Вы здесь

Соня рапортует. Часть I (Вернер Рут, 2014)

© Рут Вернер, 2014

© ООО «Издательство Алгоритм», 2014

Часть I

После смерти матери в 1947 году шестеро ее детей, давно ставших к тому времени взрослыми, тщательно разобрали письма, написанные родителям. Каждый взял свои письма.

Мое первое письмо, которое я сейчас держу в руках, написано почерком десятилетней девочки в период Первой мировой войны, в голодном 1918 году, за восемь месяцев до революции в Германии. Из-за сильного истощения меня послали к знакомым в деревню, у которых была дочь, моя ровесница.


Гросмарценс, 30 марта 1918 года

«Дорогая мама! Я очень обрадовалась твоей открытке. Днем я совсем о вас не скучаю, только вечером, когда лежу в постели. Сегодня я беседовала с господином Фингергутом – дедушкой Эрны. Один из его многочисленных вопросов: «У твоего отца большое состояние?». Я ответила: «Да». Потом был ужин. Вначале подали большое блюдо с жареной картошкой. «Эрна управится с ним одна», – сказал господин Фингергут. Сразу же внесли еще одно блюдо. В картошке было четыре яйца и кусочки сала. Картошка плавала в жире. После этого можно было еще отведать желе с ванильным соусом. Объевшись до смерти, я отправилась спать.

Привет от твоей счастливой дочки. Можешь себе представить: пока я здесь, я съела всего четыре бутерброда, поскольку здесь много других чудесных вещей. Это действительно так».

Летом того же года меня вместе с шестилетней сестрой отправили в детский пансионат на побережье Балтики, принадлежащий городским властям Берлина. Маленькая сестренка, которая еще никогда не расставалась с домом, плакала. Я называла ее Рева.


2 июля 1918 года

«Дорогая мамочка… Рева очень обрадовалась письму, но если бы я каждый раз, когда она начинает плакать, давала бы ей конфету, то во всем Берлине их вскоре бы не осталось ни одной. За столом она больше не сидит рядом со мною, и знаешь почему? Радуется, что я ей теперь не твержу постоянно: «Ты должна есть прилично». Действительно, она всегда обкусывает хлеб по краям, так что толстый кусок масла остается напоследок. Вообще мы едим потрясающе много. Здешняя сестра-хозяйка говорит, что в Берлине нет картошки. Обычно Рева держится молодцом».


Август 1918 года

«Дорогая мамочка, представь себе: Рева поправилась на три, а я на четыре фунта! Хочу тебе кое-что рассказать. От нас должен был отправляться транспорт. Приготовили 600 бутербродов, упаковали и снесли вниз чемоданы. Выезд намечался на утро, но пришла телеграмма, что в Гамбурге якобы бастуют и ехать нельзя. И сейчас еще все сидят здесь. Я уже довольно много беседовала с господином городским советником Рабновом, который сейчас находится здесь. Каждый раз я чувствую себя как на экзамене: такие хитрые вопросы он задает. Господин Рабнов говорит, что всегда считал моего отца «пацимистом». Кажется, он употребил именно это слово; смысл его – за мир.

Дорогая мамочка, соберись с силами – начинаю теперь исповедоваться: мой передник разодран так, что заштопать невозможно. У Ревы платье совсем расползлось, держится на ниточках».

Особенность моих юных лет заключалась в противоречии между большой виллой на Шлахтензее, в которой мы жили, и нашим сравнительно скромным жизненным уровнем. Научная деятельность отца служила интересам рабочего класса. Имя отца – Рене Роберт Кучински, его профессия – экономист. Для столь большой семьи заработки отца были не очень велики. Ситуация еще более обострялась инфляцией, характерной для тех лет. Так мы и жили, довольные всем, но значительно скромнее, чем это можно было бы предположить, глядя на большой дом, приобретенный некогда состоятельным дедом. Со свойственной детям беззаботностью мы частенько подшучивали над бережливостью матери.


