Вы здесь

След лисицы на камнях. Глава 3 (Е. И. Михалкова, 2018)

Глава 3

* * *

Бабкин ехал быстро, надеясь успеть до темноты, но на МКАДе застрял в пробке и провел в ней три бездарнейших часа, слушая радио. Едва он, уставший и измученный, переступил порог, к нему подбежала Маша, обняла, просияла, и навязчивый образ Татьяны Маркеловой растаял, сменившись удивлением: что за помутнение на него нашло?

Бабкин подхватил жену на руки и потащил в комнату, забыв об усталости.

– Что у вас там, в Камышовке? – спросила за ужином Маша. – Может, расскажешь?

– Скука смертная, – отмахнулся Сергей, твердо решив не пугать ее историей с покушением. – Даже говорить не хочу.

Обещанную Макаром «Лисью тропу» он не нашел на книжной полке и, подумав, осознал, что и искать не хочет. Вместо этого Бабкин озадачил жену вопросом, какие художники ей нравятся. Вынужден был долго рассматривать вместе с воодушевившейся Машей альбом репродукций Эгона Шиле, вызвавший в нем те же чувства, в которые ввергает неподготовленного человека посещение мясного цеха, – ужас и мучительное раскаяние в своем любопытстве. Затем пытался заглушить впечатление от Шиле импрессионистами, однако был пойман, усовещен и подвергнут знакомству с Гойей. Маша, окрыленная его интересом, заодно прочла красноречивую лекцию о «Снах разума». К концу ее рассказа Бабкин молился лишь о том, чтобы случайно не брякнуть имя еще какого-нибудь живописца.

Выбравшись из плена искусства, он на нетвердых ногах ушел в кухню и сел писать план на завтрашний день.


О Вере Бакшаевой было известно лишь то, что она закончила кулинарный техникум. Ее сестра наотрез отказалась что-либо сообщать детективам, и Сергею пришлось ехать по месту последней регистрации Веры и стучаться к соседям в надежде, что кто-нибудь из них осведомлен о ее работе.

Здесь ему повезло. Дом был старый, квартиранты менялись редко, и жильцы заинтересованно присматривались к новым людям. Сергею указали на гигантский термитник в соседнем квартале, забитый офисами.

– Где-то там она работала, – прошамкал старичок-сосед. – В судках еду таскала домой. Воняла тушеной капустой на весь подъезд!

Бабкин направился к высотке.

Термитник обслуживали пять заведений общественного питания. В третьей по счету столовой, носившей название «Березка» и обклеенной фотообоями, простодушно иллюстрирующими название, в ответ на его расспросы женщина на раздаче повернулась всем корпусом и крикнула басом в глубину кафельного рая с запахом котлет:

– Светка! Пронина! Тут до тебя мушшчина пришел!

Вышла широкоплечая Света в грязно-белой косынке.

– Здравствуйте, – сказал Сергей. – Я насчет Бакшаевой…

– Убили нашу Верку? – резко перебила женщина.

– Нет, – сказал Бабкин, внимательно глядя на нее. – Вернее, мы не знаем. Вот, ищем.

– Кать, я на пять минут, – бросила она.

Они просидели под неуютным светом люминесцентных ламп не меньше часа. Когда схлынула насытившаяся волна офисных работников, раздатчица молча поставила перед Бабкиным тарелку жидкого супа и компот.

– Хабалка она, – ласково говорила Света, вертя в руках бумажную салфетку. – Я б, может, сама ее убила, если б у Петьки руки прежде моего не дошли.

Они были знакомы с Бакшаевой больше десяти лет. «В буфете на Ленинградском зацепились языками. Я там всего пару месяцев продержалась, Верка и того меньше».

Из рассказа Светланы вырисовывался образ человека жадного, скандального и бесцеремонного. Вера занимала деньги и не возвращала. Брала по чуть-чуть: то сто рублей, то пятьдесят, но для нее, похоже, было делом чести присваивать их. На тех, кто отказывался ссужать ее, накидывалась с оскорблениями. Чужое внимание распаляло ее. Осуждают ли, стыдят ли – это Вере было безразлично; только бы смотрели.

– Дебоширка она – жуть! Чуть что не по ней, сразу орать и поддонами швыряться. Ну нету в человеке затычки! Все дерьмо льется наружу. Ее из-за этого и увольняли. Верка помыкается без работы – и новую ищет. Нравилось ей среди людей. А больше всего знаешь, от чего она тащилась? У нее нюх на чужие болячки. Почует кровяную ранку, и давай туда тыкать пальцем, ковырять… Человека от боли скрючивает, а она радуется как ребенок.

