным ротам. Использование нижних чинов в качестве рабочей силы в офицерских или генеральских имениях запрещалось.

Со службы уволили свыше 300 генералов и 2000 офицеров, не сумевших ответить на простые вопросы по военному делу. Отпуска офицеров и генералов устанавливались в размере одного месяца в году. Производство в унтер-офицерские чины неграмотных было запрещено. Все вновь открывающиеся офицерские вакансии следовало заполнять только выпускниками военно-учебных заведений или опытными унтер-офицерами из дворян, сдавших экзамены на грамотность и знание устава. Назначенный генерал-инспектором артиллерии, А. А. Аракчеев[249] придал артиллерийскому делу новый импульс. Управление соответствующими подразделениями было централизовано, русская армия получила новые образцы орудий, превосходившие иностранные по боевым характеристикам при меньшем в полтора раза весе. Император намеревался распространить некоторые передовые разработки егерской тактики на линейные подразделения.

В декабре 1796 г. в России была создана служба специальной фельдъегерской связи. Первоначальный контингент Фельдъегерского корпуса почти весь состоял из гвардейских унтер-офицеров, в 1799 г. в списке корпуса числилось 5 офицеров и 80 фельдъегерей. Первым командиром корпуса стал подполковник Н. Е. Касторский. Фельдъегеря неотлучно состояли при государе, в том числе во время перемещений по стране, и были готовы отправиться в любую точку бескрайней Российской империи с высочайшим поручением.

Получила развитие топографическая служба, чьей задачей стало картографирование районов расположения войск и маршрутов их возможного передвижения. Особое внимание уделялось дорогам, связывавшим штабы дивизий и подчиненных им частей. Для обобщения поступавших съемочных материалов, а также подготовки к изданию топографических карт и планов император учредил в 1796 г. чертежную мастерскую, в 1797 г. преобразованную в Депо карт. Известно, что точные карты и надежная связь во многом являются залогом успеха при ведении военных действий или специальных операций.

«Павловская муштра имела до некоторой степени положительное воспитательное значение. Она сильно подтянула блестящую, но распущенную армию, особенно же гвардию конца царствования Екатерины. Щеголям и сибаритам, манкировавшим своими обязанностями, смотревшими на службу как на приятную синекуру <…> было дано понять (и почувствовать), что служба есть прежде всего служба. <…> Порядок и „единообразие“ всюду были наведены образцовые. Ослабевшая струна была подтянута… и перетянута. <…> Петровский дуб был срублен. Вместо него на русскую почву пересажена потсдамская осина, и эту осину велено считать и лучше дуба. <…> Русская военная доктрина – цельная и гениальная в своей простоте – была оставлена. <…> С павловских вахтпарадов русская армия пошла тернистым путем через вейротеровскую диспозицию, пфулевскую стратегию и реадовскую неразбериху – к севастопольской Голгофе»[250].

Наиболее серьезным ударом по передовым методам русской тактической и стрелковой подготовки во времена Павла I следует считать введение в 1797 г. нового Устава, разработанного по прусскому образцу. Это было вызвано преклонением императора перед Фридрихом II, хотя прусский Устав к тому времени устарел на 50 лет. Отсутствие системного военного образования и особенно боевой практики привели государя к недооценке передовых военных идей русских полководцев. В числе причин могла быть и сознательная дезинформация со стороны противников России, направленная на подрыв мощи ее армии. Кроме того, Павел стремился к искоренению порядков ненавистного ему предыдущего царствования, что подогревалось интригами придворных. «Из трех назначений петровской гвардии – политического, воспитательного и строевого – оставлено только строевое»[251]. Даже «разбавленная» гатчинцами лейб-гвардия не стала, как это было при Петре I, опорой трона и коллективным помощником государя.

Соответствовавшая климату и удобная для боя военная форма, введенная Г. А. Потемкиным, была упразднена, вместо нее войска одели в тесные мундиры и обувь прусского образца 50-летней давности. Ненавидя Потемкина, говорившего, что завиваться, пудриться и заплетать косу не дело солдат, Павел I восстановил эти абсурдные для армии элементы. Официально телесные наказания были сокращены, но на практике они применялись в отношении не только солдат, но и офицеров, император лично наказывал провинившихся. Реформы Павла I – проводимые слишком радикально и деспотично, не всегда адекватные требованиям времени, – породили крайнее недовольство в среде российской элиты. Серьезное недопонимание государем роли личной службы безопасности (вероятно, в силу завышенного самомнения) позволило заговорщикам в марте 1801 г. успешно осуществить дворцовый переворот.