А вот письмо, написанное летом 1923 года. Я закончила школу-десятилетку (лицей), мне было 16 лет, и я достаточно хорошо знала, что такое «пацимист». Началась инфляция. Путешествуя в период школьных каникул, я отправила домой открытку:


11 июля 1923 года

«…Цены здесь такие, что волосы встают дыбом. Мне пришлось одолжить 5 тысяч марок. К счастью, хлеб мы получили по карточкам. Не посылай только шляпу. Если хочешь что-либо послать, то тогда колбасу. Здесь она стоит 15 тысяч марок за четверть фунта. Если будешь что-либо посылать, то тогда по возможности и сахар. Можно обойтись и без него, но очень хочется…».


В августе 1923 года родители уехали. Я писала им из дома:

«Дорогой отец, последнее мое письмо к тебе для меня самое дорогое, поскольку после него вы уже вернетесь домой. Сегодня царит большое возбуждение, вызванное скачком доллара до трех миллионов[1]. Мы ходили за покупками до и после обеда. Многообещающее событие для тебя: «Целендорфер анцейгер» опубликовал первый раздел передовицы «Статистика – это будущее Германии».

Мамочка, у нас нет ни грамма сахара. Это ужасно. Вряд ли он появится и ко дню рождения отца. О муке: шесть талонов я, правда, нашла, но давно их уже использовала: дети так много едят».


Дети – это мои младшие братья и сестры и мой брат Юрген, который старше меня на 2,5 года.

В 1924 году я стала ученицей в книжном магазине юридической и общественно-политической литературы Р. Л. Прагера по адресу: Берлин, Норд-Вест, Миттельштрассе.

Два года я читала главным образом прогрессивную литературу, видела и понимала богатство немногих и бедность большинства, нищенствующих безработных на уличных перекрестках, думала о несправедливости этого мира и о том, как ее можно устранить. Более ярким стал контраст между моим домом и положением ученицы. Я наблюдала страх взрослых людей перед угрозой увольнения, который охватывал их в конце каждого месяца. Первой жертвой стала моя подруга Марта. Учеником в магазине работал также Хейнц Альтман, член Коммунистического союза молодежи Германии. Он подтолкнул меня к решению вступить в КСМГ.

Ниже письмо, написанное во время отпуска, когда я работала ученицей в книжном магазине.


Август 1925 года

«…Я прекрасно чувствую себя в горах. Здесь так чудесно, что даже не задумываешься об окружающей тебя красоте. Девятичасовой рабочий день у Прагера – все это позади. Работа и Берлин здесь просто забыты. Мамочка, вчера получила твою открытку. Прошу тебя, забудь об экономии и не наклеивай больше марки ледникового периода истории: теперь здесь другие письмоносцы, чем в те времена, и мне приходится на почте платить штраф.

Юрген мог бы также написать письмо в промежутках между своим «Марксом»[2]. Я получаю очень много писем. Даже контролер билетов вокзала Целендорф-Вест – и тот прислал мне открытку.

Дорогой Юрген, читать одного Маркса скучно, тяжело и непонятно. Я сейчас читаю Витфогеля «История буржуазного общества». Это я понимаю лучше».


Письмо из Шлахтензее родителям, 9 сентября 1925 года

«Дорогие родители, из ваших скудных сообщений почерпнешь немного. К тому же в вашей маленькой открытке чуть ли не половину невозможно прочитать. В воскресенье был Международный день молодежи. Собралось десять тысяч молодых людей – здорово! Когда вы вернетесь?

Отдыхайте подольше. Здесь без вас, я ручаюсь, еще несколько недель все будет в полном порядке. Вскоре в Россию поедет делегация рабочей молодежи. Так что не удивляйтесь, если получите от меня следующую открытку из Советского Союза. К сожалению, о моей кандидатуре речь не идет.