– Как же вы с ней дружили? – Бабкин отхлебнул остывший суп, чувствуя на себе взгляд раздатчицы.

Света усмехнулась:

– Верка – она веселая! Артистка! Для друзей наизнанку вывернется, морду расшибет, а сделает что надо. Пару лет назад я загремела в больничку по женской части, и так мне тошно там было, что хоть вешайся на простыне. Верка это прочухала. Объявила медсестрам, что будет лежать со мной. И что ты думаешь? Пустили ее! – Пронина восхищенно цокнула языком. – Она, моя милая, и бульончик мне носила, и развлекала меня, даже пела. Вся палата ждала, когда она появится. Одна тетка с соседней койки мне заявила: «Я от нее заряжаюсь жизнью!» Так и есть. Верка, считай, все время электричество вырабатывает.

Был такой случай: к нам в столовку взял привычку таскаться один вшивый гражданин. Противный, как начальник, когда премии лишит! Любил нашим девчонкам говорить сальности. Бросит пару слов, а ходишь потом, будто тебя в соплях искупали. И не выгнать его никак… Нам с клиентами не разрешают ругаться.

Одна из наших на раздаче даже плакала после него, самая молоденькая. Верка увидела, ноздри у нее раздулись: чисто лошадь, только копытом не бьет.

А тут, значит, является этот вонючий хрыч. Будний день, полный зал народу… А на раздаче Верка. И вдруг как заорет на всю столовку: «Иван Кузьмич, пойдемте жениться!» – полиэтиленовый пакет цепляет к колпаку на манер фаты и топает к нему. Бух-бух-бух! Весу в ней – под центнер. Глаза выпучила, губки вытянула… Цирк! Он аж подпрыгнул! Женщина, говорит, зачем вы хулиганите? Я вас не знаю! Верка в крик: как, ты же обещал на мне жениться, ласковые слова говорил, шептал, какой горячий у меня гуляш…

Бабкин невольно улыбнулся. Пронина кивнула:

– А мы-то как хохотали! Он стоит, поганка плешивая, а вокруг все смеются. И Верка такая важная, грудь колесом, а над рожей пакет болтается. Умора! Старый пердун и сбежал. Больше у нас не показывался.

– Расскажи про нее еще что-нибудь, – попросил Сергей.

– А это поможет тебе ее искать?

– Надеюсь.

Пронина сделалась серьезной.

– Мне еще вот что вспомнилось… Как-то мы с Верой ехали зимой в метро: после работы, с сумками, уставшие… Пуховики еще эти! И тут они входят. – Она поежилась. – То ли пятеро, то ли шестеро, здоровенные, как футболисты, и в татухах. Все под кайфом. У меня, знаешь, на такие дела глаз наметан: брата два года как похоронили, умер от передоза.

Ну, зашли на Маяковской. Топчутся. Чувствую, от них прям-таки бедой пахнет. Аж присела, молюсь про себя: только б живой из вагона выбраться! Дело вечером было, народу вокруг немного, вот они и высмотрели какого-то чурку. В углу торчал. Совсем мелкий, лет шестнадцать, может, семнадцать. Эти, значит, переглянулись, руки за пазухи сунули и пошли к нему. Понимаешь, зачем? Резать.

А Верку в этот день с самого утра злая муха укусила. Она сперва шефу надерзила, потом в «Пятерочку» зашла, тоже прооралась от души. Охранники ее заставляли сумку с мясом сдать в камеру хранения. Ха! Чтобы Верка отдала то, что попало в ее руки? В общем, была на взводе.

Она про этих пятерых тоже все поняла. Они двинулись с места, и вдруг Верка моя – пуховик нараспашку и в атаку! Ох, как она их крыла! Вы такие-сякие, чего вы тут задумали, рожи гнусные! Вы не мужики, а сосунки! И все такое… Прямо напирает на них, теснит! Ну а я чего… За ней семеню. В поручень вцепилась и думаю: пырнут ведь ее сейчас. Ткнут ножичком в печень, и конец Верке! Они отмороженные наглухо. Им все пофиг! А она до кнопки вызова диспетчера дотянулась, нажала и орет: «В нашем вагоне фашисты, вызывайте подкрепление, насилуют женщин и детей!» Тут как раз «Белорусская». Двери разъехались, эти пятеро попятились и вышли.