В 1797 г. были ликвидированы управы благочиния. Это затрудняло розыск лиц, подозреваемых в преступлениях, или беглых преступников, ограничивалось участие общей полиции в мероприятиях по обеспечению государственной безопасности. Тайная экспедиция, которую в 1794 г. возглавил А. С. Макаров[252], своей функции по охране царствующей особы не выполнила. А ведь первый «звонок» для Павла Петровича прозвучал еще в августе 1797 г., когда части гвардии окружили Павловск и были готовы взбунтоваться. Тогда переворот не произошел только по причине отсутствия у гвардейцев лидера, способного немедленно взойти на престол. Павел, несомненно, понимал, что его жизнь находится под угрозой, и решил обезопасить себя, выстроив новую резиденцию – Михайловский замок. В инженерном отношении замок – совершенный специальный объект: он мог выдержать длительную осаду и противостоять артиллерийскому обстрелу. В девять часов вечера на всех больших улицах Петербурга устанавливались заставы, не пропускавшие никого (кроме врачей). Однако опоры в людях, без которых самые прочные укрепления ничего не стоят, император не нашел! Даже генерал-губернатор Петербурга П. А. Пален[253], которому подчинялась столичная полиция и который ежедневно докладывал государю полицейские сводки, принадлежал к заговорщиком.

Кроме него в заговоре состояли генерал-адъютант императора П. В. Аргамаков, а также несколько генералов, в том числе командиры гвардейских полков: Преображенского – П. А. Талызин, Семеновского – Л. И. Депрерадович, Кавалергардского – Ф. П. Уваров. В группу заговорщиков входило свыше 50 офицеров гвардии. Заговор был организован в интересах и с согласия наследника престола Александра Павловича. Несмотря на то что противники Павла I не проводили агитации среди нижних чинов гвардии и ограничили участие в заговоре гражданских лиц, об их нелегальной деятельности в столице стало известно. За две недели до переворота о нем говорили даже на улицах. Как писал Я. И. де Санглен[254], вечером 11 марта о скором убийстве царя ему сообщил извозчик, т. е. заговор был секретом Полишинеля. По воспоминаниям современников, командир лейб-гвардии Гусарского полка А. С. Кологривов, комендант Михайловского замка генерал-адъютант Н. О. Котлубицкий и полковник Н. А. Саблуков, командир эскадрона конногвардейцев, несшего внутренний караул в замке, также знали о заговоре, но не предприняли мер для его предотвращения. Можно сказать, что в Петербурге имели место два заговора: один (с целью устранения императора) составили конкретные лица, а во втором (заговоре молчания) – состояли все недовольные государем жители столицы.

Единственным, кто предупредил Павла о перевороте, был генерал-прокурор П. Х. Обольянинов[255]. В начале марта 1801 г. император предпринял попытку возвратить из ссылки преданных ему А. А. Аракчеева и Ф. И. Линденера, но эту попытку блокировал Пален: письма Павла, отправленные втайне от последнего, были им перехвачены и предъявлены императору же как фальшивка. После направления вторичных депеш Пален (также секретно) отдал приказ задержать прибывших у городских застав. Усиливавшиеся подозрения государя и возможность репрессий вынудили заговорщиков перенести дату выступления с 15 (день смерти Юлия Цезаря) на 11 марта. В этот день для несения главного караула в Михайловском замке был назначен 3-й батальон Семеновского полка, шефом которого состоял цесаревич Александр.

Перед тем как перейти к действиям заговорщиков, рассмотрим схему охраны царской резиденции. Ее составляли четыре караула. Главный караул – рота Семеновского полка под командованием капитана Пайкера – располагался в кордегардии у парадной лестницы. Вспомогательный караул из 30 солдат Преображенского полка под начальством поручика С. Н. Марина находился во внутренних помещениях первого этажа. Перед кабинетом императора несли службу 30 конногвардейцев под командованием полковника Н. А. Саблукова. Охрану помещений императрицы Марии Федоровны осуществлял караул из 30 семеновцев под командованием поручика А. Волкова. Проникнуть в замок, окруженный рвом с водой, можно было только по подъемным мостам. В ночное время доступ в него имело строго ограниченное число лиц. Однако заговорщикам, принадлежавшим к руководству гвардии и полиции, эти меры безопасности были хорошо известны. Они действовали так.