В Коммунистическом союзе молодежи уйма дел. Сразу же после этого письма я сажусь за реферат, с которым выступаю завтра. Тема – «Профсоюзы и работа с молодежью». 75 процентов всей нашей работы должна ныне составлять работа в профсоюзах».


Отпуск на втором году обучения я проводила в Аренсхоопе.


3 августа 1926 года

«Всем! Здесь чудесно. Я живу у одной старушки, снимаю комнату без питания, но с постельным бельем. Это обходится 15 марок в неделю… Напротив меня живет еще один отдыхающий. Чтобы не было недоразумений с единственным ключом от входной двери дома, я пробираюсь в свою комнату через окно.

Тетя Алиса[3] очень мила со мной, но наряды ее ужасны. На ее выходном платье сзади 24 пуговицы, которые мне постоянно приходится застегивать. Здешняя публика: примерно пятьдесят отдыхающих, половина – читатели местной бульварной прессы[4] и шестеро – газеты «Фоссише цейтунг»[5] – органа буржуазно-демократических кругов, предназначенного для сельского населения».


В последующие годы отец ежегодно проводил по шесть месяцев в США, где занимался исследованием американского финансового капитала. Поскольку мать уезжала с отцом, одна наша знакомая взяла на себя заботы о доме, и в те месяцы я стала «главой семьи». Когда мой брат Юрген в 1926 году уехал учиться в США, поток писем в Америку возрос.


Шлахтензее, сентябрь 1926 года

«Дорогая мамочка! Это мое первое письмо в Америку. Могу только верить, что твоему материнскому сердцу интересны и те мелочи, которые произошли двенадцать дней тому назад. Собственно, все идет нормально. Для тебя это должно стать доказательством того, что и без тебя все в доме идет своим чередом. Рени[6] становится все более комичной. Глядя на нее, все улыбаются. Скажи отцу и Юргену, что вчера во Дворце спорта был митинг протеста против сделки с Гогенцоллернами. Две тысячи участников. Тысячи не попали. Выступал Ледебур[7], говорил так, что было слышно в самых дальних рядах. После него выступали Тельман, Фридлендер от Социалистического союза врачей, Вильгельм Пик, Анна Шульце, член делегации Социал-демократической партии Германии, выезжавшей в Россию. Если бы отец был здесь, он бы наверняка тоже выступил. Впечатление огромное».


Отец был председателем Комитета по конфискации собственности князей, который в июне 1926 года организовывал и направлял кампанию народного плебисцита против выплаты компенсации князьям.

В мае я стала членом коммунистической партии. Весной этого года КПГ проводила огромную работу по организации народного плебисцита. После того как я за один месяц 24 вечера была в разъездах, мать попросила отца серьезно поговорить со мной. Когда он начал упрекать меня за то, что я вечерами не бываю дома, я сказала: «Папа, это все ради твоего плебисцита». Мы взглянули друг на друга и рассмеялись.


Сентябрь 1926 года

«Дорогая мамочка, Рени в центре внимания всего дома. Ты, как мать, много теряешь, не имея возможности видеть, какими восхитительными и совершенно иными стали ваши дети. С той поры, как ты уехала, дети ведут себя очень хорошо.

Так хорошо быть с малышами, что, если бы не партийные дела, я бы с удовольствием оставалась дома. Малыши меня любят, обижаются, когда я долго отсутствую.

Мы все надеемся, что мама перестанет наконец утомлять себя заботой о доме: когда запасаться углем, какие средства использовать для уборки комнат, как поддерживать отношения с родственниками и т. д.».


Шлахтензее, 20 сентября 1926 года

«Дорогой Юрген! Очень много работы. Готовимся к 7 Ноября. Разучиваем с товарищами из Целендорфа хоровую декламацию. В воскресенье состоялась массовая демонстрация и собрание по случаю 25-летия со дня создания профсоюзного интернационала – Амстердамского.