Верка потопталась, фыркнула… И не поймешь: то ли довольна, то ли нет. Я от страха вся мокрая как мышь, пот градом течет. Она обернулась ко мне, морду скривила и цедит сквозь зубы: «Фу! От тебя воняет!» И как раз мужик заходит в вагон. Симпатичный… на отставного военного похож. Я покраснела, стыдно мне стало… В другой раз познакомилась бы, может, а после такого комплимента и не улыбнешься лишний раз.

Она вздохнула.

– И вот так постоянно! С утра подумаешь: героиня наша Бакшаева! А вечером: да чтоб ты сдохла, тварь, никого хуже тебя на всем свете нету. Одного у нее не отнять: она смелая. Как гладиатор! Ты смотрел фильм? Там главный герой на тебя похож… Только у него всю семью убили.

– Мои живы, хвала богам, – открестился Сергей. – Света, а кто такой Петр?

– Возняк его фамилия. – Пронина скривила губы. – Полудурок! Возняк он и есть Возняк.

«Ого!» – мысленно сказал Сергей.

А Пронина тем временем рассказывала, что Вера часто переезжала. Никакой системы в выборе места у Бакшаевой не было; она могла ткнуть в карту и рвануть в Екатеринбург или Новосибирск. Паспорт у нее имелся, но Вера крайне редко регистрировалась на съемных квартирах, да и вообще наплевательски относилась к всякого рода условиям и ограничениям. «Тыщу раз ее выгоняли за пьянки. И соседи жаловались: шума от Верки много. К тому же курит».

Макар был прав, подумал Бабкин, хоть и не во всем. Илюшин предположил, что Бакшаева оформила новый паспорт под предлогом утери старого; вряд ли она помнила, что документ остался в деревне. «Если так, могла и замуж выйти, – сказал он. – Иначе откуда песня о муже, чью квартиру продадут, чтобы отдать деньги Красильщикову?»

– Какие у нее деньги! – расхохоталась Светлана, когда Бабкин поделился с ней этой мыслью. – Верка – беднота, в кармане ветер гуляет!

За Бакшаевой переезжал и Петр Возняк.

– Он дурной! Но Верку прямо боготворил. Она рассказывала, что он по ней с самого детства сох.

– Он тебе не нравился?

– Нет. На зомби похож.

– Почему на зомби?

– Ну… и не живой, и не мертвый. Странный очень. Я боялась с ним в одной комнате оставаться. Все выпивают, веселятся, а он смотрит, как оловянный.

Женщину передернуло.

– Верка об него ноги вытирала и в глаза ему плевала. Когда у нее деньги заканчивались, разрешала ему с ней жить и за все платить. А потом попадет ей вожжа под хвост или встретится новый мужик, так она сразу Возняка за шкирку и прочь, как лишайного кота. Он послушный. Но иногда и на него что-то находило. Верка его единственного побаивалась.

– Как же: выгоняла – и побаивалась?

– Не знаю я, как это объяснить, – Светлана покачала головой. – Она и издевалась над ним, потому что в ней страх сидел. Верка его таким образом перебарывала. Вроде как заявляла всему свету, что у Петьки никакой власти над нею нет. Себя саму утешала.

– И Возняк все это терпел?

– Куда он денется! Бакшаева – красотка, где еще такую найдет.

Бабкин рассмеялся.

– А вот это ты зря, – обиделась Пронина. – Верка, конечно, поправилась малость. Ну, прилично поправилась, ладно уж. Но вообще-то за ней мужики ухлестывали только в путь. Вот, смотри!

Вытащив из кармана телефон, она показала Сергею фотографии.

– Это наш коллектив в «Фазане». Хорошее место было! А это уже через четыре года, тут она, конечно, располнела. Петька хотел, чтобы они поженились, Верка даже кольцо выбрала. Потом в комиссионку отнесла.

– Так и не расписались?

– А зачем ей? Квартиры у Возняка нет, по съемным мыкается. Батя ему машину купил. Если Петьке деньги в руки дать, Верка мигом бы на них лапу наложила, и остался бы сынок без грошей и без колес. А так она даже сама рулила, ей нравилось. Верка вообще-то лихо водит!

– Сбросишь мне эти фотографии? – попросил Сергей.

– Да я не умею…

– Давай покажу.

– Я еще кое-что вспомнила. Он стреляет хорошо, Петька. Рассказывал, что его отец научил. В тир ходит три-четыре раза в неделю. Я однажды с ними пошла, Верка меня зазвала… Он меткий! Прямо снайпер!


