Вы здесь

Седой Кавказ. Книга 1. Часть первая (К. Х. Ибрагимов)

Известие о гибели моего брата – Лечи,

сразило мою сестру – Тамару.

Им посвящаю.

© Канта Хамзатович Ибрагимов, 2017


ISBN 978-5-4485-9624-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

По грейдерной, разбитой по весне дороге, ведущей в небольшое предгорное чеченское село Ники-Хита, шел хромой походкой невысокий худой человек. Ровно двадцать лет прошло с тех пор, как этой же дорогой в сопровождении отца уходил он в город Грозный по повестке призыва в Красную Армию. Как бесконечно кошмарный сон пролетели эти два десятилетия для Денсухара Самбиева. Самые прекрасные годы жизни, молодости прошли мимо, оставив в карих глазах тоску и печаль…

Самбиев остановился, рукавом вытер скупой пот, выступивший на изборожденном глубокими морщинами лбу. Встав на левую, здоровую ногу, он выпрямился, стал выше, с восторгом огляделся; устав стоять на одной ноге, оперся на вторую, хромую, короткую, и сразу стал каким-то кособоким, старым, придавленным. А взгляд из прямого, открытого стал исподлобья острым, недоверчиво-подозрительным.

Он устало скинул с плеча выцветший протертый рюкзак, небрежно бросил его на не по весне рано запылившуюся дорогу, полез в карман кителя за папиросой. Медленно закурив, не поднимая рюкзака, сошел с дороги, сел на небольшой бугорок, грубой рукой нежно, с любовью погладил раз-другой молодую травку; от прикосновения к зелени лицо его сразу подобрело, разгладилось, просветлело, глаза уперлись в одну точку, заволоклись пеленой воспоминаний. Неторопливо докурив, он с удовольствием потянулся и лег на сырую, пахнущую молодостью землю. Лучи утреннего яркого солнца озорно заиграли в редких темных, подпаленных спичками ресницах, заставили веки медленно, в блаженстве, сомкнуться. Даже с закрытыми глазами он чувствовал ослепительную красочность и праздничность цветущего Кавказа. Он хотел все забыть и думать только о будущем, только о хорошем, но сознание предательски подсказывало ему, что он не здоров, что праздной молодости жизни не было и не будет, и он невольно, как нередко случалось с ним в последние дни после освобождения, вспомнил все, что было. И почему-то особенно четко, во всех подробностях ему вспомнился его первый день вне дома, вне своей воли, под постоянным наблюдением, под приказом.

Весной 1939 года Самбиева призвали в армию. В полдень, под палящими лучами солнца, шла первая дневная поверка. Самбиев русского языка не знал, но услышав свое имя и фамилию, как и все, уверенно крикнул незнакомое «я». Офицер внимательно оглядел тощего смуглого паренька в дрянной одежонке, беззлобно ухмыльнулся и бросил:

– Действительно, сухарь.

Строй разразился хохотом. Самбиев понял, что смеются над ним. Он плотно сжал губы, заскрежетали зубы, волнами забегали желваки под тонкой кожей обветренного лица, низко опустил голову и так стоял все время, до боли сжимая кисти рук за спиной.

– Эй, Сухарь, – крикнул офицер. – А ну, руки по швам!

Самбиев не знал, что это обращаются к нему. Только после толчка соседей и объяснения он понял, в чем дело. Бросив исподлобья искрометный, волчий взгляд в сторону офицера, Денсухар встал по стойке «смирно».

После построения Самбиев нашел грамотного призывника-чеченца. Тот, улыбаясь стал объяснять, в чем дело, но когда увидел, как по мере разговора меняется взгляд Денсухара, стал сдержанно-озабоченным.

– А ну веди меня к этому офицеру, – жестко выговорил Самбиев. – Будешь переводчиком.

– Ты что, с ума сошел? – аж отскочил городской чеченец.

Однако Самбиев резким движением схватил его руку выше локтя, тонкими пальцами жестко впился в нее, тряхнул с силой и злобой:

– Веди и переведи все – слово в слово, – прошипел он в ухо оторопевшему юноше.

Май был в разгаре. Группа офицеров пряталась в тени здания; курили, о чем-то весело болтали, когда к ним подошли Самбиев и его съежившийся от страха переводчик.

– Переводи, – сухо шепнул Денсухар, толкая напарника в бок, сделал шаг вперед и негромко, но четко сказал на чеченском: – Товарищ офицер, слушайте.

Командиры расступились, удивленно взглянули на призывников.

– Мой отец дал мне имя Денсухар, – от волнения он сделал небольшую паузу и громче продолжил, – и я требую, чтобы только так меня называли. – Он обернулся к напарнику: – Переводи.

Тот стал что-то мямлить.

– А ну, постой, – вдруг заговорил один из офицеров по-чеченски. – Ты что это несешь? – сделал он шаг в сторону Самбиева, угрожающе выпячивая грудь.

Денсухар не шелохнулся, только сильнее сжал кулаки, и губы его еще плотнее сузились, посинели.

– Отставить. В чем дело? – вдруг раздался красивый бас старшего офицера.

Далее произошел непонятный для Самбиева короткий диалог между офицерами, после которого старший офицер просиял широкой улыбкой.

– Так ведь он не просит, а требует, – воскликнул офицер, знающий чеченский.

На что старший мотнул головой, неожиданно засмеялся и даже хлопнул в ладони.

– Ну волчонок, ну молодец, – вытер большими ручищами старший офицер вспотевшее лицо, а потом, сдерживая смех, махнул рукой. – Возвращайтесь в подразделение.

Напарник Денсухара осторожно тронул его.

– Пошли, – прошептал он слабым голосом.

– Подожди, – отстранился Самбиев. – Что он сказал?

– Сказал, что ты сын волка.

– Это можно, – важно выговорил Самбиев, и лицо его неожиданно стало капризно-детским.

Вечером того же дня офицер, знающий чеченский язык, озабоченно объяснял Самбиеву, что с такой дерзостью ему очень тяжело будет служить, на что новобранец утвердительно кивал головой и все время благодарил за заботу.

А на вечерней поверке дежурный офицер, особо акцентируя, правильно прочитал имя и фамилию новобранца Самбиева. И началась новая жизнь, жизнь в борьбе, или точнее борьба за жизнь… За любую жизнь, даже самую отвратительную.

Служил Самбиев на Смоленщине. Через полгода свободно владел русским языком, получил звание сержанта. К началу войны Денсухар старшина роты. В первом же бою их часть основательно разбита. Остатки боевого соединения дважды выходят из вражеского окружения. При этом Самбиев проявляет отчаянную дерзость и храбрость. В начале сентября ранен в ногу. Сослуживцы более двадцати километров тащат его на себе до полевой санчасти. Потом эвакуация в cаратовский госпиталь, правая нога неполноценна, военная комиссия выносит решение – не годен к строевой, демобилизация и отправка домой.

В феврале 1942 года Самбиев вышел из поезда на вокзале в Грозном, и когда казалось, что до дома всего полдня пути, его задержали и отправили на тот же призывной пункт: приказом военного коменданта все мужское население тыла мобилизуется на две недели для рытья противотанковых траншей под Моздоком. Справки и возмущение Самбиева впрок не пошли.

В пустынных степях Затеречья мобилизованные работали по двенадцать часов в сутки. Дул свирепый ветер, грунт промерз, кормили – одна буханка хлеба в день и жидкая похлебка в обед. Прошло две недели, у Самбиева воспалилась рана, но это не освобождало от труда. Кормить стали еще хуже, теперь давали только по полбуханки черствого хлеба. Тогда раненый фронтовик в отчаянии закричал:

– Раз кормить стали вдвое меньше, то и работать будем так же.

С этими словами он в знак протеста и бахвальства переломил свою лопату пополам.

Все мобилизованные смеялись над проделкой Самбиева, кое-кто даже пытался повторить его шутку. Однако через час хромого фронтовика увели два особиста, взяв «под руки», и буквально день спустя военно-полевой суд города Моздока приговорил его к пяти годам лишения свободы «за саботаж и дискредитацию советского строя».

Видимо, не суждено было Самбиеву попасть домой. Вновь вонючий товарняк вез его на фронт, только теперь на трудовой, и не на запад, как вначале, а на восток. Родине нужна была бесплатная рабочая сила. Закинули Самбиева в Карагандинские угольные шахты. Участие в войне и боевое ранение сыграли здесь свою положительную роль: не пустили калеку-фронтовика в шахты, назначили в бригаду электриков. По какому принципу горит «лампочка Ильича» он не знал, но подчинить себе небольшой коллектив смог быстро. Через полгода-год его влияние распространилось на всю колонию. Однако от этого жизнь Самбиева краше и свободней не стала. Раз в полгода разрешали писать домой, так же редко, по утвержденному Родиной Советов графику, приходила и обратная корреспонденция. Грамотных в семье Самбиевых не было, и все письма писались разными почерками, но строго под диктовку отца семейства. Из сухих и скупых строк Денсухар понимал, что живется невесело, что нужда тяготеет над домом отца.

А в начале 1944 года Денсухар почему-то не получил ожидаемого письма. Опечалился он, совсем угрюмым стал. И вдруг неожиданно, в конце марта, заключенные сообщили, что Самбиева зовет в прачечную старый казах из вольноработающих в зоне.

– Знаешь, шешен, – без вступления начал казах, – к нам в пустыню всех твоих земляков привезли. Говорят, что они бандиты и их поэтому всех выселили с Кавказа… Ты понимаешь, прямо в голой степи высадили из вагонов. А сейчас самое время вьюг и морозов… Я не знаю, как могут быть бандитами дети, старики и женщины…

Самбиев ничего не понимал, не знал, что сказать, он не мог в это поверить.

– Неужели весь народ выселили? – вскричал он.

– Говорят, да, – печально выдохнул казах, крупные слезы заблестели на его увядших щеках, и чуть тише он добавил: – Мрут они… Даже не знаю, что делать.

Денсухар весь затрясся, повернулся и, еще больше хромая, поплелся в свой барак. Два дня он болел, стонал, не ел. На третий – до зари вскочил, поднял всех блатных зоны и потребовал скинуться для помощи землякам. Сбор был невелик, но все-таки кое-что составлял.

В тот же день он отдал деньги казаху для покупки муки спецпереселенцам.

– Мы тоже помогаем чем можем, – жалобно говорил старик, – многих у себя приютили, потеснились маленько, последним делимся. Только вот и сами еле-еле живем… Да что поделаешь?!. Люди как люди… Что-то не так в этом мире… А за это, сынок, не волнуйся, – казах говорил о деньгах. – Куплю муки и раздам, как положено.

А через три года этот старик-казах теперь уже Самбиеву принес огромную посылку.

– Вот, Денсухар, твои земляки гостинцы передали, – говорил он, весело улыбаясь. – Полегло ваших здесь более половины, но те, что выжили, теперь все вынесут. Странный вы, шешены, и сильный народ. Порой даже тяжело вас понять. Однако вы надежны, крепкая дружба у вас.

Из заключения Самбиев освободился в начале 1947 года. До этого из переписки он узнал, что его близкие родственники умерли.

На относительной воле, в Кустанайской области Казахстана, в кругу земляков пришлось ему прожить чуть более полутора лет. Все это время он работал электриком в районном Доме культуры. Все было бы ничего, так вновь подвел его дерзкий язык.

Однажды устанавливал он радиоточку на местной автостанции. В песчаный грунт с трудом врыли шестиметровый деревянный столб, и Самбиев на скобах влез наверх и укреплял рупор. От движений электрика столб слегка покачивался.

– Слушай, мастер! – крикнул кто-то из толпы зевак, наблюдающих за неординарным событием, – а твой столб случайно не завалится?

– Нет, – не задумываясь, ответил Самбиев, – прежде рухнет Советская власть, чем этот столб.

На следующее утро его арестовали, более полугода вели следствие, потом за «антисоветскую агитацию», «подрыв советского строя и шпионаж» осудили Самбиева на десять лет. Все эти годы он строил железную дорогу до Воркуты.

И теперь, после всех скитаний, спустя ровно двадцать лет, он возвращался в родное село Ники-Хита, в родной дом. Год назад из Казахстана и Сибири вернулись из ссылки все чеченцы. Как они живут? Что нового в селе? Как его дом? Эти мысли одолевали теперь лежащего на молодой траве Денсухара Самбиева.

