Вы здесь

Слишком близко. Глава 4 (Аманда Рейнольдс, 2017)

Глава 4

Два дня после падения

На его лицо падает тень. Я тянусь к нему, пытаюсь снова обнять… Он обнажен. Слабый свет подчеркивает силуэт в полумраке. Я глажу пальцами гладкую кожу на спине, впитываю его тепло. Он касается меня, и я кричу, сгорая от желания. Я хочу увидеть его лицо, понять, кто это. Даже несмотря на спящего рядом Роба я не хочу покидать этого мужчину, боюсь его потерять. Он притягивает меня к себе, мы оба как будто наэлектризованы. Я чувствую, что делаю нечто недозволенное, даже запрещенное. И опасное. Это не муж. Что за видение преследует меня – реальное прошлое или фантазия?

– Джо, ты не спишь? – Надо мной возникает лицо Роба. – Принести таблетки?

– Нет-нет, все хорошо. Спи дальше.

Я резко сажусь в подушках, забыв о больном запястье, и делаю глубокий вдох, чтобы сдержать стон. Роб лежит на боку с закрытыми глазами. Его голова темнеет на белой подушке. В ее глубинах прячется все, что мне нужно. Вот бы вскрыть ее, как кокосовый орех, вычерпать ложкой все необходимое, выбросить остатки… Фу, до чего неэстетично! Как все-таки странно работает мозг: столько спутанных и обрывочных мыслей. А видения? Я жена и мать, верная, моногамная… ведь правда? Роб снова уснул. Я вылезаю из кровати и тихо закрываю за собой дверь.

На лестничной клетке темно, путь освещает только полоска лунного света из дальнего окна. Это единственное окно, на которое мы решили не ставить жалюзи; из него открывается грандиозный вид на долину, зеленые склоны и темные холмы. Смотришь и чувствуешь себя последним человеком на Земле. Правда, в столь ранний час идея глобального одиночества кажется немного пугающей, как и любая мелочь, когда все вокруг спят. Я прохожу мимо маленькой спальни, нащупываю на стене выключатель и вхожу в комнату, которую по-прежнему воспринимаю как комнату дочери. Двуспальная кровать стоит посредине, а не в углу, как раньше, постель не в цветочек, а приглушенно-зеленого цвета, с россыпью подушек в серых наволочках, в тон свежевыкрашенным стенам. Стола, фото и плакатов на стенах тоже нет; на потолке новая люстра. В шкафу, где раньше хранились Сашины зимние вещи, теперь пусто.

В ту ночь, когда мы отвезли Фина в университет, я тоже проснулась рано. Помню, как пошла в его комнату в темноте. Роб наработался за день – разгружал и загружал вещи, возил нас туда и обратно – и после секса уснул мертвым сном. Мысль о том, как мы были близки и как нежны друг с другом, которую я раньше принимала как должное, теперь для меня неожиданна. Впрочем, об этом потом. В ту ночь я таращилась на прямоугольные цифры на электронном будильнике Роба и не могла уснуть. При мысли, что Фин там совсем один, мне становилось дурно. В ответ на мои бесконечные сообщения он прислал эсэмэску из одной буквы: «К». Я невольно улыбаюсь, хотя в целом тот период был довольно мрачным. Наверное, радуюсь, что заполучила новый кусочек «пазла», пусть даже несколько часов – мизер на фоне целого года. Я выключаю свет и ухожу. Пульсация в голове нарастает; пора пить очередную таблетку.

В кухне так же пустынно, как и наверху. Я приподнимаю жалюзи, чтобы взять с подоконника флакон с лекарством. За окном чернота; только когда глаза привыкают, видно темные очертания деревьев вдоль подъездной аллеи. Ветки не колышутся: ветер немного утих, дождь прекратился. Вдалеке в первых рассветных лучах просвечивают вершины холмов.