Петр много лет не то терпел, не то принимал происходящее как должное; во всяком случае, не роптал. А затем что-то изменилось. Вера годами вычерпывала из этого колодца слепое обожание, и однажды ведро шваркнуло по дну. «Я на тебя жизнь потратил, а ты ею свою жирную задницу подтерла!» – озлобленно бросил Петр. «Твоей жизни цена – копейка в базарный день! – отбрила Верка. – На нее даже рулона туалетной бумаги не купить».

Петр шел вразнос. Он то умолял Бакшаеву выйти за него замуж, то обещал, что бросит бесстыжую бабу. Наблюдая за амплитудой этих качелей, Света заподозрила, что рано или поздно они сорвутся с перекладины и убьют того, кто окажется поблизости. К тому же в эти дни город обсуждал жуткую новость: мужчина в пьяной ссоре задушил жену и расчленил ее труп.

Придя на работу, Света молча выложила перед подругой статью. «Я его, дурака, самого расчленю, – бросила Верка, скосив на газету карий глаз. – Не трать нервы, Светик. Все они трусы! Даже скучно».

* * *

Пока его напарник искал в Москве следы Веры Бакшаевой, Макар проверил фактическую сторону дела. Надежду действительно через месяц ждал суд, на котором ее должны были, скорее всего, признать мошенницей. Сама Надежда вину наотрез отрицала, призывая в свидетели сестру, однако сестры-то и не было. Зато был факт продажи чужого имущества по подложным документам.

Илюшину удалось взглянуть на копию паспорта, по которому Надежда выдала себя за Веру. Теперь ему окончательно стало ясно, отчего младшей Бакшаевой удалось без труда всех провести. Существо неопределенного пола и возраста, исподлобья смотревшее со снимка, с равной вероятностью могло быть Надеждой, Верой, бабушкой Яковлевой или даже Григорием Возняком.

«Значит, через месяц заседание, – размышлял Макар, возвращаясь в Камышовку, – и если ее осудят, то договор с Красильщиковым признают недействительным».

Но стоило ему подумать в сторону махинаций с наследственным имуществом, как выяснилось, что наследница у Веры одна – младшая сестра, и других родственников не имеется. Быть может, Вера написала завещание? В этом Илюшин сомневался. Люди, подобные Бакшаевым, не часто прибегают к помощи юристов.

«Красильщикову она кричала, что двадцать миллионов найдет без труда, а ведь это большая сумма. Что за муж должен был продать квартиру, если даже ее наперсница ни про какого мужа слыхом не слыхивала?»

– Подруга Бакшаевой говорит, что у ее хахаля есть машина, – позвонив, сказал Бабкин. – Подержанная «Дэу Нексия». Возняку ее подарил отец. Номер я записал, хочу кое-что проверить. Кстати, везу тебе в подарок фотографию.

Он скосил глаза на бумажный прямоугольник, который после долгих уговоров согласилась выдать ему Светлана. «Отдашь, когда найдешь Верку», – предупредила она и вдруг некрасиво разрыдалась, одной рукой закрыв лицо, а другой маша на него: уходи, уходи. Он и ушел, затылком чувствуя укоризненные взгляды ее подруг.

– Возняк – это не наш ли Возняк? – живо спросил Макар.

– Наш. Петр, сынишка охотника. Жил в Москве, перебивался нерегулярными заработками, в основном – охранником в магазинах.

– Они не расписаны?

– Подруга утверждает, что нет. Я заскочу на обратном пути к следователю, попрошу его отправить запрос. Тогда будем знать наверняка.

– Где она жила последние два года?

– Будешь смеяться: там же, где и раньше. По липовой регистрации. Работала поварихой, на одном месте долго не засиживалась. Исключение – только последняя столовая, где я как раз нашел подругу. Она уверена, что Вера мертва и убил ее Петр. Про Красильщикова, по ее словам, никогда в жизни не слышала.

– Не врет?

– Не похоже. Когда в августе Вера не вышла на работу, в столовой не слишком забеспокоились, такое и прежде случалось. Бывало, она проявлялась вообще в другом городе. Подруга пыталась дозвониться до Петра, но он сначала сбрасывал звонки, а потом стал абонентом вне зоны действия сети.

– Любопытно, любопытно, – протянул Илюшин. – Ладно, возвращайся.

– Задержусь немного. Вечером буду.