Опьяненный ароматом цветущей зелени, он дремал, полностью расслабившись, чувствуя под собой силу родной земли, вслушиваясь в дурманящий перезвон птиц. Солнце, слегка обжигая, грело не по годам состарившееся лицо. Рядом, в неглубокой глухой лощине легкий, освежающий ветерок с озорством играл молодыми листьями цветущей акации. На нарядном светло-зеленом дереве многочисленными гирляндами вылуплялись бело-розовые мотылькообразные созвездия цветов, наполняя всю округу запахом свежего меда и кислого козьего молока.

Не раз Самбиев мечтал об этом дне, представлял, как он будет бежать к родному дому. Однако теперь чем ближе он подходил к родовому очагу, тем тягостнее и тревожнее становилось на душе, непонятное беспокойство охватило его на самом последнем участке этого долгого, выстраданного пути домой. Он знал, что его никто не ждет, что все остались лежать в пустыне Казахстана. А что же с домом? Ведь у Самбиевых был самый красивый дом во всей округе. Красив он был не чем-то особенным, оригинальным. Типичный саманный дом, состоящий из трех комнат и длинной открытой веранды, смотрящей на восток. Прямо перед домом протекала небольшая, звонко журчащая, прозрачная речка Хумс.

Дом родители Самбиева построили так близко к пойме, что ступеньки веранды, выложенные из огромных валунов, спускались прямо к реке, из которой летом в детстве, вспоминал Денсухар, он сутками не вылезал.

А главным было то, что рядом с домом с северной стороны рос старый бук в несколько обхватов. Точнее и правильнее было бы сказать, что дом построили рядом с этим деревом. Крона у бука была широкой, куполообразной; многочисленные толстые ветви веером разбегались в разные стороны, в естественной борьбе пытаясь отвоевать место под солнцем для своих побегов. У основания могучие, илисто-зеленые корневища щупальцами разошлись по окружности ствола и многовековой хваткой вонзались в грунт благодатной почвы. Тот, кто мог самостоятельно залезть на древний бук, считался настоящим мужчиной.

«Неужели всего этого уже нет? – подумал Денсухар. – Неужели этот райский уголок, как и моя юная жизнь в кругу семьи, исчез в небытие? Неужели и его смогли уничтожить большевики?»

Эта мысль током прошибла тело Денсухара. Больше мучить себя он не мог. Впереди небольшой подъем по косогору – и перед ним должна раскрыться вся панорама родного села. Самбиев торопливо вскочил, подобрал брошенный рюкзак и резкой, кривой от хромоты походкой двинулся вверх. Взбираясь на вершину холма, он все больше и больше вытягивал шею. Когда он ступал на левую здоровую ногу, то становился чуть ли не на цыпочки, пытаясь разглядеть, что творится за гребнем хребта. И вдруг он краешком глаза увидел знакомую крону могучего бука. Вот она из-за хромоты исчезла и со следующим шагом появилась вновь, уже явственнее и величавее. Самбиев закричал в бешеном восторге и бросился, задыхаясь, вверх. Он был так возбужден, что не увидел, как навстречу ему из-за гребня показалась лошадиная морда, а за ней рессорная бричка.

– О, Денсухар! Салам аллейкум, – омрачил радость Самбиева гнусаво-тонкий голосок. – Ты откуда взялся и что орешь как резаный?

Самбиев застыл на месте. Вначале он стоял на здоровой ноге и радость возвращения не сходила с его лица, но как только он опустился на хромую ногу, лицо его исказилось, помрачнело.

– Во-аллейкум салам, – угрюмо ответил он, – не к добру, что я тебя первого встретил, Домба.

– Почему не к добру? – расплылись в улыбке губы Домбы Докуева. – Марша вогIийла1, дорогой Денсухар. А мы тебя только на днях вспоминали.

Докуев проворно соскочил с брички и, не отпуская вожжей, двинулся к односельчанину. Они торжественно, даже несколько важно обнялись. Домба, оглядывая поношенный вид Самбиева, о чем-то еще расспрашивал, но пришелец не слушал, а все вглядывался в игрушечные строения раскинувшего вдоль поймы реки села, прижатого к густому горному лесу.

– Слушай, Домба, а что это за флаг над моим домом? – удивленно спросил Самбиев.

– Какой флаг? – переспросил Докуев, также оборачиваясь в сторону села. – А-а, ты ведь ничего не знаешь. В твоем доме теперь сельсовет, а флаг – знак власти.

– Какой сельсовет?! Какая власть?! – вскричал Самбиев.

– Не кричи, не кричи, Денсухар, – еще тоньше стал голос Докуева, – ты и так постоянно страдаешь из-за своего языка.

– Ты мой язык не трожь, – злобно перебил Самбиев, и, отстранив его, он кривой походкой поспешил в село.

– Стой, ненормальный, стой, – вскричал Домба, вскакивая на свою бричку и разворачивая коня. – Давай я хоть тебя подвезу, а то негоже такому как ты человеку после стольких лет разлуки пешком входить в село, – то ли с иронией, то ли всерьез говорил он.

– Отвяжись, – огрызнулся Самбиев. – Буду я на твоей кляче еще ездить.

– Зря ты горячишься, Денси, – ласково вымолвил Домба имя, которым в детстве сверстники называли Самбиева. – А конь этот в селе только один, да и этот государственный… Не те времена нынче. Ты ведь сам все лучше меня знаешь.

– А почему этот конь государственный у тебя? – прошипел зло Самбиев.

– Я председатель сельсовета.

Денсухар резко остановился, исподлобья уперся в глаза односельчанина, даже где-то дальнего родственника.

– Ну, раз такое дело, то почему бы и не поехать с тобой, – уже примирительно проговорил он, тяжело влезая на бричку. – Только вот где я жить теперь буду?

– Разберемся, под небом тебя не бросим, – вновь важная гнусавость появилась в голосе Докуева. – Давай рюкзак. Ой, что он такой тяжелый? Бутылки, что ли? Хм, у меня тоже под сиденьем тайник, так что, погуляем?

Он дернул поводья, и бричка, качаясь на частых ухабинах, понеслась в Ники-Хита.

Некоторое время молчали, искоса оглядывая друг друга. Взгляд Денсухара невольно остановился на холеных руках Докуева.

– А как ты умудрился стать председателем сельсовета? – нарушил тягостное молчание Самбиев.

– Назначили, – слегка дергая вожжи, вполголоса ответил Домба.

– А ты что, грамотный, что ли?

– Хм, – ухмыльнулся председатель. – Пока ты сидел, мы как-то учились.

– Правильно, пока я служил, воевал и отсиживал за тебя, ты здесь жирел да грамоту изучал. – Денсухар уперся колючим взглядом в выбритое лицо Докуева. – Ты мне лучше скажи, как это ты умудрился от армии увильнуть? А?

Самбиев локтем резко ткнул Докуева в бок, ядовитая улыбка застыла на его губах.

– Не служил, значит, по здоровью не мог. Что это ты стал старое вспоминать?

– Это не старое, а живое. Я ведь знаю, что ты в паспорте дату рождения поменял, а потом всю войну до выселения по горам шастал, а теперь в председатели вылез.

– Но-но-но, – не на шутку возмутился Докуев, – ты что это несешь?

Злая решимость появилась на лице председателя сельсовета. Однако битый по-всякому Самбиев знал, как себя вести, он еще шире улыбнулся, обнажив припухшие темно-бордовые болезненные десны и редкие, покрытые табачной гарью и кариесом, искривленные зубы. Он придвинулся ближе и, как будто их могли подслушать, на ухо по-змеиному прошипел:

– Я ведь все знаю… Знаю, как тебя в Казахстане за воровство посадили и почему-то быстро выпустили… Все знаю… Знаю, какой ты податливый и паскудный. С детства знаю… Почему, ты думаешь, твоих подельников всех засадили, а тебя, главного, пожурили и выпустили? Заложил всех и обязательства о верности подписал. Ха-ха-ха.

От смрадного запаха изо рта Самбиева и от этих мерзких слов Докуев весь сжался, со страхом пытаясь отодвинуться подальше.

– Что ты морщишься, мерзавец, ведь ты наших братьев заложил? – еще больше напирал Самбиев, только теперь на лице его горела злая решимость.

– Ты что несешь, ненормальный? – вскричал пискляво Докуев; страх и удивление появились в его расширенных глазах. – Я к тебе с добром, а ты… дрянь неблагодарная, – в его нежных руках судорожно затряслись вожжи. – А ну слезай, иди вон.

И Докуев локтем, брезгливо, несильно стал выталкивать пришельца.

– Иди отсюда, пошел прочь, снова тебя засадить надо, – громче стал возмущаться он, останавливая коня, – слезай, кому говорю, – тяжело задышал Домба.

Вновь на лице Самбиева застыла отвратительная улыбка, еще больше грудью он навалился на председателя сельсовета, нахально, с силой отстраняя его локоть, и снова прошипел на ухо:

– Я специально прислан твоими подельниками, не хотел я с этого жизнь на свободе начинать, но раз ты сам в руки первый попался – ничего не поделаешь, придется слово держать, и какая мне и тебе разница – сегодня или завтра. Мне все равно терять нечего… Стукач.

Докуев весь сжался, он внутренне кипел и готовился к взрыву, к яростному отпору, но в это время что-то острое, твердое, страшное с силой и болью уперлось и, казалось, вонзилось ему в бок.

– Не дергайся, – уже совсем другим, твердым и жестким, голосом приказал Самбиев. – Трогай коня, и вон там заворачивай в лес, к нашему роднику.

…В поздних сумерках, когда на западе небосклон только чуть рдел и сельчане, измотавшись от колхозных забот, разошлись по своим жилищам, в Ники-Хита влетела бричка председателя сельсовета. Вожжи были в руках Самбиева, он часто бил плетью коня, а рядом, пьяно свесив голову, размахивая руками, пел неприличную песню Докуев.

– Самбиев Денсухар вернулся, – полетела молва по селу.

– Ко мне во двор, – повелевал Докуев. – Накрывай стол, жена, мой друг детства вернулся. Собирай ловзар2.

Село зашевелилось, загудело. Где-то заиграла гармошка, ей в такт забил барабан. Народ хлынул к дому председателя. Во дворе Докуева в бешеном темпе гарцевали лезгинку…

Денсухар давно уже спал в специально отведенной для него комнате, а жена Домбы, длинная и худющая Алпату, все еще ворчала на лежащего, уткнувшись в стенку, пьяного мужа.

– Как ты посмел, сумасшедший, связаться с этим уголовником? Ты что, забыл, что тебе предлагают повышение в городе? Все сгубил, дубина!.. Ты только проспись, я тебе еще утром устрою… И когда эта голытьба со двора уйдет? – выглянула она в окно. – Ух, пьянь паразитная, если бы не я, всю семью сгубил бы… Что теперь будет? Как бы кто не донес!.. Тоже мне, нашел друга детства…

Домба со стоном перевернулся на спину и прерывисто, тонко, со свистом захрапел.


* * *


Далеко за полночь Самбиев проснулся. Хотя мучила жажда и все внутри болело от накануне выпитого, он все-таки испытывал какое-то невероятное, давно позабытое блаженство. В первое мгновение не мог понять, где он. Боясь шелохнуться, по многолетней закалке заключенного стал шарить широко раскрытыми глазами по сторонам.

Свежее, еще отдающее хозяйственным мылом и угольным утюгом белье, теплое одеяло, туго набитая подушка с запахом верблюжьей шерсти и, главное, – мягкая, до невозможности глубоко прогибающаяся кровать с узорчатыми спинками.

Нежный лунный свет проникал в окно, наполняя комнату уютом. В слегка приоткрытую форточку дул прохладный, сыроватый ветер. Было до того тихо, что Денсухар слышал свое дыхание. Наконец он понял, где он, и все вспомнил. От мысли, как он моментально сообразив, объегорил Докуева, ему стало весело, и лицо его в лунном полумраке просияло. Хотя Самбиев и врал о подельниках Докуева, слух этот гулял по зонам, и если бы доли правды не было в нем, Докуев не поддался бы так легко на открытый шантаж и угрозу. А после выпитого Домба и вовсе «раскололся» перед Самбиевым, который в пылу дружбы и кровного родства решил не только миловать заблудшего односельчанина, но даже опекать его впредь от происков злоумышленников и злоязычников. Более того, Самбиев под конец пьянки дал слово другу, что он возьмет его не только под опеку от уголовников, но и создаст Докуеву некий ореол мученика и борца за тейповые3, деревенские и даже общенациональные интересы. Разумеется, все эти услуги требовали от друга детства небольших, по мнению Денсухара, моральных и, что более существенно для Самбиева и не очень для Докуева, материальных издержек. Конечно, они клялись друг другу, что деньги – это далеко не главное в их взаимоотношениях, но в то же время Докуев, волею судьбы оказавшийся в более благоприятных обстоятельствах, не может и не должен оставить друга в беде, тем более не дать каких-то бумажек, то есть денег. И Докуев долго доказывал неожиданно объявившемуся другу, что он много о нем думал, переживал и не сегодня-завтра хотел написать письмо, послать деньги, посылку и даже поехать за ним на Север. Короче, все было по-братски, просто мешали некоторые враждебные силы, в том числе и «скотина жена», и «тупость односельчан».