«Коллеги» из СДПГ довели меня до бешенства, когда появился один из профсоюзных функционеров с намерением вырвать плакат, который мы несли в своей колонне. Несмотря на всеобщий протест, он схватил его и растоптал. На плакате было написано: «Вступайте в профсоюзы, поднимайтесь на классовую борьбу». Для господ это звучало слишком радикально. И по другим вопросам их позиция просто невероятная. Если у нас в партии выступает молодой коммунист и говорит дельные вещи, то к его высказываниям относятся точно так же, как и к словам ветеранов. В профсоюзах такого сразу обрывают на полуслове, причем звучит это так: «Мы уже столько лет в профсоюзе, сколько тебе от роду, так что же ты хочешь?». Глупо писать тебе о подобных мелочах в Америку, но я очень всем этим поглощена. О чем я должна писать, как не о том, что меня занимает?».


Юргену, сентябрь 1926 года

«Вчера был твой друг из банка[8]. В половине десятого вечера он пришел, а в двенадцать ушел с решением вступить в Коммунистический союз молодежи. 21 сентября он впервые пойдет вместе со мной… Когда мы заговорили о рабочем движении, то я похвалила деятельность Организации друзей природы, но в заключение сказала: «Мне думается, что если сознаешь необходимость классовой борьбы и революции, то надо вступать в организацию, которая непосредственно ведет классовую борьбу, идет кратчайшим путем к революции». Я откровенно рассказала ему о недостатках КСМГ, постаралась выбить из него свойственный ему идеализм, снабдила его грудой материалов. Не знаю, найдет ли он себя?».


Юргену, октябрь 1926 года

«…Твое письмо пришло в хороший час – это означает, что оно пришло в плохой час и очень меня обрадовало. По пути домой до Штеглица со мной был Рольф[9]. Мы говорили о России, пролетарской революции и т. д. Когда он высказывался в том плане, что рабочие неспособны что-либо создать, то есть когда вообще подвергал сомнению социализм, то меня это волновало и я возражала ему. Очень трудно вести дискуссию, так как все его взгляды определяются эмоциями и лишены малейшего научного фундамента по такому вопросу, как коммунизм. Для него это лишь различие во взглядах, как это бывает при оценке той или иной книги или картины. Для меня же речь идет о самом важном, о мировоззрении. В такие минуты он мне чужой. При прощании мы даже не пожали друг другу руку. Я была столь ошарашена, что забыла сойти в Целендорфе и в полночь прошлась по чудесной дороге вокруг озера Шлахтензее. Ночная погода была великолепной, и я успокоилась. Дома я застала твое письмо. Затем я обложилась произведениями Сталина – все, что у меня было, – и выписала ясные и четкие цитаты о диктатуре пролетариата и социализме. Это заняло много страниц. Сегодня я их отдала Рольфу».


29 октября 1926 года

«Дорогой Юрген! Недавно мы были в Государственной опере. Смотрели «Разбойников», режиссер – Пискатор. Нечто совершенно новое. От Шиллера осталось не так уж много. Гениальная режиссура. Рольф также был восхищен. Оппозиция в партии, в России, Троцкий и т. д., кажется, окончательно подавлена. Наши депутаты в рейхстаге вели себя хорошо при обсуждении вопроса о компенсации собственности Гогенцоллернов.

Комитет Кучинского не пошевелил и пальцем, если не считать глупого письма. Социал-демократы – это просто… Извини, но трудно скрыть яростный гнев.

Празднование 7 Ноября в Целендорфе в этом году пройдет очень хорошо, жаль, что ты на нем не будешь. На следующей неделе вышлю тебе брошюру «Проблемы пролетарской диктатуры». По теме этой брошюры во всех берлинских округах, даже в Целендорфе, будут организованы занятия».