«Белая «Нексия», битая, задняя пассажирская дверь черная», – описала Светлана машину Петра Возняка. Регистрационный номер женщина не помнила. Сергей Бабкин отметил все заправки по дороге на Камышовку, распечатал увеличенную фотографию Веры и двинулся в путь.

Надежда на то, что кто-нибудь опознает Бакшаеву, была ничтожна. Если он прав в своем предположении, «Нексия» проезжала по этому маршруту лишь один раз, и с тех пор прошло три месяца. Но Бабкин не привык оценивать вероятность успеха; он привык хорошо делать свою работу.

Он ехал, останавливался на заправке, спрашивал о женщине на фотографии, описывал машину Возняка. Не торопясь, терпеливо, от одного кружочка на карте до другого. На трехсотом километре они начали сливаться в его воображении; на четырехсотом он взглянул на навигатор и испугался, что пропустил одну. По закону подлости это должна была оказаться именно та заправка, где Вера заливала бензин. Сергей развернулся, проехал сорок километров и, увидев озадаченные лица девушек в мини-маркете, понял, что все-таки он здесь уже был.

На предпоследней заправке перед Камышовкой красивая женщина лет сорока, переставлявшая канистры с омывайкой, мельком глянула на его снимок и крикнула:

– Коль! Дуй-ка сюда!

Подошел седой охранник с большой, как у лабрадора, головой.

– Узнаешь эту суку?

– Какую?

– Которая погром устроила!

Тот полез в нагрудный карман за очками, что-то неуверенно бормоча, и надев их, преобразился в немолодого профессора; Бабкин, онемев от неожиданной удачи и из опасения, что лишним словом может спугнуть свое везение, молчал. Охранник изучил фотографию с таким видом, с каким врач изучает на консилиуме сложный случай, и вернул Сергею.

– Она, – веско сказал он. – Видали мы эту даму. Запоминающаяся.

– Сволота она, а не дама!

Бабкин осторожно выдохнул.

Вера Бакшаева была на этой заправке. Да, сказали работники, «Дэу Нексия» с черной дверцей, битая, – они внимательно рассмотрели машину, пока заливался бензин.

– В туалет она попросилась. А у нас в тот день как раз бачок сломался, ждали, когда починят. Она давай настаивать, чтобы ей дверь открыли, – мол, все мы врем, просто хотим слупить с нее побольше денег. Каких еще денег, когда туалет бесплатный? А у меня клиенты: один кофе просит, другой ждет с ребенком, пока блинчики разогреются… Не до нее, в общем. А она настырная! Не унимается никак. Ей Коля говорит: успокойтесь, дамочка, не работает туалет. Она кричит: где табличка? Почему не повесили табличку «Туалет не работает»? А какая табличка, когда он час как сломался! Не успели мы… Она шумела-шумела, потом стала требовать, чтобы ее в нашу уборную пустили. У нас для сотрудников вон там, в стороне, отдельная кабинка стоит.

– Но Катерина Пална уперлась, – с ухмылкой сказал охранник.

– Если со мной по-хорошему, то и я хорошая, – отрезала пышногрудая Катерина Пална. – А кто с мечом придет, тот пусть на харакири потом не обижается. Я ей сказала: женщина, у меня инструкция, не имею права вас пустить. Она говорит: тогда я здесь нассу. Я говорю: ну ссы, если сраму не хватает. Пока она шумела, у меня люди разбежались. Мужчина ребенка увел, за блинчики платить не стал. Ну, я его не виню: как она ругалась матерно, это же уши в трубочку сворачивались! Коля стал выводить эту дрянь, а она повернулась вроде как ненароком и целый стенд с шоколадками свалила.

– Толкнула она его, – вмешался охранник. – Всей тушей надавила!

– Ага. Ахнула, типа от неожиданности, – и лыбится. Не повезло вам, говорит. И унитаз сломался, и «Сникерсы» разлетелись… Не будет вам больше ни в чем счастья. Глядите, чтобы бензин не взорвался.

– Я после такой заявы пошел за ней и стоял рядом, пока она заправляла свою колымагу, – хмуро сказал охранник. – Думал, может, больная. Нальет бензину на асфальт и подожжет.

– Она и есть больная! Бешеная!

– Бешеные воды боятся…

Охранник и Катерина Пална поспорили немного о природе заболевания скандальной клиентки и сошлись на том, что Вера Бакшаева «психическая».

– Можно проверить по документам, какого числа вызывали сантехника? – спросил Сергей.