Потом Самбиев вспомнил о своем доме, отданном властью под сельсовет, о своем одиночестве, и ему стало тоскливо.

С этими думами он пролежал так долго, что лунный свет в переплете оконных рам переполз с его груди к ногам, остроконечными ромбиками.

Несмотря на то что лежать в уютной кровати было приятно, жажда нестерпимо одолевала его. Он осторожно встал (кровать предательски заскрипела), быстро нашарив одежду, облачился в нее и на цыпочках вышел в сени, освещенные чадящей керосиновой лампой. На широкой лавке у входной двери стояли три прикрытых крышками эмалированных ведра. Денсухар в спешке кружкой полез в первое с краю ведро и, только когда поднес ко рту, понял, что набрал молока. От жирного запаха его чуть не стошнило, он резко отстранил кружку, и она неожиданно выпала из рук, задевая ведра. Самбиев со злостью сплюнул, сделал шаг к выходу и, видимо, от хромоты, на сгустившемся за ночь молоке ноги заскользили; он, пытаясь сохранить равновесие, за что-то схватился, опора оказалась ненадежной, и он полетел с шумом на пол, опрокидывая ведра, лавку и еще какую-то утварь. Через мгновение в спешке скинул крючок и выскочил на улицу. На залитом лунным светом дворе соображал, где ворота. Вдруг забренчала цепь, и черной тучей, грозно рыча, на него бросилась громадная собака. С невиданной прытью Самбиев бросился в сторону, и с удивлением для себя оказался на плетне. Прыгающая с рычанием на цепи собака была теперь не опасна, и Денсухар от души на русском обматерил ее и ее хозяев, помахал кулаком и с трудом, медленно слез на улицу. Сориентировавшись, засеменил к реке. Жадно, из пригоршней, с наслаждением, чуть ли не задыхаясь, пил воду, омывал лицо, руки до локтей. Потом торопливо, почти бегом тронулся вверх по руслу к родному дому. Яркая луна, устав за ночь, лениво зависла над дальним с горбинкой хребтом. На фоне звездного неба, все больше и больше заслоняя его, внушительно вырастала крона величавого бука. Денсухар напрямик бросился к дереву, распростертыми руками обхватил необъятный ствол, как к родному существу прижался к нему всем своим изможденным телом, задрожал и невольно тихо зарыдал, вспоминая мать, отца, детство…

Осматривая, обогнул дом, медленно по тем же каменным ступенькам взобрался на веранду. Когда-то здесь с краю стояла летняя печь, а за ней качели из грубого жгута. Денсухар посмотрел вверх и ему показалось, что даже в темноте он четко видит отшлифованную жгутом качелей стропилину. Он вспомнил песню, которую напевала мать, выпекая кукурузный чурек в печи, как они – две старшие сестры и он – садились завтракать на веранде под веселое журчание реки и, несмотря на страшный аппетит, ждали, пока из двери не выйдет отец… Теперь на этой двери висел тяжелый амбарный замок с бумажной пломбой, на которой была проставлена вчерашняя дата – 28.04.1959 – и замысловато-хитрая подпись председателя сельсовета.


* * *


…В это время глава села не спал. Разбуженный шумом в сенях, Докуев Домба хмурым взглядом уперся в потолок. Он слышал, как больше, чем надо, громыхает посудой и шваброй его сварливая жена, как она на весь дом и двор поносит его и проклинает ублюдка Самбиева. Однако это мало волновало Докуева. Он знал, что сегодня завтрака не будет, пока он – чуть для виду поворчав – не даст жене откупную купюру, на очередную тряпку или безделушку для дочерей. (Кстати, они гораздо красивее Алпату в молодости. И куда его глаза тогда глядели? И глядеть даже не на что было: ни спереди, ни сзади. Просто черт попутал, ведь точно наворожила, стерва проклятая!) Да Бог с ней… Это не деньги. Вот что делать с Самбиевым? Вот горе так горе. От этих мыслей он съежился, свернулся калачиком, укутался поплотнее одеялом, ему даже холодно стало.

«Сколько наговорил спьяну, а сколько денег и услуг наобещал, даже дом вернуть! Ведь давал зарок пить только с начальством и так, чтобы не пьянеть… А этот Самбиев скотина большая. Он и в детстве был такой – отчаянный, бесстрашный. А теперь и вовсе уголовник. А финку как достал, чуть не проколол… Опасный, гад. Может, его опять засадить? Нет, за ним другие вернутся. Всех не засадишь… А как я от них всех откуплюсь? Нищим сделают… Нет, лучше я этого одного куплю. Не откуплюсь, а куплю…» – Домбе стало жарко, он сдернул одеяло, лег снова на спину. Мысль отчаянно заработала в трезвеющей под причитания жены голове… – «В конце концов, я власть. Советская власть, – ставил логическую точку в своих тревожных раздумьях Докуев, – и у меня связи, деньги, опора. А он рецидивист-уголовник… Он будет плясать под мои хлопки, а не как вчера я. И как я вчера целовал эту обросшую, беззубую рожу?! Осел, остолоп! В крайнем случае я его вновь засажу в тюрьму. Интересно, куда он пошел? Хм, конечно в сельсовет… Так ведь он уголовник бездомный».

Докуев с облегчением вскочил, оделся, двинулся к выходу. С растрепанными волосами, хмурая вспотевшая жена, подбоченясь, встретила его в сенях и только раскрыла рот для очередной атаки, в конце которой должна была прозвучать сумма ультиматума, да так и застыла в комической позе, увидев на лице супруга твердую решимость и строгость. Она не знала, что ее Докка-Дика4 (так она его называла в редкие минуты его щедрости), только что внутренне переборов себя, совершил подвиг, а может, очередную подлость. Ну это неважно – растут дети, четверо, а им надо есть, учиться, жениться… Да сколько еще надо.


* * *


В предрассветных сумерках Докуев торопился вверх по руслу к окраине села, к еще чернеющему в ночи лесу, где располагался сельсовет. На востоке, на фоне фиолетово-дымчатого горизонта уже обозначились плавные вершины лесистых кавказских гор. А с противоположной стороны, как померкшая к старости красавица, уныло застыла на месте бледная, бескровная луна. Казалось, что она, стыдясь, пытается подглядеть под крыши домов жителей Ники-Хита и хочет узнать, что им снилось и о чем мечталось в эту щедрую лунным светом, тихую, цветущую ночь. Испугавшись жаркого, щедрого солнца, разлетелись в никуда заманчиво-обманчивые звездочки. Мир застыл в тишине и покое. Даже вдохновленные страстью соловьи и озабоченные тем же лягушки умолкли. Было то время суток, когда ночь еще не прошла, а день еще не наступил. В воздухе ощущалась какая-то необыкновенная весенняя восторженность. Природа, за долгую зиму накопив, как в бутонах, силу любви, аромат запахов и блистательность красок, бурно жаждала рассвета, расцвета, оплодотворения.

Вся эта восторженность природы не соответствовала внутреннему состоянию Докуева. Ему было противно все, озноб прошибал его тщедушное тело, и вообще, после вчерашней пьянки внутри все горело. Особенно тревожилась душа в лихорадочном беспокойстве и хаосе. Его мучила жажда в прямом и переносном смысле, он не мог простить Самбиеву вчерашний позор. Тем более не хотел прощать самому себе. Он еще не знал, что будет делать и как действовать, но он твердо знал одно: у него есть ясная цель жизни, есть ориентиры, и никто, тем более какой-то уголовник, антисоветский элемент, не должен и не может сбить его с намеченного пути. Да, в жизни было всякое. Да, есть моменты, вспоминая которые, он даже ночью краснеет и ложится ничком, пытаясь скрыть под подушкой повинную голову… Но ведь была безысходность, выхода не было и выбора не было, припирала судьба мерзкая к лютой стенке. А за спиной смотрели в рот дети, родственники, старики. На кого бы он их бросил? Все бы сдохли с голоду. Не он один такой… Да и жена, сука продажная, только о брюхе думает. И что она костлявая такая? Все жрет, жрет, и как в прорву.

Мысли о дрянной жене рассердили и даже взбодрили Докуева. «Ведь в моих руках все рычаги Советской власти в селе. Что я мучаюсь?» – все более вдохновляясь на преодоление очередной жизненной мерзости, подумал Домба.

У самого сельсовета он замедлил шаг, осторожно, буквально на цыпочках, обогнул здание, хоронясь, выглянул из-за угла. Светало. Самбиев лежал на дощатом полу веранды, запрокинув под голову руку. Докуев тихо подошел. Денсухар сопел открытым беззубым ртом. Лицо страдальчески сморщенное, старое, землянистое, с впалыми иссиня-фиолетовыми глазницами; острый большой нос и редкие, грязные, в жиру, волосы. Из-под расстегнутого кителя задралась на впалом животе грубая рубаха, обнажив уже не смуглую, а серую кожу и грязное старое белье. Рядом стояли кирзовые, протертые с внутренней стороны сапоги, один из них, правый, совсем износился. На них сохли побуревшие портянки. Домба бросил невольный взгляд на разномерные ноги и чуть не поперхнулся: ни на одном пальце не было ногтей, даже крайних пальцев не было, а со ступней вверх до самых щиколоток расползлась ядовито-алая, растертая в кровь колония грибка.

«И эта несчастная тварь мне угрожает?» – пронеслось в мыслях Докуева, ему даже стало жаль Самбиева. Он быстро сообразил, как будет действовать. Тихо удалился, первым делом побежал домой.

– Жена! Вставай, карга старая, – закричал он с порога, поднимая вновь заснувшую супругу, – быстро сними все белье гостя и прокипяти его.

Сказав это, он побежал со двора. Алпату выскочила за ним и из дверей крикнула:

– Ты что это?.. – на полуслове она замолкла, заметив полуоборот его злого вспотевшего лица.

Она уже давно изучила мужа. «Что-то он проворачивает, – подумала она, – явно денежное… Вот черт, за его последние проделки я могла бы его на пальто раскрутить, так нет, что-то неладное заварилось… Ну ничего, я припрячу это до удобного момента…»

– Пошла вон, – сорвала она накопившуюся злость на ласкающуюся у крыльца огромную собаку и с силой хлопнула дверью.

А Домба по единственной улице просыпающегося села бежал на другой конец. Он боялся, что его кто-нибудь увидит.

– Иван Прокопыч, Иван Прокопыч, – стучал он легонько в чуть приоткрытое оконце.

– Докуев, это Вы? – послышался хриплый спросонья бас.

– Да, выйди на минутку, – на плохом русском языке тонко прогнусавил председатель сельсовета и засеменил к входной двери.

– Да что это такое? – возмущался в доме бас. – До утра у вас во дворе танцы, теперь с утра опять спать не даете!

На пороге появился немолодой, с густой проседью в волосах, здоровенный вечный старшина, участник войны, теперь до пенсии участковый села Ники-Хита – орденоносец Забайдачный.

– В чем дело, Домба Межидович? – застегивая на ходу пуговицы, спросил участковый.

Докуев сумбурно стал объяснять, часто вставляя в эмоциональную речь чеченские слова.

– Постой, постой, ничего не понял, – сморщился в недоумении Забайдачный.

– Ты бери пистолет, а по пути я тебе еще раз объясню, – скороговоркой затарахтел Докуев.

– Ну, раз надо оружие, то дело серьезное, – озабоченно мотнул головой участковый, и двинулся к своему трехколесному мотоциклу, единственной технике в селе.

– Нет, только без шума, – взмолился Докуев, – пойдем пешком.