5 ноября 1926 года

«Дорогая мама. Вчера пришло ваше письмо. Спасибо за него, несмотря ни на что, дела у вас идут блестяще. Это видно из письма. Здесь у нас все отлично. Если бы ты видела, какой цветущий и здоровый вид у твоих малышей, то все бы твои заботы исчезли. Не удивляйся, что в этом письме о них так мало упоминается. Я слишком переполнена приближающимся 7 Ноября. В Линденпарке состоится митинг памяти героев русской революции. Будет много народу. Красные плакаты трепещут на домах Целендорфа. Помимо изучения пьесы, я еще участвую в самодеятельности: играю русскую крестьянку. Играю руководительницу международного конгресса, проходящего в России. Дирижирую передвижным хором. Играю в массовых сценах. Всего нас 40 человек актеров. Каково-то мне, слабой девушке, навести порядок. Однако благодаря нашему энтузиазму это не так-то и сложно – все до предела захвачены своими ролями».


Шлахтензее, 9 ноября, день «славной» германской революции:

«Празднование 7 Ноября вылилось в сплошной успех. Линденпарк, самый большой зал в Целендорфе, был переполнен. Наши играли превосходно. В Целендорфе-Митте ко мне на улицах подходили незнакомые люди и жали руку – так все было прекрасно. Художник Ф. был также здесь. Он подарил мне очень красивую картину в красках, надписав: «Мужественной девушке».

И еще: Бригитте[10], Пчелке и мне необходимы новые зимние пальто. Мы, правда, сшили Пчелке пальто из материала, который ты видела, но для Бригитты его не хватило, так как он очень сел, поскольку материал очень старый и расползается по всем швам. Так что подскажи, сколько можно истратить на зимнее пальто. Мои письма Юргену я должна направлять непосредственно ему самому, чтобы не ранить как-либо свои и его чувства.

Я не представляю себе, что делает отец в «Коунсиле». Если эта работа сводится к поглощению устриц и контакт там с владельцами трестов, то мне больше по душе его деятельность периода борьбы за народный плебисцит в Германии».


15 ноября 1926 года

«Дорогой Юрген!.. Завтра последнее занятие на партийных курсах, на которых я обучалась. Факты я усвоила уже после прочтения книг. Однако мне многое дала сама форма организации работы подобного курса. Сейчас я регулярно бываю в Молодежной коммунистической организации Штеглица. Здесь в партии ничего особенного не делается. Чем больше нужда, тем ближе родня. Иными словами, твой доллар подоспел кстати. Он дал мне возможность дважды сходить в кино с одним безработным товарищем. Смотрели русские фильмы «Сын гор» и «Черное воскресенье 1905 года». Оба фильма хорошие, но с «Потемкиным»[11] сравнить нельзя. Далее, была на празднике Союза красных фронтовиков, танцевала с восьми вечера до трех часов утра. Ни одного танца не пропустила. Веселилась невероятно. Приобрела книгу художника Мазереля, в которой 165 иллюстраций, она вышла в народном издании и весьма дешева.

Почему вы настраиваете маму против нас? Я разделяю твое мнение о ней как о чудесной женщине, которую можно любить независимо от того, что она наша мать. Однако прошло то замечательное время свободы, когда я в половине двенадцатого ночи уходила от Рольфа и, счастливая, садилась в автобус. К тому же без отца мать всего лишь «полчеловека».

Недавно один из друзей Дегенхардта написал письмо, в котором просит разъяснить, что такое коммунизм. Дегенхардт рассказал ему обо мне. Как-то вечером мы встретились. Он купит ряд книг, которые я назвала. При этом мы съели три молочные шоколадки «Корос». Рольф подарил мне плитку шоколада. Но он ее не покупал. Такие глупости мы не делаем. Но если ему кто-либо что-то дарит, то он всегда делится со мной.

Рольф вступил в организацию «Красная помощь». Само собой разумеется, что он был бы рад любой победе КПГ, что он готов поддерживать нашу партию делами, деньгами, покупкой партийных марок и т. д. Более чем иные товарищи он следит за тем, чтобы я повсюду бывала. Что-то из-за него не доделать – он, как и я, считает это невозможным. Быть со мной – коммунисткой – для него многое значит. Итак, здесь проблем и препятствий нет. Для меня, коль скоро мы будем жить вместе, его вступление в партию лишь вопрос времени, правда, это может случиться не раньше, чем через два года.