Да что ты, мил человек, какие тебе документы, сказали ему, три месяца прошло. Но Бабкин так искренне огорчился, что суровая Катерина Пална растаяла, позвонила кому-то, и выяснилось, что сантехник был свой, Людкин племянник. Через неизвестную Людку вызвонили его, а он сверился со своими сантехническими записями, и спустя каких-то пятнадцать минут Бабкин знал: Вера Бакшаева проезжала через заправку утром пятнадцатого августа.

* * *

Красильщиков весь день провел рядом с печником, скособоченным человечком, путавшимся в собственной густой бороде. Макар отвел его в сторону и расспросил о вчерашнем дне. Печник, удивленно глядя на него, ответил, что Михалыч, конечно, приезжал; потом испугался, что сказал лишнего, и бочком убежал к Красильщикову.

Макар сел на крыльцо и погладил молчаливую собаку Чижика.

– Пойдем, дружище, побеседуем с кем-нибудь.


Старуха Худякова, увидев Илюшина, совершенно не удивилась.

– Василий! – крикнула она в приоткрытую дверь. – Васька! Самовар поставь, у нас гости.

– А сама переломишься? – отозвался надтреснутый голос.

– Тяжелый он!

– У тебя чайник электрический имеется.

Василий высунул из дома заросшую физиономию, смерил Илюшина хмурым взглядом, сунул ноги в калоши и утопал в неизвестном направлении.

– Эх, погань какая, – беззлобно сказала ему вслед Нина Ивановна. – До чего же вредное отродье! Может, и зря я его сюда притащила… Ну да, бог даст, по весне сам уйдет. Они, бездомные, на одном месте долго не сидят, не могут.

– А Василий бездомный?

– Васька-то? Какой же еще. Он вокзальный. А вот гостил у меня Семен, тот вокзалы не любил, все по подвалам ошивался. Говорил, ему среди людей неуютно. Пойдем чайку попьем. На Белку не гляди, она только так, пугает.

Рыжая с белыми пятнами Белка рычала из-под лавки на Макара.

В доме Илюшину налили чай. Здесь было чисто, тепло и уютно; Николай Чудотворец, заключенный в деревянный оклад, внимательно смотрел из угла, и узоры настенного ковра перекликались с резьбой на дереве. Единственное, что выбивалось из традиционного интерьера, – небольшой застекленный шкафчик глубиной не шире ладони. Макар привстал и рассмотрел внутри коллекцию птичьих яиц, разложенных по ватным гнездам.

Под взглядом Худяковой он отпил глоток.

– Нина Ивановна, зачем вы стали привозить к себе бомжей? Из жалости?

– Какое там! – живо отозвалась старуха. – Терпеть их не могла!

Макар от изумления чуть не поперхнулся.

– Угощайся. – Она придвинула к нему пузатую сахарницу. – Рафинад сладкий, не то что нынешний. А с бездомными вот какая история вышла…

Она задумалась, переплетя пальцы в замок. Илюшин украдкой наблюдал и думал: какое все-таки незаурядное лицо – умное, волевое. Волосы седые, но густые и длинные – не зря она заплетает их в косу. Красивая старуха. И на удивление грамотная, живая речь.

– Овдовела я рано, – сказала Нина Ивановна. – Степан мой умер быстро. При той болезни, которая в нем гнездилась, это был царский подарок. Правда, это я уже позже поняла, когда поумнела, а в то время чуть не свихнулась от горя. Кто у меня был, кроме него? – Худякова начала загибать пальцы. – Во-первых, мамочка моя. Добрая, нежная, я от нее за всю жизнь слова злого не услышала. Во-вторых, отец. Нас у него три дочери и один сын. Сильный был, добрый, учил меня всему, что знал сам, только до тяжелой работы не допускал. В-третьих, Зоя с Леной и Алешка, младший. Мы в нем души не чаяли! Таким он рос чудесным мальчишкой, ну просто подарок, а не ребенок. Зойка была веселая и хорошенькая, такие обычно бывают счастливы, Лена – строгая и красивая, улыбалась редко, но если улыбнется, ходишь как поцелованный. Ты сейчас сидишь и думаешь, что я тебе сусальную картинку рисую, да?

– Нет, Нина Ивановна.

– Ты подожди! У меня фотокарточка есть. Я ее берегу как зеницу ока.

Худякова легко поднялась и выдвинула ящик буфета.

– Вот, смотри.

Фотография поразила Илюшина. Это был профессиональный портрет большой семьи. Молоденькая Нина смотрела в камеру – выражение такое, будто вот-вот расхохочется, спрыгнет со стула и умчится босиком, сбросив надоевшие туфли.