После возвращения чеченцев и ингушей из Сибири и Казахстана участковый в селе был тем же, что и военный комендант на поселении. И хотя формально власть в селе принадлежала председателю сельсовета, фактически «казнить и миловать» мог только участковый. Правда, Забайдачный властолюбием не страдал, любил выпить и предаться истоме. Воспользовавшись этими чертами характера участкового, Докуев со временем, благодаря мелким подачкам в виде спиртного и табака и верткости своего нутра, сумел полностью подчинить себе инертного милиционера. Добродушный от природы сибирский богатырь, в тоске по матери и таежным просторам, с натугой коротал вынужденную службу на благодатном Кавказе. Национальных проблем он не понимал, считал правильным то, что написано в газетах, и по возможности добросовестно и четко выполнял свои служебные обязанности. То, что объяснял по пути Докуев, старшина не уразумел, но понял одно: в селе, на доверенной ему Коммунистической партией и правительством территории, появился злостный нарушитель.

Грузной походкой Забайдачный поднялся на веранду сельсовета, направил оружие на еще спящего пришельца и крикнул:

– Встать!

Самбиев открыл глаза, резво вскочил, и в следующее мгновение по приказу участкового стоял лицом к стене, широко раздвинув конечности. Сельский блюститель до острой боли вонзил ствол меж ребер задержанного, умело стал шарить свободной рукой по телу Самбиева.

– Оружие есть? Документы?

Пока участковый читал справку об освобождении, из-за угла появился Докуев с удивленно-озабоченным видом. Самбиев наметанным глазом, искоса наблюдал всю эту сцену, и если бы не бесхитростность участкового, он, наверное, поверил бы игре своего друга детства. Денсухар понял: Домба переиграл его, власть есть власть, а вчерашний кульбит был напрасен, если не вреден. Однако деваться Самбиеву было некуда, единственно, он боялся, как бы милиционер не обнаружил финку, брошенную перед сном в сапог.

В это время Докуев, открывая контору, стал защищать Самбиева и доказывать, что он примерный гражданин, полностью осознавший свою вину за срок отсидки, чем ввел наивного участкового в большое замешательство и недоумение.

Реабилитированный главой местной Советской власти, босоногий Денсухар взял бережно свои сапоги с просохшими портянками и, склонив голову, застыл в смиренной позе раскаявшегося вероотступника.

– Вы, Иван Прокопыч, постойте здесь и никого не впускайте, – ласково-повелительно сказал Докуев, открывая дверь и пропуская вперед Самбиева, и уже в помещении на чеченском продолжил: – Вот видишь, дорогой Денси, как бережно мы относимся к твоему дому. В том году сделали побелку… Во время нашего выселения в селе жили дагестанцы, при них и устроили в вашем доме сельсовет, так и перешло это к нам по наследству. Сможешь ли ты вновь получить твой дом и участок, не знаю. Думаю, вряд ли.

Домба важно сел на свое рабочее место и жестом предложил Денсухару лавку для посетителей. Пока Самбиев, не торопясь, надевал сапоги, председатель сельсовета с важностью просматривал какие-то бумаги.

– Ну, Денсухар, напились мы с тобой вчера, как свиньи, – не глядя на друга детства, продолжал Домба. – Конечно, здорово набрехались, особенно ты… Ну, и я по пьяни сболтнул лишнего… Давай-ка перейдем к делу. Во-первых, ты свои уголовные дела бросай, с властью шутки плохи, ты это не хуже меня знаешь. Во-вторых, тебе надо стать на учет в районной милиции, трудоустроиться и найти жилье. С этим я, конечно, помогу. В-третьих, я, как друг и родственник, должен тебе помочь с деньгами, разумеется не в таком количестве, как мы вчера спьяну болтали, но в меру допустимого… Только одна небольшая формальность. Деньги получишь под расписку, в долг.

– Какая расписка? – возмутился Самбиев.

– Это гарантия для меня и ответственность за свои слова для тебя.

– Никаких расписок не будет, – жестко ответил Самбиев, – лучше дай закурить.

– Я не курю. А погоди, Иван Прокопыч, – направился Домба к выходу, – табачок есть?

Пока Докуев шептался с участковым на веранде, Денсухар, крадучись, бросился к печи и торопливо закинул финку в обнаруженную им мышиную щель в основании саманной стены.

– Денсухар, – возвращаясь в комнату, обратился Докуев, – согласно положению, ты сейчас должен будешь поехать в районный центр для учета и всяких других формальностей. Я попросил участкового, чтобы он отвез тебя на мотоцикле, ну и помог тебе там… Видишь, благодаря мне ты будешь кататься как барин… Ну ладно, так как насчет расписки, или деньги тебе не нужны?

– Какая расписка? – выдыхая клубы дыма, возмутился Самбиев. – Я слов на ветер на бросаю.

– Я денег тоже, – мягко, но четко ответил Домба. – Я по-братски и как вернее для нас обоих, а ты как хочешь.

Самбиев молча докурил, бросил окурок в форточку и, не оборачиваясь, глядя в окно на широченный, исписанный ножом ствол бука, прошепелявил тихо:

– Пиши, я распишусь.

Это была первая, но далеко не последняя расписка Самбиева Докуеву.


* * *


В райотделе милиции Шали Самбиева поместили в изолятор временного содержания, через день перевезли в Грозненскую тюрьму для выяснения личности и только на третьи сутки выпустили на свободу с жестким предписанием о невозможности жить рецидивисту в предгорной зоне. Ему вернули только половину денег, взятых в долг у Докуева, и вручили направление в общежитие комендатуры Грозного с последующим обязательным трудоустройством на заводе «Автоспецоборудование» по рабочей специальности третьего разряда.

Жил Самбиев в комнате казарменного типа, на двенадцать человек, работал электриком, проклинал в душе Докуева, думал о мщении – и вдруг однажды вечером у общежития стоит Домба, аккуратно одетый, улыбающийся.

Увидев комнату Самбиева, Домба отправился к коменданту общежития, и в тот же вечер Денсухар перебрался в маленькую, но отдельную комнатенку с одной кроватью, тумбочкой и узким, как амбразура, окном. На следующий день, в субботу, они, как верные друзья детства, прошлись по магазинам, купили кое-что из одежды для Самбиева, потом сидели за выпивкой и скудной едой в кафе у площади Ленина. После чего Самбиев не только простил все кажущиеся грехи «родственника», но и рассыпался в благодарностях своему добродетелю.

Дома за ужином Домба с неподдельной радостью рассказывал жене, как он помогал в городе Самбиеву, и думал, что Алпату одобрит его благородное отношение к односельчанину. Однако прагматичная жена сделала противоположный вывод.

– Ты всегда был ненормальный. Что ты носишься с этим тюремщиком?! Думаешь, органы не наблюдают за ним и тобой? Смотри, скоро найдут повод и тебя засадят в тюрьму, а в лучшем случае просто скинут с работы. Нет чтобы искать дружбы со стоящими людьми, возится с этим недоноском. От него добра не жди. Сам непутевый и других за собой потянет… А у нас дети растут, я без пальто зимовать буду, и что ты думаешь так и жить в этой дыре до конца жизни?

– Это мое родовое село, мой дом! – возмутился муж.

– Ну и что, что родовое, а детям где учиться? Так и будут они в интернате всю жизнь жить. А дочки тоже в казенном доме будут расти? Что о них люди скажут, за кого они замуж выйдут? Ведь ты, пока я в одиночку растила детей, учился в техникуме, хотя и не соображаешь, люди думают, что ты грамотный, да к тому же и член партии – единственный в селе.

В постели протрезвевший от слов жены Домба призадумался. В том, что жена дура, он был уверен, но удивительное дело, она, как всегда, права. За массой текущих дел он порой забывал о главной цели жизни: это хорошая работа и квартира в Грозном, много денег, ну и сопутствующие этому блага для себя и для детей. А может, это просто несбыточные мечты? Нет, надо действовать.

Ему не спалось, не хватало в доме воздуха. Он вышел во двор, огромная дворовая собака, гремя цепью, бросилась к его ногам, прыгала, ласкаясь. Отпихнув ее, он углубился в устрашающий мрак огорода. Ночь была темной, прохладной, ветреной. Затянутое тучами небо черной густой массой окутало мир, и только где-то далеко-далеко в стороне Грозного, от факелов нефтяных заводов тускло рдел краешек горизонта. Именно туда невольно смотрел Домба. Этот алый свет манил его все больше и больше. Он знал, что красное пламя коммунизма может сжечь его дотла, но при правильном подходе оно может и обогревать всю жизнь. Если сейчас он протянет руки к огню, то это навечно, он навсегда станет красным и отхода не будет, только путь вперед в самое пекло, где приятное тепло может в любой момент превратиться в адский жар. Что делать? Прозябать здесь или поддаться соблазну… А соблазн велик. Уже дважды вызывали его просто так, для беседы в город, в комитет, и прямо говорили, почему он, такой сообразительный, верный родине и партии молодой человек довольствуется жизнью в диком селе. Республике нужны энергичные, преданные национальные кадры. Пожилой чекист с приятной внешностью объяснял Докуеву, что для чеченцев и ингушей в республиканском аппарате будут отданы по квоте некоторые посты. Через год-два все будет забито, и потом яростная конкуренция и строгий отбор.

– Так что прозябайте в селе или действуйте, – подытожил свою речь работник госслужбы Шаранов. – Вы как-никак с нами в контакте, а мы свои кадры на произвол судьбы не бросаем.

Домба до мелочей вспомнил весь этот разговор и аж съежился от озноба… Запели вторые петухи, в лесу по-детски жалобно скулили шакалы. Из-за двух перевалов, с танкового полигона Шали, доносилась канонада ночных учений. Порыв резкого ветра принес свежесть недалекого дождя и еле уловимый аромат пыльцы цветущей вишни. С кроны бука Самбиева заливался соловей, чувствуя приближение дождя, еще отчаяннее заквакали лягушки в низинном водоеме. Стало совсем темно, дальний отблеск факелов исчез, еще один резкий порыв ветра – и крупная, одинокая капля дождя с ощутимой силой наискосок вонзилась в лоб, по переносице потекла вниз, остановилась меж губ. Потом капли стали чаще, но мельче.

– Нет, – негромко крикнул Домба, побежал в дом и спокойно, глубоко заснул под приятный шум весеннего дождя.

На следующий день из-за ремонта прохудившейся за зиму крыши он опоздал на совещание в райисполкоме, за что при всех был строго отчитан районным начальством. Далее, как бы определившись в установке на день, все выступающие руководители стали критиковать Докуева и его село, даже посчитали, что он виновен в задержке посевной.

Во время перерыва руководители уровня Докуева ели наспех и всухомятку у своих бричек, а президиум заседания появился в зале с часовым опозданием; лица начальства лоснились сытостью, хмелем и довольством. Домба внимательно, с нескрываемой завистью разглядывал их добротную одежду, зализанные прически и красивые, дорогие часы и авторучки.

На обратном пути он вновь невольно вернулся к заманчивому «огоньку», что-то неведомо сильное, до страсти соблазнительное влекло его в город, к этому уверенному, приятно и красиво говорящему работнику. Почему-то Домбе казалось, что еще одна встреча с Шарановым – и его жизнь кардинально изменится, и только в лучшую сторону. Он еще раз вспомнил, как его незаслуженно ругали, и окончательно решил, что надо ехать в Грозный. «Чем я хуже этих холеных ублюдков?» – поставил он окончательную точку в своих нелегких терзаниях.

Правда, легче от этого не стало. Ночью не спалось, вновь вышел в огород подумать, побыть в одиночестве. Ночь была пасмурной, но не такой темной, как предыдущая. На северо-западе, в стороне Грозного, легкие, невысокие, поджаренные факелами тучи отражали ложный свет багряной зарницы, и Докуеву показалось, что именно там, а не на востоке, как обычно, взойдет солнце. Да, его солнце именно там, и оно ему будет вечно светить и согревать, но не жечь и плавить дотла. Там город, там власть (хотя и коварная, как мачеха, но другой нет), и главное, там кипение жизни и простор, а здесь, в убогом Ники-Хита, скука, застой, нищета. Конечно, с родным селом он не расстанется, по выходным будет наведываться, а так жить здесь вечно нельзя. С этими возбуждающими, зажигательными мыслями он лег спать, но долго не мог заснуть; противоречивые мысли и идиотские видения во время коротких снов мучили его до утра. Ему становилось то жарко – и он скидывал одеяло, то холодно.