Я щелкаю выключателями и тут же зажмуриваюсь: точечные светильники над кухонным островком слепят глаза. Наливаю ледяной воды из кулера в холодильнике, принимаю две таблетки и вновь наполняю стакан. Мою жажду невозможно утолить, после больницы меня преследует ощущение сухости и запах антисептика на коже. Второй стакан я выпиваю более размеренно, разглядывая дверцу холодильника: всевозможные фотографии и открытки, прикрепленные магнитами. Я начала коллекционировать магниты, когда мы переехали. Огромный холодильник в американском стиле угнетал своей монументальностью, и яркие разноцветные пятна хоть как-то разбавляли жесткие линии. А может, дело не только в холодильнике. Весь бывший амбар состоял из прямых углов и больших пустых пространств, и холодильник стал для меня символом сурового дизайна. Переезд подействовал на всех: ради бывшего амбара на вершине холма мы оставили уютный дом с участком, порвали связи с соседями. Обставляя дом, Роб реализовал свою страсть к минимализму и четким линиям. Диваны из итальянской кожи, столики из дымчатого стекла, темно-серые жалюзи вместо гардин совершенно не вязались с моим представлением о семейном очаге, но Робу удалось меня убедить. Его четкие аргументы всегда брали верх над моими невнятными попытками возразить. Однако именно аляповатые дешевые магнитики я отстояла и в каждой поездке пополняла коллекцию. Я касаюсь их пальцами: яблоко из Нью-Йорка, дельфин с глянцевым знаком «Флорида», падающая Пизанская башня, раскрашенная во все цвета радуги. К счастью, каждый магнитик и каждое фото или открытку, которое он придерживает, я без труда узнаю. Дети на фото намного младше, их лица куда более искренние и доверчивые. Самодельные открытки ко дню рождения и на День матери, подписанные корявым детским почерком много лет назад. Радикально новых воспоминаний они не будят и все же радуют, как старые знакомые.

– Джо? У тебя все нормально? – Роб кладет руку мне на спину. Горячая ладонь обжигает обнаженную кожу между бретелями ночной рубашки, и я резко оборачиваюсь. Он в одних трусах; лицо помятое и заспанное.

– Ты меня напугал. Я же сказала: спи дальше.

Обойдя Роба, я прислоняюсь к кухонному островку. Усталость и головная боль возвращаются с удвоенной силой.

– Помнишь? – Он показывает на магниты. – Я имею в виду поездки.

Роб теребит дельфина крупными пальцами и случайно отрывает от холодильника. Магнит падает, и только быстрая реакция моего мужа спасает его от неминуемой встречи с каменным полом.

Роб выпрямляется, и я забираю дельфина, невольно отдергивая руку при прикосновении и едва не роняя магнит снова. Затем кое-как леплю на боковую стенку холодильника: левой рукой неудобно.

– Разумеется, помню, – отвечаю я, снова проводя пальцами по своей коллекции. Флорида, Италия, Нью-Йорк. И тут я натыкаюсь на незнакомый магнит. – Кроме этого.

На магните изображен песчаный берег океана и пальмы. Роб наклоняется, касаясь моего плеча своим, и указывает на чуть заметную надпись. Я подхожу ближе, чтобы разобрать мелкие буквы без очков, а заодно увеличить дистанцию.

– Доминиканская Республика? – переспрашиваю я. – Видимо, это туда мы ездили в отпуск, о котором ты рассказывал?

– А ты не помнишь? – Теперь он уперся подбородком мне в плечо.

– Мне больно! – Я дергаю плечом. – Нет, Роб, я не помню! Сколько можно спрашивать одно и то же?!

Освободившись, я ковыляю к кухонному островку, вытаскиваю барный стул и пытаюсь на него залезть. Руки дрожат, и Роб бросается мне на помощь. На этот раз я не сопротивляюсь: самой мне туда не забраться. Усевшись, я кладу голову на прохладную гранитную столешницу и горько плачу, пока Роб не просит меня прекратить.