– Какой же это год?

– А вот на обороте написано… тысяча девятьсот пятьдесят восьмой. Значит, мне тут, дай сообразить… ага, пятнадцать. Снимал нас Ильясов, вот и подпись его. Он затеял что-то вроде любительской этнографической экспедиции. Ездил по окрестным селам, снимал людей и их дома, песни записывал. Первый раз побывал у нас в пятьдесят восьмом, второй – тридцать лет спустя или чуть меньше. У меня, как видишь, фотокарточка осталась от первого его визита. Он не всем делал такой подарок.

– А от второго?

– Ильясов старенький уже был. Кажется, опостылело ему это дело. Я его и не видела, не хотелось мне с ним встречаться. Но ты на карточку-то смотри, смотри! Видишь – это мамочка моя, она всегда улыбалась. Вот это Зойка, на ней любимое платье в розочку. Лена фотографироваться не хотела, Алешка ее развеселил. Красивые, а?

– Очень, – признал Илюшин. – У вас прекрасная семья, Нина Ивановна.

– Чаем ее не залей. Они и без того у меня желтеют от времени, чисто папуасы.

Она ласково погладила фотографию и с той же интонацией сказала:

– Значит, папа мой умер прямо на поле через восемь лет после того, как Ильясов посадил нас перед своей камерой. – Нина Ивановна загнула один палец. – Мама пережила его на полтора года. Остались мы с сестрами и Лешкой. Вроде бы можно жить, верно?

Макар смотрел, как она загибает остальные пальцы, и молчал.

– Лена вышла замуж, уехала на Север и там через пять лет наложила на себя руки. Отчего, почему – не знаем. Письма она писала короткие, я их потом перечитывала без конца, но она всегда была скрытная, Ленка моя… Ничего я из них не узнала. Зойка погибла по-глупому. По путям шмыгнула перед электричкой, можешь себе представить? Взрослая тетка, а пяти минут пожалела, чтобы до перехода дойти. Знаешь, кому сказать – не поверят: Лену-то я простила, а вот Зойку – нет. Она ведь беременная была. И себя загубила, и ребеночка. Кто остался? Я да Лешка. Ну, Лексею моему в Камышовке всегда было тесно. Он уехал в город, сначала на одной женщине женился, затем развелся и сразу к другой подался, потом и вовсе к третьей. Детей нигде не было. Последняя его жена меня убеждала, будто он из-за этого и выпивать начал… Не знаю, Макар. Он всегда бедовый был. Убили его в пьяной драке, а я в больнице тогда лежала, даже на похороны приехать не смогла.

Нина Ивановна бросила сахар в остывший чай.

– Вот, значит, какой расклад, – спокойно сказала она. – Муж мой погиб. Семья ушла за восемь лет, один за другим. Утешение у меня все же оставалось: мальчик мой золотой, сынок единственный… Так и его судьба у меня забрала.

Она помешала сахар. Илюшин слушал позвякивание ложечки и смотрел на фотографию, где все еще были счастливы.

– Знаешь, как я жила? Врать не стану, плохо. Как будто сперва мне сердце вырезали. Затем желудок. После – легкие. И так до тех пор, пока ничего у меня внутри не осталось – одна пустота, как в бочке. А живу-то я до-олго!

Худякова сокрушенно покачала головой и отпила чай.

– Но я тебе вот что важное скажу: наш Господь – он ко мне милосерден.

– Милосерден? – озадаченно повторил Макар.

– Очень!

Илюшин поразмыслил и решил говорить без обиняков.

– Нина Ивановна, вы пережили всю свою семью. Страдали без них, каждый день вам был не в радость. Может, даже умереть хотели…

– Не то слово как хотела! – подтвердила старуха.

– Так и где же здесь милосердие? Это не жизнь, а пытка.

– Вот и я над этим думала. Зачем, думаю, мне Господь выдал столько времени? Что мне с ним делать одной? Горю предаваться? Вряд ли Он этого хотел. Думала-думала, чуть голову себе наизнанку не вывернула, веришь? И вдруг поняла! Это мне шанс дают, возможность измениться. Чтобы с чистой душой пришла я к Нему, когда настанет мой срок. Вот в чем доброта Божья! Если на тебе грязное платье, ты ведь не захочешь перед царем появиться в обносках! Чай, попросишь время, чтобы дыры заштопать да грязь отстирать. Мои нескончаемые годы и есть время на постирушку.