Проснулся Домба рано, с несвежей головой, с дурными мыслями. Вновь он мучился противоречиями, вновь побрел в огород. На улице стояла не по-весеннему пасмурная погода. С какой стороны взошло солнце в это утро – определить было невозможно; все было серым, печальным, туманным. Однако Докуев, с болью, с отвращением к самому себе, окончательно что-то от себя отрывая, от чего-то очень родного и непонятного отказываясь навсегда, решил, что его «солнце» должно взойти в стороне красного по ночам Грозного.

После полудня Домба был в Грозном, на всегда пустынной Московской улице. То ли по странному совпадению, то ли отражая реальность советского существования, эта улица начиналась с мрачного тупика на набережной реки Сунжи, где в царские времена чернела тюрьма, а теперь громоздились респектабельные, с виду безжизненные здания госбезопасности. В этом же квартале, как бы символизируя эпоху, построили многоэтажную детскую поликлинику и рядом самую дешевую во всем городе «рабочую» столовую. С заводских окраин рабочие только изредка, по выходным, могли добраться до этого уютного, просторного заведения. Вместе с тем, и нерабочие нечасто позволяли себе войти в это чуть ли не дармовую столовую, боясь лишний раз попасть под опеку блюстителей строя и помня, что «бесплатным сыр не бывает».

Все это было в самом начале Московской. А далее эта улица по пологому наклону уползала к окраине города, мимо бывшей синагоги, через еврейскую слободу, и упиралась в хлебокомбинат. Как раз здесь и стоял Домба, раздражаемый сытными запахами свежевыпеченного хлеба, дрожжей и жареных семян подсолнечника для халвы.

«Странное дело, – подумал Докуев, – улица Московская: на одном конце хлеб, на другом тюрьма, а проходит через нищие, грязные кварталы советских евреев. Почему название улицы не поменяли?»

С этими не касающимися его мыслями побрел к набережной. И хотя дорога шла под уклон, идти ему было тяжело, что-то сильное, вечно довлеющее, тянуло его в обратную сторону. В эту сырую, пасмурную погоду, с изредка моросящим дождем ему было жарко («солнце» уже согревало); противный, липкий, как клей, пот выступил меж лопаток, обильно впитался в грубую ткань рубашки и, будто возрастающий горб, все больше и больше непомерным весом давил к земле. А он все шел и шел, и уже оставалось шагов сто до мрачных зданий тупика, как из окна столовой донесся глухой стук, и Домба сквозь толстое стекло с ужасающим преломлением увидел и без того искривленное, беззубое лицо хмельного Самбиева.

Докуев был сражен, ему показалось, что теперь его окончательно уличили в стукачестве, в подлой измене. Повинуясь жестам Денсухара, он, как в полусне, оказался за столом, в компании из трех полупьяных работяг. Молча, выполняя волю свидетелей своего падения, он залпом выпил полный стакан вонючего вина. С опущенной головой он ждал в лучшем случае упреков и оскорблений, а по справедливости – расправы с жестоким избиением. И вдруг Самбиев обнял его за плечи, громко назвал очень хорошим человеком, другом, а на ухо спросил, есть ли деньги. На что Домба, как бы избавляясь от ненужного хлама в кармане, передал другу детства всю наличность. От этой щедрости Докуеву стало легче, даже показалось, что он от чего-то откупился и навсегда отверг мучения последних дней.

На следующее утро он не мог понять, как очутился в каморке общежития Самбиева. Хозяин лежал на скатерти под кроватью, уступив постель другу.

– Ну, как тебе моя девушка? – бодрым голосом снизу реагировал Денсухар на скрипы пружин казенной кровати.

Докуев только болезненно промычал.

– И зачем ты свадьбу так скоро назначил? – звонко звучал голос Самбиева. – А калым какой обещал уплатить!.. Ну, честно говоря, я знал, что ты настоящий друг, иначе ты и поступить не мог. Только, я думаю, что вместо ансамбля из Грозного можно своими, сельскими музыкантами обойтись. Да и зачем ее везти с такой пышностью до Ники-Хита, а потом еще у тебя в доме сутки гулять?

– У-у-у, – завопил еще болезненнее Докуев.

– А то, что ты обещал невесте корову с теленком подарить, – совсем мужественное решение. Ты прямо до слез растрогал меня и ее, ведь она тоже сирота, одинокая несчастная девушка.

Неровными волнами закачались пружины над головой Самбиева, непонятное мычание перешло в скорбный стон.

– И как Алпату обрадуется моему счастью! – продолжал безмятежно Самбиев.

– Какая свадьба? Какой калым? – не выдержал друг детства.

– Ну, ты вчера при людях говорил, – возмутился голос Денсухара.

«То ли он шутит, то ли издевается?» – подумал трезвеющий Докуев и свесился головой вниз, желая взглянуть в глаза друга, и в это время мучившее его нутро отрава нежданно вырвалась наружу, с щедростью, с вонью обдавая лицо изумленного жениха.

Раздался бешеный вопль, мат, была небольшая потасовка, которая быстро угасла в недрах каморки. В полдень мрачные друзья похмелились в пивнушке у автостанции.

– А что ты делал на Московской? – коварно, исподлобья глядя, спросил Самбиев.

– То же, что и ты, – нашелся Докуев.

Ночью, уже в Ники-Хита, Домба, несмотря на вялость во всем теле, заснуть не мог. В городе он пропил не только свою зарплату, но и месячное содержание секретаря сельсовета, писаря и детские пособия матерей села. Правда, в тайнике лежала очередная расписка, с легкостью подписанная Самбиевым, но когда он за нее рассчитается, да и рассчитается ли вообще. По крайней мере, сказать «другу» – верни долг – Докуев не решится, да и откуда у пьянчуги могут быть деньги.

Председатель сельсовета вновь обратился взором в сторону Грозного. По-прежнему над городом пылал маскарадом ночной небосвод. В двух шагах Домба был от цели, от правильной цели, которая могла облегчить существование в стране Советов, и надо же – вновь на пути этот «урод-Самбиев». «А может, он спас меня? – пронеслось в голове, – и все эти затраты – как неизбежная плата за спасение от неверного шага… Тогда Самбиев – друг, спаситель. Да, по-моему, этот вывод вернее. Денсухар спас меня, и я свободен. А деньги я займу у председателя колхоза. Потом подпишу очередной акт потравы пшеничного поля сельским стадом – и в расчете… Все обойдется».

Докуев зевнул с облегчением, плюнул в сторону городского зарева и побрел к жене, спать. Подумав об Алпату, он, к своему неудовольствию, вспомнил разговор о женитьбе Самбиева. Решив, что Денсухар шутит, он успокоился. «А если даже не шутил, то мне показалось все шуткой», – успокоил себя председатель сельсовета.


* * *


Женился Самбиев в начале июня. Весь свадебный ритуал имел жалкий вид. Кое-чем помогли товарищи с завода, дальние родственники и односельчане. Как и положено в Чечне, невесту привезли в Ники-Хита, в дом недалекого родственника. В родовом селе провели необходимые обряды. Имея повод для веселья, никихитцы два вечера гарцевали лезгинку. Были гости и из соседних сел – Автуры, Курчалой, Марзой-Мохк. Больше всех гулял сам виновник торжества: пил сутками напролет, вопреки традициям гор – открыто радовался. Через неделю он повел молодую жену на край села, во двор сельсовета.

– Вот смотри, какой у меня дом, сколько у нас земли! А этот бук каков? Ему триста лет… Вот так жили мои предки.

Супруга Самбиева – двадцатилетняя Кемса, – потеряв всех родственников во время выселения, как могла, цеплялась за жизнь: работала в трех местах уборщицей, жила в женском общежитии Грозного. Она не могла понять, какие чувства испытывала к Денсухару до свадьбы. Просто она хотела выйти замуж, этот процесс она считала естественным и желательным в жизни любой женщины. Однако побыв только недельку замужем, она горько пожалела о своей свободе: до того ей стал противен этот вечно пьяный, нищий и к тому же очень самодовольный тип. И теперь, услышав очередное бахвальство, она с осуждающей суровостью впилась светло-серыми глазами в мужа и вроде покорно, но с четкими нотками упрека сказала:

– Да, твои предки были людьми достойными…

Денсухар замер, ожидая продолжения фразы, но Кемса ничего не добавила, просто стала любоваться величественной кроной бука.

Это было ясным днем. А глубокой ночью Денсухар тайком пробрался во двор сельсовета, долго сидел, о чем-то думая, на мощном корневище дерева-великана.

– Нет, не должен на мне оборваться род Самбиевых. Клянусь памятью предков, я с Божьей помощью верну этот дом и землю, и под этим буком и в этой реке будут играть мои дети и их потомки. Аминь! – прошептал он.

В задорно бурлящем русле, освежаясь кристальной прохладой, он совершил тщательное омовение, потом долго молился, и, еще будучи на коленях, дал слово больше не потреблять спиртного и по возможности не пропускать ни одного намаза… Началась новая жизнь. Новая внутри Самбиева. А внешне более обремененная, тоскливая, загнанная в каморку советского общежития.

Через год у Самбиевых родился сын Арзо, и им дали более просторную комнатенку. А когда родился второй сын Лорса, они не смогли жить в стесненных условиях города на одну зарплату рабочего Денсухара и детские пособия. Выпросив разрешение у органов милиции, перебрались в Ники-Хита, арендуя за символическую плату часть дома у одиноких стариков – дальних родственников Денсухара. В селе они обзавелись коровой, барашками, большим подспорьем стал огород.

С 1963 года Денсухар Самбиев, как и абсолютное большинство сельских мужчин, стал ездить на так называемую «шабашку» в российскую глубинку. Не имея никакой возможности трудиться дома, безработные вайнахи (с пятнадцатилетнего возраста, а иногда и моложе) уезжали весной в Сибирь и на Урал и до поздней осени, а порой и до зимы выполняли самые тяжелые работы: начиная от очистки выгребных ям и кончая строительством домов культуры и автомобильных трасс в таежной глухомани.

Изредка Самбиеву удавалось привезти приличные деньги, но в основном весь сезонный заработок уходил на латание дыр, и по весне Денсухар в очередной раз брал в долг под расписку у Докуева на дорогу до Сибири и расставался с семьей на семь-восемь месяцев.

Мысль о возвращении родового дома постоянно терзала душу Денсухара. Не имея других способов, он просто писал письма-просьбы во все инстанции страны, вплоть до ЦК КПСС и газеты «Правда». На письма реагировали. Вся корреспонденция возвращалась по кругу обратно в райисполком с многочисленными резолюциями «разобраться на месте».

И все-таки судьба сжалилась над Денсухаром, и ему, наконец повезло. В декабре 1966 года, когда в семье Самбиевых родился четвертый ребенок – дочь Марет (за год до этого появилась девочка Седа), в центре Ники-Хита построили восьмилетнюю школу, медпункт и новое помещение под сельсовет. После этого сбылась мечта Денсухара, он вселился в родовой дом. Однако было одно огорчение: урезали в пользу местного колхоза три четверти земельного участка, издревле принадлежавшего Самбиевым, объяснив, что советский гражданин, даже многодетный, не имеет права владеть целым гектаром земли в личной собственности.

Денсухар так не думал; заимев часть, он требовал все. Вопреки решению властей, он дважды огораживал свой надел, и дважды милиция и новый, после уехавшего в Грозный Докуева, председатель сельсовета сносили забор. Все это сопровождалось скандалами, руганью и угрозами. В конце концов приехал районный следователь прокуратуры, который объявил, что за самовольный захват земель грозит солидный срок. Тогда Денсухар внешне сдался (больше забора не строил), однако ни один колхозник, ни житель села не смел ступить на землю Самбиева. Так и оставил он западную сторону надела не огороженной, как бы обозначая, что указанную границу он не признает, и вопрос с территорией оставляет открытым до лучших времен, но не спорным. Это его земля, и пусть хоть один человек, или даже власть большевиков, посмеет топтать эту благодатную почву, облитую потом и кровью его предков. Нет, больше этого не будет! По крайней мере, пока Денсухар жив.

Вдохновленные обретением родного очага, Денсухар и Кемса всю короткую сырую кавказскую зиму занимались ремонтом дома: чинили кровлю; меняли прогнившие стропила и обрешетки; прочищали дымоход; белили и красили.