Вышла книга Сталина «Вопросы ленинизма». Должно быть, очень важная книга, к сожалению, стоит она 4 марки 30 пфеннигов. Может, мне следует послать ее тебе на рождество?.. Мне, несчастной идиотке, потребовалось три часа, чтобы прочитать двадцать страниц «Вопросов ленинизма». К тому же шесть записок с вопросами заложены мной в эти страницы».


Юргену, 9 декабря 1926 года

«На полу куча незаштопанных чулок, на столе АИЦ[12] и начатая книга Полгара «Небесный оркестр». Рядом – портфель с материалами для подготовки к вечеру памяти Люксембург – Либкнехта – Ленина, который состоится в середине января. За это я возьмусь после того, как закончу письмо. Я теперь возглавляю агитпроп партийной организации 10-го района. Предстоит организовывать массовое мероприятие, но не так, как мы это делаем 7 Ноября, а вечер на более широкой общественной основе. Это позволит установить более глубокие контакты с сочувствующими».


17 января 1927 года

«Дорогой Юрген, в последние дни многое произошло. Костюмированный праздник под девизом «Прочь от грязи и хлама». Мне было очень весело. Мой костюм: ярко-красные, блестящие, тесно облегающие брючки, узкий китель, стоячий воротник. Кое-кто утверждает, что я поцеловала 20 парней, но если не считать Рольфа, то таковых наберется не больше 19.

Утром, в половине седьмого, в воскресенье, я была дома. Через два часа я уже выехала в Берлин на курсы, организованные партией при прусском ландтаге. Это центральные курсы, работают они каждое второе воскресенье с 9 утра до 4 часов дня. Потрясающе! Видишь ли, мне повезло, что я работаю в таком маленьком районе, как Целендорф. Где бы что ни происходило, посылают меня. Из каждого района на этих курсах обучается только по одному человеку. В Штеглице, втором по величине районе, более двухсот коммунистов. Там бы меня наверняка не послали. Прилагаю твою членскую книжку «Красной помощи». Ты наверняка сможешь выплачивать взносы в Вашингтоне. Герда Дегенхардта я вижу примерно раз в месяц».


2 апреля 1927 года

«Итак, дорогой брат Юрген, о моей работе у Ульштейна ты уже узнал. Сегодня второй день моей работы в отделе журналов и архиве отдела пропаганды. Адрес: Кохштрассе, 24, 4-й этаж.

Я очень рада новой партийной работе, которая мне предстоит в здешней первичной организации. Ты пишешь, что будешь издавать книгу, которую наверняка с интересом будут читать рабочие. Мне было трудно понять статью. Тем же, кто разбирается в экономике хуже меня, будет еще труднее. Пиши проще, короткими фразами. Тебе не следует упрощать свои идеи, но в то же время надо стремиться к простоте изложения, с тем чтобы каждый мог понять. Подчас текст лишь усложняется, когда его для большей убедительности повторяют в двух-трех фразах, меняя лишь форму и структуру фразы.

Не удивляйся моим придиркам. Во-первых, я по сравнению с тобой лишь жалкий любитель, и, во-вторых, видимо, не следует подчеркивать, что я первая всегда восхищаюсь твоим талантом и считаю тебя человеком особенным».


13 мая 1927 года

«Дорогой брат, благодарю за подарок ко дню рождения. Надеюсь использовать его сообразно с твоим вкусом: куплю себе купальный костюм, поскольку ты, как обыватель, не признаешь купания в голом виде. В воскресенье во Дворце спорта состоялся митинг организации «Красная помощь». Надо пополнить мой запас бумаги для писем, дабы не грабить фирму «Ульштейн», к тому же в рабочее время. И книги, книги и еще раз книги.