Она перекрестилась на икону.

– Стала я думать: в чем я плоха? Что мне нужно в себе преодолеть? Сообразила: людей я не люблю. У меня была такая хорошая семья, что рядом с ними все прочие казались свиньями. Один собой нехорош, другой вороват, третья блудлива… Особенно убогих презирала. Ну плесень же, дрянь! Бывает, увижу какого-нибудь алкаша, под скамеечкой спящего в собственных нечистотах, и мысленно тряпкой его стираю, будто ошибку с доски. Сразу чище!

– И вы эту брезгливость принялись в себе искоренять? – спросил Илюшин, пораженный ходом ее мысли.

– Верно. Первым привезла Сашку. Он в соседнем дачном поселке зимовал, а когда хозяева вернулись, его чуть не пристрелили. Мыкался по окрестностям, бедолага. Отмыла, вшей вывела, одежду старую нашла… Тяжело мне это давалось, врать не стану. Когда Сашка ушел, поехала во Владимир по делам, и там подвернулся мне на автостанции Володька одноглазый… Я им всем говорила, что у меня обет после смерти мужа: бедным помогать.

– Значит, научились все-таки их жалеть?

Старуха замахала руками:

– Их? Себя! От подобранной кошки больше пользы: она хоть мышей ловит. А бомжи – народ глупый, ленивый, неблагодарный и ни к какому осмысленному труду не способный. Попросишь сортир почистить, все вокруг зальют говном. Скажешь, чтобы семена морковки в грядку засыпали, придешь – семечки сбоку от бороздок лежат, а то и на тропе. Нет, Макар, поганый это народец в большинстве своем. Даже не то чтобы поганый, а так… пустой.

– Своеобразно вы развили в себе сострадание к ближнему, – заметил Илюшин.

Худякова засмеялась.

– Это ты меня поймал! Верно… Только я ведь и презирать их перестала. Люди и люди; все Господу угодны, все Его дети. Однажды вспомнила себя прежнюю: сколько ж мусора в голове носила! Поначалу еще мнила себя благодетелем. Правда, быстро поняла: нет уж, бродяги мои ни о чем меня не просили, им мое благодеяние сто лет не сдалось. Это я свои дела при жизни улаживаю за их счет. Я им спасибо должна сказать, а не они мне. Вот так и живем.

– И много у вас народу перебывало?

– Может, восемь человек, может, больше: я счет не веду. Я для них типа полустанка: придут в себя, оклемаются и дальше чухают. Василий вот только задержался. Но у него и мозгов побольше, и от работы не бежит. Вредный, правда…

– А в деревне… не возражали?

Худякова понимающе кивнула.

– А как же! Григорий больше всех бесился. Требовал, чтобы я своих мужичков выгнала, иначе за ними на вокзал пойду. Но я же перед Господом обет дала. – Она опустила голову со смирением, которое, как показалось Макару, было прямо-таки вызывающе притворным. – Да и священник меня на это дело благословил.

«Ох и непростая старушенция. Беспроигрышную карту разыграла».

– Кто выпивал, тех я сама выгнала, – заверила Худякова. – Мне здесь алкаши не нужны. Подожгут еще дом…

– Кстати, про поджог, – сказал Илюшин. – Расскажите о том пожаре, который случился в девяносто первом.

– Ну, Бакшаевы горели, – нехотя сказала Нина Ивановна. Вся ее словоохотливость разом испарилась.

– Это я уже знаю.

– Человек погиб.

Илюшин вздрогнул и посмотрел на нее.

– Какой человек?

– Парень молодой… Напился, уснул пьяный в сарае. А тут пожар. Никто и не знал, что он там. Когда все было в огне, он закричал… А как вытащишь? Никак. Страшное дело, Макар… – Старуха отвернулась. – У нас не любят о нем вспоминать. Да и я не стану, ты уж меня прости. Сердце у меня от этого болит.


Выйдя от Худяковой, Макар сунул руки в карманы и побрел домой. Не любят они вспоминать! Когда в деревне тетки Маши семья отравилась паленой водкой, об этом потом двадцать лет рассказывали, с подробностями: и кто тревогу поднял, и в какую больницу доставили пострадавших, и кто выжил, а кого не спасли. В деревнях легенда вырастает из ничего, из древесного лишайника и сушеного гриба. А в Камышовке, оказывается, человек погиб, и все молчат, как в рот воды набрали.

Конец ознакомительного фрагмента.