Измотанный домашним ремонтом, в начале марта Самбиев, как обычно, помчался на заработки в Западную Сибирь, и там в августе сердце не выдержало столь тяжелых работ. Два месяца он провалялся в районной больнице. Вдобавок к этой печали, ослабленный, возвращаясь поездом на Кавказ, простыл, и как следствие – воспаление легких, перешедшее в туберкулез. Несколько лет Денсухар лечился в тубдиспансере, дома, ездил по льготной путевке в санаторий, однако на поправку дело не шло.

Летом его здоровье еще как-то крепло, и он даже мог возиться в огороде с мотыгой или присматривать за скотиной. Но чаще он часами сидел под кроной бука и любовался природой, особенно любил смотреть, как несется в вихре, кувыркаясь, хрустальный поток реки.

Однажды в сентябре, примерно за год до смерти, Денсухар с сыновьями сидел на веранде. Под строгим присмотром отец заставлял детей учиться.

– Главное в наше время – образование, – говорил он, – вот вырастете неучами и будете всю жизнь, как я, батрачить на людей – и здесь, и в России. Будете всю жизнь в прислужниках ползать. А если выучитесь, то людьми станете, жизнь поймете, свободными будете.

Жаждущие игр дети не понимали отца, им хотелось купаться, лазать по буку, носиться по двору.

– Надоели эти уроки, эта школа, – ворчала Кемса у печи, – время кукурузу косить, с ирзо5 сено и травы пора привезти, пока кабаны и медведи не потравили. А они все с книжками играются… Зимой что есть будем? Может, книги?

– Ты не ворчи, – примирительно говорил Денсухар. – Я выучиться не смог, не было возможности. Вот и батрачу всю жизнь по тюрьмам да по Сибири, а те, кто два слова писать научились, в галстуках ходят. Сено одну зиму кормит, а образование всю жизнь. Сейчас не выучатся – будут всю жизнь о сене думать, а выучатся – сено стогами им возить будут.

С лаской погладил Денсухар младшего сына Лорсу, нравился он ему: от природы крепкий, смелый, решительный. Разумеется, и в старшем сыне Арзо Денсухар души не чаял, однако, в отличие от основательного Лорсы, Арзо был слабее физически, тоньше и гибче телом и более смекалистым. Отец не хотел признать, что кто-то из сыновей умнее, – для него они оба умницы (как и любые дети у родителей), просто Арзо с хитринкой, изворотливый и рассудительный, а Лорса прямой, упрямый, уверенный в своей правоте и силе, с малых лет требующий к себе уважения и внимания не только детей, но и взрослых.

– Не отвлекайтесь, а то ошибок наделаете, – наставлял он сыновей.

Дада6, а ты совершал в жизни ошибки? – спросил старший Арзо.

– Изредка бывало, – улыбнулся отец.

– А какая самая большая твоя ошибка? – спросил младший – Лорса.

Самбиев задумался, погрустнел.

– Самая большая ошибка, что родился в СССР.

Никто его не понял.

– А что не было в твоей жизни ошибкой? – наивно поинтересовался Лорса.

– Что это за вопрос? – вновь просияло лицо Денсухара.

– Ну, что было счастьем? – постарался подсказать старший сын.

– Счастьем? – отец снова задумался. – Счастье? Счастье у меня – это вы! – и он погладил сыновей по головкам. – Вы не дадите угаснуть нашему очагу и не позволите больше ножиком писать всякие гадости на стволе нашего бука. Так это? – обратился он к сыновьям.

Лорса, молча, уверенно кивнул головой. Арзо призадумался.

…С наступлением сырой осени, как и в предыдущие годы, Денсухар занемог, недуг легочной болезни скрутил его исхудалое тело. Только в начале февраля, когда с севера приползли сухие, трескучие морозы, ему слегка полегчало. Усадил он как-то вечером вокруг себя жену и сыновей и сказал:

– Теперь я долго не проживу, болезнь одолела меня. Мой вам весет7 – беречь наш надел, бук, дом, речку. Все наше родное, эти леса, горы, землю – все беречь. Мы здесь хозяева! Это первое. – Денсухара мучила одышка. – Второе, беречь наш язык. И, наконец, третье. Кемса, это тебя касается, постарайся дать детям хорошее образование. Наши дети должны учиться, плодиться, хранить язык и край…

Позже, ночью, дети вповалку сопели на нарах, Кемса вышла во двор за дровами. Когда она с вязанкой возвратилась, Денсухар, греясь, сидел напротив печи. В полумраке она испугалась – от мужа осталась зловещая тень: скрюченный остов с большим черепом. И только впалые глаза – большие, вымученные – полыхали пламенем догорающих дров.

Подкладывая поленья в печь, она искоса оглядывала немую тень и вдруг, испугавшись, не выдержав, в волнении спросила о давно наболевшем и угнетавшем ее:

– А у нас долги есть?

– Нет, – резко и твердо ответила тень, и еще ярче блеснули глаза.

Всю ночь Денсухар не спал, все кряхтел у печи. До зари он послал жену за соседом Дуказовым Нажой.

– Ты иди проведай скотину, – выпроводил он Кемсу, чтобы остаться наедине с ним.

Вскоре Нажа торопливо ушел и вернулся поздно ночью, неся с собой дорожную грязь и мороз.

– Домбу не застал, хоть и ждал полдня, – слышала разговор мужчин Кемса из соседней комнаты, – передал Алпату, чтоб он срочно к тебе приехал.

Они еще долго говорили о городских новостях. Перед самым уходом Нажа удивленно вымолвил:

– Да-а, теперь это не те Докуевы. Живут, как князья. А Алпату совсем другая. Ее нос крючком вверх полез, так может и курносой стать. Только вот как была костлявая, так и осталась, видно, не идет впрок дармовое.

Месяц прошел – Домба не объявился.

Вновь Дуказов поехал в Грозный.

– Дома не застал, на работе нашел, – докладывал сосед больному Самбиеву. – Лично Домбе передал твою просьбу. – Дуказов в удивлении помотал головой. – Видно, большой начальник наш земляк, уж больно важный стал, даже вальяжный… Но приехать на днях обещал, справился о лекарствах для тебя, о твоем состоянии. Говорил, что Алпату ему даже не сообщила в тот раз. Карга старая. Поэтому не приехал.

Еще прошел месяц – Домба не объявился.

Наступила весна. Апрель благоухал запахами, ясностью, теплом. Даже не слезающий с нар истощенный Самбиев в надоевших до тошноты комнатах чувствовал все буйство природы. Как-то солнечным днем, оставшись наедине, ему стало так тоскливо и душно в доме, что он на свой страх и риск попытался выйти на веранду. Оказалось, что силы у него еще были. С жаждой выловленной рыбы, он вдыхал аромат гор, как только вылупившийся птенец, любовался красотой мира, и вдруг он увидел, что с западной стороны, на урезанной границе, воздвигнут плетеный забор. Омрачилось лицо Денсухара, тяжело, со свистом сопя, двинулся он к преграде, будто она не давала ему жить и дышать. Обхватил он слабыми кистями кол, злоба была, а сил не осталось. Дернулся раз, другой, неожиданно в голову что-то стукнуло, он потерял сознание… Так и нашли его жена и дети, в параличе схватки с преградой большевистской власти… В ту же ночь десятилетний Лорса поджег эту изгородь.

Пару месяцев спустя, в начале лета 1972 года, Денсухар Самбиев скончался, оставив на плечах Кемсы пятерых несовершеннолетних детей.


* * *


На похороны друга детства Докуев Домба приехал. Приехал не один, а с женой и старшим сыном Албастом, за рулем новенькой «Волги». Такая техника в захолустном Ники-Хита еще не появлялась. Ребятня и взрослые обступили автомобиль, заглядывали вовнутрь, осторожно гладили белесый глянец металла.

– Собственная!

– Да не может быть! – слышался завистливо-восхищенный шепот.

– Говорят, что по всей республике всего пять таких в собственности.

– Неправда – три.

– А Албаст, тоже большой начальник. Смотри, как одет, пухленький, словно лощеный.

Приезжие, в знак почтения к покойному, привезли в багажнике огромного барана, по мешку муки и сахара. Как уважаемого человека Докуева посадили на самое почетное место. Даже согнутые летами старцы заискивающе улыбались преуспевающему Домбе, всячески пытаясь завладеть его вниманием или просто взглядом. Все забыли о похоронной процессии и засыпали Домбу многочисленными вопросами: от международной обстановки и веры – до видов на урожай и прогноза погоды. Каждое брошенное слово знатного горожанина выслушивалось в почтительном молчании, с раскрытыми ртами. Даже если Докуев отвечал «не знаю» – старцы кивали одобрительно головами – «мол, каков: скромность и мудрость – лишнее не скажет, хотя все знает».

Теперь уже редкий гость в родном селе, Докуев мало изменился: такой же сухопарый, маленький, скромно одетый. Только блеклым серебром покрылась голова и глаза потускнели, но ерзали так же шустро по сторонам, не зная, на чем или на ком остановиться в спокойствии и в безмятежности.

Несмотря на многочисленные просьбы, Албаст не присел в кружок сельской панихиды. Во-первых, он боялся испачкать свои светлые дорогие брюки, а во вторых, не пристало ему, молодому комсомольскому вожаку, выполнять непонятные религиозные обряды. Он с достоинством отошел подальше в сторону, под тень могучего бука, и любовался силой природного великана.

Албаст давно не был в Ники-Хита, и теперь, в разгар лета, ему все кругом нравилось, особенно этот участок Самбиева с этим экзотическим деревом, с этой бурлящей свежестью рекой прямо у дома, с этим душистым воздухом и нетронутой тишиной.

«Вот бы здесь построить особняк, огороженный высоким забором, для приема гостей, девочек, да и просто для отдыха в уединении», – размечтался Албаст и невольно стал обдумывать проект будущего переустройства территории – ведь по специальности он был строителем, хотя и строил карьеру в идеологии. Теперь он ясно представлял, где будет небольшой двухэтажный дом с обширной террасой в сторону соседнего леса, где построит уютную беседку с мангалом и летней кухней, а прямо в русле реки на сваях небольшую баньку, из которой, напарившись, можно будет прыгать круглый год в аккуратненький небольшой бассейн. Речку он, конечно, перегораживать не будет; этот зеркально-игривый мятежный поток наполнял окрестности необыкновенным веянием и романтической гармонией… А кругом зеленая травка, цветы, декоративные кустарники. «Да это просто райский уголок!» – блаженствовал Албаст, и в это время его окликнули – они уезжают. Когда ехали в Ники-Хита, старший сын недовольно ворчал, упрашивал отца не задерживаться, а теперь он был раздосадован этой спешкой.

Неторопливо, осторожно объезжая многочисленные колдобины, выехали из села. За невиданной машиной, кутаясь в клубах пыли, еще долго бежала голопузая, чумазая ребятня. Докуевы молчали. Каждый думал о своем. Албаст еще был под впечатлением строительной фантазии, у Домбы от чего-то тоскливого, навсегда потерянного, а может быть, даже проданного, защемило в груди, и только Алпату с наслаждением зевнула.

– Слава Богу, что мы отсюда вовремя уехали, – жеманно вымолвила она. – Если бы не я, так и сидели бы в этом захолустье.

Домба в душе обозвал, как обычно, жену дурой, только теперь к этому слову прибавил – старая, и вновь возвратился к своим вечно тревожащим мыслям. Тринадцать лет прошло с тех пор, как он поддался соблазну городского огонька; очень многого достиг, даже большего, чем когда-то мечтал, но, странное дело, с тех пор, как он уехал в город, какое-то тягучее чувство вины, какие-то внутренние страдания терзали его. Казалось, пора бы свыкнуться со всем, спокойно, без проблем жить в сытости и достатке, так нет – чего-то он вечно боялся, страдал манией преследования, точнее даже не преследования, а возмездия и неотвратимой кары. И вроде живет он по всем правилам советского строя: скрыто по ночам дома молится, регулярно и щедро делится взятками и подношениями, в меру помогает соседям и родственникам. И вроде тот огонек над городом так и остался огоньком – нежно греет его и никогда не беспокоит… И все-таки что-то не то. Нет мира в душе!.. И все это из-за покойного Самбиева. Он разворошил его нутро в первый день встречи, и с тех пор злая язва одного падения, одной измены и предательства преследует его неотступно. С тех пор и много лет прошло и вроде никто его не беспокоит, а рана все никак не заживает, не зарубцовывается… А порой ему казалось, что если бы не тот позорный шаг, разве смог бы он достичь теперешнего положения, да и вообще был бы он живой? Скорее нет, как и заложенные им подельники, он где-нибудь сдох бы в неволе. Кому от этого польза? Он хоть выжил и приносит пользу народу, родственникам, Родине… Тьфу ты, черт, какая Родина?