– Не могу! Мне страшно, ты не понимаешь?

Я поднимаю голову, ожидая, что Роб разозлится, но его взгляд исполнен жалости.

– Не бойся! Я расскажу тебе все, что нужно. Больно видеть, как ты страдаешь. – Он идет в другой конец нашей просторной кухни, мимо обеденного стола, берет с подоконника фото в рамке и ставит передо мной. – Вот, надеюсь, поможет. – Он ставит фото передо мной.

В серебряной рамке два кадра один над другим. Верхний напоминает вид на магнитике: пляж, пальмы и море. Ниже фотография нас с Робом. Снято с близкого расстояния, скорее всего на телефон. «Селфи», как сказали бы дети. Мы оба улыбаемся, прижавшись друг к другу на фоне золотисто-розового заката.

– На террасе после ужина. У нас был прекрасный вечер, – улыбается Роб. – Разве ты не… – Осекшись, он извиняется.

Утерев глаза, я смотрю еще раз и качаю головой. Мы выглядим счастливыми, но другие фото не вставляют в рамки. Может, так и было, а может, всего лишь поза для удачного кадра. Я снова задумываюсь о том, как изменилась после травмы. И заботливость Роба, и наше счастливое прошлое оставляют меня равнодушной.

Он берет фотографию в руки.

– Прекрасный был отпуск. Как второй медовый месяц.

– Да ну? – Мои слова звучат более резко, чем хотелось бы.

– Трудно поверить?

Роб относит рамку с фото на место и, вернувшись, выжидательно смотрит на меня. Влажные после сна волосы липнут ко лбу, на его обнаженный торс почему-то неловко смотреть. В наготе всегда есть какая-то уязвимость, никак не вяжущаяся со смутной угрозой, которой почему-то от него веет.

– Ладно, тебе надо поспать. Отдых очень важен.

Он помогает мне спуститься с высокого стула и ведет по коридору. Я изнемогаю от усталости и не сопротивляюсь. У подножия лестницы Роб оборачивается и подает мне руку, и в мозгу снова всплывает эта картина. Мы стоим на втором этаже, у лестницы. Он тянет ко мне руку, а я тороплюсь что-то сделать, пока он не смог помешать.

– Джо, ты идешь?

– Я сама, – отвечаю я, отодвигая его руку.


Октябрь прошлого года

– Тебе даже не пришло в голову посоветоваться? – Я включаю громкую связь и прислоняю телефон к банке из-под томатного соуса.

– Я думал, ты обрадуешься. – Судя по звуку, Роб включает поворотник. – Джо, это пять звезд. Частный остров у побережья Доминиканской Республики. Коктейли круглосуточно. И никого – только ты и я. Подумай, мы толком так и не отметили мой день рождения, а скоро уже твой. Давай позволим себе небольшое безумство!

Я помешиваю булькающий болоньезе и обдумываю услышанное. Плохо, что Роб не посоветовался, но еще хуже, что он меня совершенно не понимает. Он довольно быстро принял тот факт, что дети теперь живут отдельно от нас, а значит, и я должна привыкнуть. А я не готова лететь за тысячи миль без детей, особенно без Фина. Еще рано.

– Не знаю… – Похоже, можно будет заморозить минимум две порции спагетти. Моя привычка готовить вдвое больше нужного неискоренима. – Давай обсудим позже.

– Особо нечего обсуждать – я уже все заказал. – Голос Роба перекрывает громкий звук его клаксона. – Учись водить, идиот!

– А отменить нельзя? – Я отодвигаю телефон подальше от плиты и добавляю в соус соль и щепотку сахара.

– Сколько можно тормозить?! – Из трубки доносится приглушенное ругательство. – Думаю, нет. Да я и не хочу. Джо, ты тут?

– Да, извини. Просто это так неожиданно. Получается, на мой день рождения мы будем в отъезде?