…В политическом плане я на всех этих мероприятиях не очень перегружена, тем не менее достаточно активна. 14 дней назад через издательство «Ульштейн» в «Роте фане» был опубликован мой комментарий, 1200 экземпляров которого раздавались затем бесплатно у подъездов и имели некоторый успех.

Странное это чувство – знать, что послезавтра тебе исполнится 20 лет».


Юргену, 26 августа 1927 года

«Теперь о самом радостном событии последнего времени. Отец наверняка уже упоминал о библиотеке, купленной у Артура Холлитчера[13]. Чудо – скажу я тебе! Почти все вещи издательства «Шмиде», например серия «Отщепенцы общества». Многие вещи издательства Фишера. Примерно пять томов Вассермана, пять томов Томаса Манна, весь Фонтане – десять томов. Произведения Ларисы Рейснер, Шоу, Эптон Синклер, Голсуорси. Все тома протоколов Коммунистического Интернационала. Много номеров «Нойе рундшау» – пока я их еще не разобрала.

Библиотека внизу полностью заполнена. Мама была вне себя от этой покупки книг и полагает, что после таких расходов нам придется жить впроголодь».


Юргену, сентябрь 1927 года

«Вчера была первая репетиция к празднованию в Целендорфе. 7 Ноября – 10-летие Советской России. Два месяца работы с целендорфскими товарищами принесут мне много радости. Обычно же я работаю здесь, в Берлине, в первичной парторганизации. Все свободные вечера я провожу на озере. Мне думается, что я могу жить в самых скромных жилищных условиях, но без природы обойтись не могу. Лучше ежедневно часами добираться до города, до этого нагромождения домов, давиться, мучиться от жары в автобусе и электричке, добираться затем в темноте и одиночестве домой, но затем иметь хотя бы полчаса, чтобы выбраться на природу…»

Отец возглавил делегацию на празднование 10-летия русской революции. Членами этой делегации были Иоганнес Бехер и Кетэ Кольвиц.


Юргену, 20 ноября 1927 года

«…Отец вернулся из России. Его приезд вызвал много радости. Рано утром мы с матерью встретили его на вокзале. Надо было видеть, как они встретились! Пожалуй, в этот момент окружающие за десять миль могли почувствовать, как любят они друг друга. Причем внешне все выглядело обычно, только описать это невозможно.

Самым важным для меня была первая фраза, сказанная отцом: «Раньше я никогда не понимал, почему Англия хочет войны с Россией. Теперь я это понимаю и нахожу позицию Англии оправданной: ни одно капиталистическое государство не может видеть, как расцветает и из года в год добивается новых успехов страна не капиталистическая, а коммунистическая». Я почти ревела от радости. Как было бы ужасно, если бы отец не признал все то, что происходит в России!».


В 1928 году моя политическая деятельность стала известна братьям Ульштейн. Кажется, это был Герман Ульштейн, который в беседе со мной заявил, что я должна уволиться, поскольку на демократическом предприятии коммунисты лишены возможности продвижения по службе. Мне были известны некоторые сотрудники, члены национал-социалистской партии, которые могли «продвигаться по службе». Итак, я оказалась без работы. Отец предложил мне поехать в США. Я проработала несколько лет в одном книжном магазине в Нью-Йорке. В это же время Рольф закончил учиться на архитектора. Я возвратилась домой, и в 1929 году мы поженились. Работу я найти не могла.

Незадолго до этого Юрген женился на Маргарите – молодой эльзаске, к которой мы все очень хорошо относились. Она была настоящая ученая – скромная, умная и образованная. Письмо, написанное мной Юргену и Маргарите в мае 1930 года из Берлина, говорит о том, что я совсем не представляла, какие коренные изменения наступят в моей жизни через несколько недель. Я поздравила их обоих с переводом на русский язык книги, которую они вместе написали («Фабричные рабочие в экономике Америки»). В письме я просила узнать, какие издания биографии Маркса имеются в Америке, и упоминала о том, что намереваюсь прочесть «Историю социализма» Веера.

Сделать это я уже не смогла.