После состоявшегося днем 11 марта военного парада Пален (как военный губернатор) приказал всем гвардейским офицерам собраться у него и после часового ожидания передал им слова, якобы сказанные Павлом I: «Государь поручил мне вам передать, что он в высшей степени недоволен вашей службой. Каждый день, при всевозможных обстоятельствах, он замечает с вашей стороны небрежность, леность, нерадение к его приказам и общее отсутствие усердия, которых он не может терпеть далее. И вот мне приказано вам объявить, что, если вы совершенно не измените своего поведения, он вас направит в такое место, где и костей ваших не сыщут. Идите по домам и старайтесь в будущем служить лучше»[256]. По нашему мнению, эти слова – элемент психологической обработки гвардейцев. Под их влиянием участвовавшие в заговоре офицеры еще более укрепились в намерении свергнуть императора, а неосведомленные задумались о своей дальнейшей судьбе. Наши предположения основаны на том, что во время парада Павел I не высказал никакого неудовольствия по его поводу, а ведь он не упускал случая устроить разнос подчиненным.

По распоряжению Константина Павловича, шефа Конной гвардии, полковник Саблуков, не участвовавший в заговоре, был назначен в этот день дежурным по полку и, следовательно, не мог исполнять обязанностей начальника внутреннего караула, на который заступил его эскадрон. Когда Саблуков явился с докладом в Михайловский дворец, Павел повелел ему снять караул с поста и вести в казармы, заявив, что он недоволен полком и намерен отправить его в провинцию, а эскадрон Саблукова – в Царское Село. Нести охрану у дверей кабинета государь поручил двум своим невооруженным лакеям. Собственноручное устранение караула во главе с офицером, по мнению современников, готовым исполнить свой долг, имеет два объяснения: 1) интриги заговорщиков, внушивших Павлу мысль о «ненадежности» полка, 2) фатализм императора.

Из трех оставшихся караулов «путчисты» не имели опоры только в карауле императрицы, но по повелению Павла дверь, ведущая из его спальни в покои супруги, была забаррикадирована. В этом историки также усматривают происки заговорщиков. Начальник главного караула капитан Пайкер, переведенный в семеновцы из гатчинцев, был Павлу верен, но двое поручиков его роты состояли в заговоре. Командир преображенцев поручик Марин также состоял в заговоре и включил в состав своего караула екатерининских гренадеров. Пароль для входа в Михайловский замок мятежникам был известен, а генерал-адъютант П. В. Аргамаков имел право на доклад императору в любое время. Доступ в замок осуществлялся через малые ворота, для чего у них опускали подъемный мост. Командир лейб-гвардии Измайловского полка генерал П. Ф. Малютин в заговоре не участвовал и в ночь переворота был нейтрализован самым простым способом. В компании нескольких мятежников он усиленно боролся с «Ивашкой Хмельницким». Сторонник Павла I командир лейб-гвардии Гусарского полка генерал А. С. Кологривов был посажен Паленом под арест. В ночь с 10 на 11 марта 1801 г. Михайловский замок окружил батальон Преображенского полка во главе с генералом П. А. Талызиным. Солдатам объявили, что они прибыли на защиту императора. Несколько позже подошел батальон Семеновского полка под командованием генерала Л. И. Депрерадовича. Однако эти подразделения не понадобились. Высокопоставленные заговорщики без шума проникли во дворец через малые ворота и, поднявшись по черной лестнице, оказались в покоях императора. Взломав двери в спальню, они убили Павла. Другие мятежники нейтрализовали внутреннюю охрану. По свидетельству проживавших в Михайловском дворце фрейлин, двери их комнат в ночь переворота были заперты снаружи. Александр Павлович, выйдя к окружавшим дворец войскам, объявил, что Павел скончался от «апоплексического удара», что сам он пойдет «по стопам Екатерины», и срочно отбыл в Зимний дворец.

Привести войска к присяге новому императору оказалось непросто: многие солдаты и офицеры гвардейских полков отказывались повиноваться Александру, не веря в смерть Павла. Верных присяге гвардейцев смогли убедить, только продемонстрировав им покойного государя. «Безмолвные шеренги плачущих гренадер, молча колеблющиеся линии штыков в роковое утро 11 марта 1801 г. являются одной из самых сильных по своему трагизму картин в истории русской армии»[257]. Обращаясь к полковнику Саблукову, великий князь Константин сказал: «Мой друг… после всего, что произошло, мой брат может царствовать, если ему угодно, но, если когда-нибудь престол должен будет перейти ко мне, я, конечно, от него откажусь»[258]. Через 24 года это стало причиной очередного политического кризиса с участием гвардии.