– Нет, мы возвращаемся незадолго до него. Вылет четырнадцатого, нам надо еще сделать пару прививок и запастись лекарствами от малярии. Можешь завтра позвонить в поликлинику и записаться на следующую неделю?

Я откладываю деревянную ложку, беру телефон и, выключив громкую связь, говорю Робу, что идея прекрасная, и я ценю его широкий жест, но…

– Но что?

– Ты мог посоветоваться со мной.

– Это же сюрприз! Ты сама говорила, что нам нужно разнообразие. Что нужно развеяться и куда-нибудь съездить.

Формально он прав, но я говорила об этом в теории, как о плане на будущее, с бокалом вина на уютном диване, и не имела в виду, что нужно сорваться прямо сейчас. Я зачерпываю ложкой соус и пробую на язык, едва не роняя телефон в кастрюлю. Пульс тут же немного учащается.

– Поговорим, когда я приеду, ладно? – Роб сбрасывает звонок.

Я кладу на стол телефон, затем ложку. В голове вертятся слова Роба. Разумеется, он прав, нам следует проводить больше времени друг с другом и привыкать к новому статусу. Мы подготовили детей ко взрослой жизни, обеспечили приличный старт, а теперь пора уделить время себе. Уехать всего на неделю – вполне здравая идея. Мне следовало бы обрадоваться. Роб так старался, а я испортила сюрприз своими сомнениями… Я хватаюсь за телефон, чтобы позвонить ему, но останавливаюсь. Роб в дороге, в час пик вести машину непросто, да и связь прерывается. Действительно лучше поговорить, когда он приедет.

Я оставляю соус томиться еще на час, чтобы мясо стало нежнее, а вкус – выразительнее. «Болоньезе» – любимое блюдо дочери и сына, муж к нему равнодушен; ничего, поест, никуда не денется. Затем спускаюсь в комнату на нижнем этаже и сажусь за стеклянный столик – его купили для нового кабинета, но он не вписался по размерам. Роб огорчился, а я была рада заполучить столик: с ним я ощущаю эту комнату своей территорией. Тут приятно сидеть за ноутбуком у окна, с видом на задний двор и садик. Пожалуй, это мое любимое место во всем доме – уютное и не такое помпезное. Мы собирались передать его детям в пользование, чтобы им было куда приглашать друзей. Приманка не сработала, хотя я еще надеюсь, что Фин поживет у нас год-другой после университета. Я открываю ноутбук и набираю в строке поиска «Доминиканская Республика – пять звезд», рассеянно наблюдая за малиновкой в саду. Надо бы опустить жалюзи, однако непонятная апатия приковывает меня к стулу, и я продолжаю смотреть в окно.

Сайт отеля довольно легко найти – он единственный расположен на частном острове. Пять звезд, как Роб и обещал. Фантастические отзывы. Судя по фотографиям, настоящий рай. И всего на семь дней. Что может случиться за одну неделю? Чем настойчивее я себя уговариваю, тем явственнее проступает страх оказаться за тысячи миль от детей. Да, формально они уже не дети, но и взрослыми их не назовешь. Саша то и дело просит помощи – в основном когда в ее каморке что-то ломается, а Фин даже еще толком не съехал, пишет нерегулярно и очень коротко. Вдруг он в депрессии? Или принимает наркотики? Роб говорит, что он просто «не нашел свой круг общения». С одной стороны, я согласна, с другой – Фин всегда был одиночкой и затворником. Ему свойственно замыкаться в себе при любых неприятностях.

Одолеваемая сомнениями, я поднимаюсь в кухню помешать соус. Надо дождаться Роба: он найдет слова, чтобы я успокоилась. В конце концов, нелепо страдать от того, что тебя приглашают в пятизвездочный рай на частном острове. Я буквально слышу, как Саша бы фыркнула: «Что, мам, опять жемчуг мелкий?»