– А у Самбиевых изумительный участок, – нарушил тягостное молчание Албаст, прибавляя скорость за селом.

– Да-а, – машинально протянул Домба.

– Ты знаешь, Дада, какое-то колдовское блаженство я там испытал. Нам бы этот участок заиметь.

– Только этого не хватало, – вступила в диалог мать.

– Может, они продадут его, – продолжал о своем Албаст. – Ведь они нищие, а какая им разница, где жить. Мы бы могли отдать им свой участок и доплатить.

Алпату с заднего сидения наклонилась вперед.

– Да мы и свой участок раз в год если видим – то хорошо, – она еще что-то хотела сказать, но Домба резанул:

– Замолчи, – чувствовалось возбуждение в его гнусавом голосе. – Дельное предложение, Албаст… Я когда работал председателем сельсовета, сутками пропадал на этом участке. И знаешь, всегда мне было там спокойно и приятно. Эта река, этот бук, лес рядом – я там отдыхал.

– Тебе везде отдых, лишь бы не дома, – вновь встряла в разговор жена.

– Да замолчи ты, дура, – не оборачиваясь, выкрикнул Домба.

Наступившее после этого неловкое молчание вновь нарушил Албаст.

– Так, может, они продадут этот участок?

– А что его покупать? – не сдавалась Алпату, – покойный Денсухар нам по уши должен, сколько бумаг он у нас оставил.

– Замолчи, старая дура, – завизжал Домба.

– А что мне молчать, – зная, что сын защитит, не унималась Алпату. – Ты его до смерти боялся, всегда одаривал, как будто у нас в доме благотворительная лавка, а ты ему будто бы должен.

– Не суй свой нос не в свои дела! – оборачиваясь, замахнулся разъяренный Докуев.

– Хватит вам шуметь, перестаньте, – вступился сын, и после недолгой паузы: – Так что, Денсухар нам должен был?

Домба молчал, только голова его тряхнулась, то ли в знак согласия, то ли от очередной дорожной рытвины.

– И много он должен? – не унимался сын.

Отец вновь промолчал. Они как раз проезжали место, где Домба и Денсухар впервые встретились после долгих лет вынужденной разлуки.

– Кто кому должен – как понять? – как бы про себя, в глубокой задумчивости вымолвил Докуев-отец.

– Как «кто кому должен»? – затарахтела Алпату.

Однако Домба уже никак не реагировал на ее болтовню.

– Да-а, мужественный был человек, кремень, – невольная слеза выступила в его глазах. – Да благословит его Бог!

– Лучше бы рассчитался, а потом подыхал, – сквозь зубы, зло процедила Алпату.

Домба вновь промолчал, низко опустил голову. Денсухар забрал с собой многие тайны. Только сейчас Докуев понял, что был несправедлив к покойному и теперь с его смертью он потерял единственного надежного и мужественного человека. «Денсухар не был другом, но он был верной опорой, его слово многого стоило… А теперь кругом одно жулье, думающее только о деньгах… Бедный Денси, как я тебя водил за нос»! И Домба вспомнил давнее…

…За два-три дня до свадьбы Самбиева Денсухара на совещании в райисполкоме, во время перерыва, лично первый секретарь райкома партии подошел к Докуеву, уважительно поздоровался и на глазах пораженных участников учтиво, под локоть провел в свой кабинет.

– Домба Межидович, как у вас дела, нет ли проблем? – начал издалека гроза района, а потом, уже за чашкой чая, вдруг спросил: – А откуда вас знает Шаранов?

Докуев опешил, не знал, что ответить, ток прошел по телу.

– Видимо, с Казахстана? – подсказал первый секретарь. – Ведь он служил в области, где вы жили, а потом его перевели в Чечено-Ингушетию. А на днях назначили на очень высокую должность в обком партии. Вы, наверное, читали в газете? Так вот, он о Вас спрашивал, даже просил передать привет… Вы с ним в близких отношениях?

– Да, – с трудом выдохнул Докуев.

…Ночью Домба любовался заревом над Грозным. Он, наконец-то, понял и окончательно решил, что общество Самбиева – вред, а его свадьба – лишние затраты и вынужденное общение с голытьбой, в то время как ему передает привет через первого секретаря райкома один из высших руководителей республики.

Несколько недель Докуев тщетно пытался встретиться с Шарановым на общих основаниях через приемную обкома. После совета Алпату он стал поджидать его у парадного входа. И хотя милиция пару дней гоняла, на третий удача улыбнулась: Шаранов узнал его и пригласил в кабинет. Только войдя в торжественно-грандиозное здание обкома, Докуев понял всю силу этого храма Советской власти. От давящей мощи он не мог внятно говорить.

– Ну, ладно, Докуев, – быстро подытожил беседу секретарь обкома. – Нам нужны грамотные специалисты. Поедете учиться в Высшую партийную школу. Вот вам направление, все адреса, телефоны, а это мой в приемной. Звоните в любое время… Только по делу.

В июле в республиканском доме политпросвещения шло собеседование. Принимали всех: более грамотных в Москву, остальных в Ростов-на-Дону. Докуева послать учиться экзаменаторы никак не смогли: абсолютно безграмотен – был их вердикт, да к тому же в возрасте.

Огорчился Домба не на шутку, а жена все точит – «иди попроси работу, иди проси!». Побрел вновь он к «золотой рыбке», а точнее, к манящему «огоньку».

– Ну, ладно, – озабоченно сказал Шаранов, – свои кадры мы на произвол судьбы не бросаем… У нас беда с воровством на винно-коньячном комбинате – будешь там нашими глазами и ушами, – перешел на ты и начальственно-приказной тон секретарь. – Устроим замначальника охраны. Там грамотность не нужна, но нужны бдительность и исполнительность. Ясно?

– Да, – мотнул Докуев.

– Не «дакай», – передразнил Шаранов, – а так точно.

– Так точно, – вскочил Домба, – товарищ, э-э-э…

– Сек-ре-тарь обкома.

– Так точно, секретарь обкома, – чуть не разрывался в струне заместитель начальника охраны Грозненского винно-коньячного комбината.

– Да, квартиру не проси, через годика три-четыре сам купишь, а так, я думаю, ты не пропадешь, – Шаранов недобро улыбнулся. – Хм, как ты акты потравы полей выдумал? Мо-ло-дец!

– Да я, я, я, – Домба был ошарашен, как нашкодивший школьник, затрясся, еще больше вытягиваясь в стойке.

– Да ладно, – махнул рукой секретарь, – просто впредь мелочевкой не занимайся, ну и друзей не забывай. Все понятно?

– Так точно!

– Брось эту брехню, – сморщился Шаранов. – Ко мне – только в особо важном случае… Ну, со временем сам поймешь. Контакт держи через помощника.

Строго выполняя наказ, Докуев квартиру не просил, просто через полгода купил маленький домик, оформив его на Самбиева, а лет через пять построил в центре Грозного с виду невзрачный, но добротный дом со всеми удобствами.

К этому времени Домба уже занимал очень доходное место на комбинате – заместитель начальника цеха готовой продукции. Этому способствовало два крупных ЧП. К концу второго года работы, когда Докуев думал, что он знает все и все у него «схвачено», он попался на крупной групповой краже в ходе совместной проверки милиции и народного контроля. Трех человек арестовали, и вдруг во время следствия выяснилось, что Докуев невиновен, а соучастники получили по пять лет лишения свободы с конфискацией имущества.

Казалось, что Домбу должны как минимум уволить, так нет – в наказание из бригады охраны его переводят для «перевоспитания» в цех готовой продукции, на материально ответственную должность кладовщика. Через год Домба вновь попадается с поличным, вновь уголовное дело, и вновь он выходит «сухим из воды», только теперь за халатность ему не доверяют должность кладовщика, а назначают в наказание заместителем начальника цеха готовой продукции, и его стали все называть по-русски – Зубр8.

Со времен депортации вайнахов все руководящие посты на винно-коньячном комбинате занимали в основном приезжие армяне. Освоившись в родном городе, чеченцы и ингуши стали потихоньку теснить чужаков с доходных мест. Первым не выдержал напора начальник цеха готовой продукции. Он «по болезни» раньше положенного срока вышел на пенсию и переехал жить в Прибалтику.

За вакантное место развернулась жесточайшая борьба. Из четырех явных конкурентов остались только два – Докуев и некий Беков, представитель крупного тейпа, со стороны. Сплотившись, Бековы до того подняли ставку, что ни связи, ни деньги Докуева ничего поделать не могли. И тогда Домба вспомнил Самбиева.

Щегольски приодетый Докуевым в честь такого случая, рецидивист Денсухар наглой кривой походкой ввалился в дом конкурента и, уставившись своим искривленным глазом, безапелляционно сказал:

– Вы хотите сесть на «живое» место, которое по всем понятиям положено моему другу Докуеву?

– О каких понятиях ты болтаешь? – возмутились хозяева.

– Докуев много лет честно служил комбинату, чтобы со временем занять этот пост, а вы прете со стороны.

– Ничего не знаем. Пошел прочь.

– Я вас предупредил.

– Ты что, нам угрожаешь?

– Да нет же, – беззубая ухмылка, а точнее кривая гримаса решимости, застыла на лице Денсухара. Он не играл, он готов был ради односельчанина, ну и конечно обещанных комиссионных, на все. В случае успеха мог два года не ездить на заработки. Такой удачи он не знавал.

Через день после этого диалога в Ники-Хита к Самбиеву (он тогда только-только перешел жить в родной дом) на нескольких машинах явилась представительная делегация. В дом вошли только четверо: известный мулла, крупный милицейский чин, какой-то блатной с многочисленными перстнями и более грозной, чем у Денсухара, мордой и сам претендент. Основная группа устрашения осталась у ворот.

Одинокий Самбиев не растерялся, природная дерзость выпирала из всех его пор. Это была его стихия: борьба, слово, честь, стойкость. Никто бы не сказал, что это нищий шабашник. Сила, решимость и твердость исходили из его уст, глаз, движений, осанки.

Мулла начал вить речь издалека, делая непонятные для всех ссылки из Корана на арабском языке, но Самбиев вежливо остановил его и попросил не путать божий дар с полубандитской разборкой. Тогда в атаку пошли блатной и милиционер. Посыпался криминальный жаргон. В среде слегка подзабытого лексикона Денсухар почувствовал себя совсем уверенным и свободным: он искренне считал, что правда на его стороне. Разговор был короткий, искрометный, взаимно-угрожающий.

– Там будет работать Докуев или кто другой, но не Беков, – поставил точку Денсухар, и он абсолютно верил в свое слово, отступить он не мог.

На улице приезжие назвали Самбиева психом и идиотом, и кому-то пришла в голову идея сегодня же поговорить напрямую с самим Докуевым. В городе, в новой просторной гостиной их ждали благодушная улыбка хозяина и комфорт импортных диванов и кресел. Кругом ковры, хрусталь, блеск, суета домочадцев, перезвон красивой посуды и рюмок. Простое чаепитие оказалось обильной трапезой, с большим количеством разнообразных напитков. Однако серьезность разговора не способствовала благодушному настроению присутствующих. Здесь бразды беседы, как положено, взял в свои руки мулла. Долго лилась непонятная узорчатая речь. Много ели, много пили (кроме муллы), но не пьянели. В конце концов поняли, что все люди братья, а вайнахи больше, чем братья, и предложили так: Беков – начальник цеха, Докуев – замначальника, и все строго пополам. Податливый, трусливый Докуев в душе ликовал, он готов был согласиться, но его вызвала жена. (Она и старший сын подслушивали наиважнейший разговор за дверью.)

– Ты хоть для важности на день отложи ответ, – шепотом советовала Алпату разгоряченному Домбе.

Так и решили. После этого все поняли, что дело обговорено, расслабились, братались, уже мечтали, как будут «делать» деньги, и под конец интеоесы двух конкурентов сошлись и «зашатался трон» и под директором винно-коньячного комбината.

Ранним утром с новостями из села примчался Самбиев. Оказывается, последние новости были в городе. Слово «компромисс» Денсухар не понимал и обозвал односельчанина трусом. Его с воодушевлением поддержала Алпату.

– Разве можно верить людям, – кричала она. – Он будет начальником и выгонит тебя в шею, а может, еще и посадит. Никаких «пополам», – она еще хотела продолжить «все нам», но, вспомнив о Самбиеве, остановилась на полуфразе.

Докуев махнул безразлично рукой и умчался на работу.

– Дорогой, не уезжай, – ласкала Алпату Самбиева, – мы сейчас приготовили вкусную еду, отдохнешь с дороги в отдельной комнате, а вечером сам поговори с ними. Ведь ты знаешь, этот дурень (разумеется, речь шла о муже) только и работает, день и ночь – день и ночь, а о должностном росте, о наших долгах, о растущих детях даже не думает. Ты знаешь, как жизнь дорога в городе. Полные сумки с базара притащишь, а на следующее утро есть нечего. Да и гости у нас постоянно… Ты отдыхай… Я для твоей жены и детей такие подарки приготовила. Кстати, как они? Почему ты их к нам не привезешь? Ничего родственного в тебе нет. Ведь так нельзя! Обязательно привези их в следующий раз. Твоя жена, говорят, такая замечательная женщина, я просто мечтаю с ней сблизиться и дружить.

Вечером Самбиев даже во двор не впустил пришельцев.

– Пополам делят награбленное, а срок несут по отдельности, – жестко отрезал он. – Вы предлагаете воровство, а Докуев честный человек и хочет добросовестно наладить дело. Больше нам говорить не о чем. Уходите с миром, а войны мы не боимся, на нашей стороне сила, закон и справедливость.

В доме Алпату целовала и обнимала Денсухара. А наутро его отвезли на такси до самого Ники-Хита. Подарков было, действительно, много, но все они были в селе ненужные и не новые… Но все равно было приятно…

Затаив злобу и месть, Бековы отползли. Ставка нормализовалась. С устного согласия обкома партии и кабинета министров республики по Грозненскому винно-коньячному комбинату вышел кадровый приказ о назначении Докуева Домба Межидовича начальником цеха готовой продукции. Узнав о радостной новости, приехал за положенным вознаграждением Самбиев. Однако друг детства вручил ему только десятую часть от обещанной суммы. Денсухар вскипел.

– Ну, что ты возмущаешься, – гнусавил Домба, – я вот возвращаю тебе все твои расписки. Это гораздо больше той суммы.

Он неуверенно сунул вперед заранее приготовленные залежалые клочки бумаги.

– Убери эти писульки, – взревел Самбиев, он готов был растерзать вруна, но в это время, как тень, вползла в комнату тощая Алпату.

– Не шуми, дорогой. Мы ведь родственники. Пойми нас, пожалуйста. Мы так издержались. У нас такие долги из-за этой работы. Потерпи маленько, ведь сколько мы тебе помогаем. Посмотри, сколько расписок.

Денсухар хотел кинуть им в лицо деньги, но вспомнил, что дома голодные дети, да и просто доехать до Ники-Хита не на что; он, не прощаясь, что-то ворча, двинулся к выходу.

– Хоть расписки возьми, – взмолился Домба.

– Засунь их подальше, – огрызнулся Самбиев.

Осознав ошибку, Докуев обругал жену, бросил на пол опротивевшие расписки. Алпату приняла повинный вид, подобрала бумажный мусор и исчезла.

На деньги Докуева Денсухар сделал ремонт родного дома и в последний раз смог поехать на «шабашку».

Домба знал, что Самбиев тяжело болен. Но новая жизнь, новые дела затянули его в коловерти головокружительного успеха. Деньги текли рекой, работа чистая, не суетливая. Все расписано, он ничем не рискует. Каждое утро с десяток экспедиторов и три кладовщика «отстегивали» установленные ставки. Только после этого начиналось движение продукции. Он, в свою очередь, раз в месяц делился с кем положено (а положено многим). Он стал важной персоной. Крупные руководители, даже некоторые министры заискивали перед ним. Начались частые кутежи, выезды на природу, игра в карты, женщины. Он не мог контролировать «бешеный» поток денег. Каждый обед он приезжал домой, отдавал содержимое карманов жене, оставляя для своих трат солидную пачку, и после обеда, показавшись на полчаса на работе, уезжал кутить. У него появилось много друзей, масса знакомых. Его присутствие на свадьбе или ином торжестве считалось признаком солидности мероприятия.

Все наладилось в жизни Докуева. Он достиг большего, чем мечтал. Да и большего-то чего еще желать, с его образованием, без какой-либо специальности! И все равно червь прошлого точил его, терзал душу. Поэтому Домба вечно был настороже, осмотрительным, даже сдержанным. Вот только старший сын и жена довели его до предела и вынудили купить «Волгу». Правда, тоже на подставное лицо, но все равно все знают, кто хозяин роскоши. «Старая дура», – вспомнил он о жене, а вслух сказал:

– Ты куда дела расписки Денсухара?

– Какие расписки? – очнулась Алпату, она с важностью княгини оглядывала унылый сельский мир из окна дорогой машины. – Тоже мне, о чем вспомнил! Откуда я знаю! Сам их, кажется, выкинул.

От Аргуна до Грозного дорога ровная, убаюкивающая. Домба вновь вспомнил о Самбиеве, понял, кого он потерял и кого не ценил. Ему стало жалко самого себя, стало жутко одиноко. Хотя Самбиев и знал о позорном поступке, совершенным Докуевым в молодости, после их уговора Денсухар так ни разу и не вспомнил об этом факте, даже в самых экстремальных ситуациях, в тяжелой нужде, ни разу не стал этим козырять.

«Буду помогать детям друга», – решил Домба и, этим успокоившись, хотел задремать под мерный шум нового двигателя, однако другие воспоминания всколыхнули память.

…Жизнь Докуева бурлила, как кипящий вулкан. Большие доходы требовали больших расходов, и не только денежных, но и психических. Казалось, при такой простой работе, которая не требовала больших умственных или иных усилий, можно жить спокойно, в свое удовольствие, а выходило иначе.

Пару раз Домба вспоминал покойного Самбиева, рвался поехать в Ники-Хита, но то одно, то другое важное мероприятие удерживало его. Никто бы не поверил, как ему тяжело жилось. Например, в воскресенье день обкома. Это значит, что в загородную баню обкома нужно поставить все – от спиртного и икры до туалетной бумаги и зубочисток. И при этом надо самому присутствовать и всем прислуживать. Конечно, Домба, как и все присутствующие в бане, обмотан простыней, он тоже и парится, и пьет, и ныряет в бассейн. Иногда пытается бросить умную реплику, но не говорить. Он здесь на правах прислуги. Никто этого не скажет, даже он сам себе, но все это знают. Конечно, высокая честь – быть в бане с такими людьми, но кто бы мог понять, как он выматывается за эти часы «отдыха». Надо быть в полном напряжении, в постоянной мобилизации, и при этом улыбаться всем, поддакивать и, разумеется, массажировать. И не дай бог не так пройдешься веником по толстой спине партийного босса, можешь лишиться всего. А как тяжело, когда еще и женщин приводят. Смотреть на них опасно, а не смотреть невозможно. Развозить их ночью достается ему – Домбе. И хотя небрежно на ухо говорят – «делай с ними что хочешь», ничего с ними не сделаешь, вдруг что не так. Может, у них любовь? А может его испытывают? Нет, он нравственно устойчив! И вообще!

Еще тяжелее в пятницу. День правоохранительных органов. В бане все равны: и прокурор, и милиционер, и чекист, и начальник народного контроля. Но даже голые, они навевают мрак тюрьмы. И говорят только о преступлениях, о воровстве, о взятках и при этом открыто, с ехидными улыбками и лаской называют Докуева главным жуликом республики.

Чуть полегче в среду – день кабинета министров. Здесь у Докуева одна слабость – он не образован. А так, такие же хапуги и карьеристы, в основном с плебейским нутром и родом.

Конечно, от этих бань огромная польза. Ведь все вопросы решаются здесь, но как это тяжело, словно еженедельная вахта в карауле.

Разумеется, есть дни и места встреч, где сам Докуев и «бог» и «царь», но от таких мероприятий практической пользы мало, разве что моральная компенсация. Так Домба не тщеславен, ему не нужны честь и слава, ему нужны деньги и комфорт.

По природе трусливый, Докуев во всем руководствовался чувством меры (кроме, разумеется, денег) и целесообразности: он мало пил, и только ради дела; совсем не курил; никого не проталкивал; ни с кем не враждовал; в последнее время приобщился к картежным играм, постоянно проигрывал, но всегда небольшие для него суммы; к женщинам особой страсти не питал. До того как он стал начальником цеха готовой продукции, он других женщин, кроме Алпату, не знал. К сорока двум годам его костлявая мегера, которая даже в постели думала о богатстве и будущих зятьях, так ему опротивела, что страсть была, но не мучительная. Он не знал, что такое любовь к женщине, и считал это слабостью и даже позором.

Попав в республиканскую элиту, он волей-неволей вынужден был, как и большинство мужчин его уровня, пользоваться услугами жриц любви. Это доставляло мгновенное удовольствие, но не более. Если равная ему компания этим занималась, то и он не отставал. Но чтобы из этого сделать какой-то смысл или поставить цель – этого, к его радости, не было. Короче говоря, он был здоровый мужчина, но без излишней похотливости. И вдруг случилось невероятное: он влюбился. Прямо с первого взгляда, с глубокой чувственностью и даже страданием. И как ни парадоксально, в этом повинен был Шаранов.

Случилось это в 1968 году. Впервые за много лет помощник Шаранова вызвал Домбу в обком. Очень редко, и зачастую случайно, виделись Докуев и Шаранов. Шаранов, в отличие от многих коллег, в кутежах не участвовал, жил размеренной жизнью, отличался строгостью и принципиальностью в работе, был грозой и партийным авторитетом, а если брать в целом, то он был на редкость, уже в то время, порядочным человеком в высшем руководстве республики. Как ни пытался Докуев, но всучить подачку Шаранову он не смог. Только когда секретарь обкома получил новую квартиру, Домбе, с молчаливого согласия хозяина, удалось обставить просторную квартиру импортной мебелью. Плюс к этому Домба строил для него дачу в пригороде Грозного. Шаранов был бездетным, и только этим объяснял Домба воздержанный во всем образ жизни партийного руководителя.

С замирающим сердцем вошел Докуев в роскошный кабинет, он ждал чего угодно. Шаранов держался как всегда – надменно, с отеческой строгостью. После общих вопросов он скоро перешел к делу.

– Так, Докуев, я тебя ни о чем никогда не просил, но теперь есть необходимость.

Домба понял одно, что приезжает какая-то женщина и ее надо устроить на работу на комбинат, помочь с жильем и опекать первое время, а потом пусть сама живет как знает.

– Только одно, последнее, – провожал Шаранов успокоившегося Докуева, – она, говорят, смазливая, но шельма великая, будь осторожен. Из-за нее мой близкий товарищ погорел.

На вокзале Домба обомлел. Он встретил высокую (выше, чем он), стройную блондинку, с изящными столичными манерами и врожденным кокетством. Одета она была просто, со вкусом, с ненавязчивой демонстрацией женских прелестей. Она излучала такое восхитительное обаяние, что провинциалы откровенно ее рассматривали, изучали. От нее веяло вечным праздником, раздольем, и только где-то в глубине по-кошачьи раскосых нежно-голубых глаз затаились каторжная тоска и страх.

Покоренный Докуев разместил гостью в заранее арендованную однокомнатную квартиру, на следующий день, выполняя наказ Шаранова, стал устраивать ее на работу в свой цех.

– Вы можете не ходить на работу, только изредка появляться, – с подобострастной покорностью и с нескрываемой похотью в глазах ласково гнусавил он.

– Нет, я не могу жить в заточении, – печально отвечала Маргарита Михайловна.

Правда, работать она тоже не могла. Домба все удивлялся: даже авторучку она неумело держала в руках, не для этого были созданы эти уже не юные пальчики сорокалетней красавицы.

Весь комбинат рвался в цех посмотреть на приезжую красавицу. Домба ревновал, сердился. В первый раз за всю карьеру повысил голос, даже стал ругаться.

Управлять машиной Докуев не умел, его возил неофициально нанятый шофер, с виду тупой, с бычьей шеей и глазами, вечно угрюмый – Султан. Каждое утро шофер привозил на работу и отвозил домой Семенову. Попозже, когда темнело, появлялся, как бы просто проведать, Докуев с полными кульками яств и напитков. Через неделю в квартире появился телевизор, а потом проигрыватель. Домба поставил модную пластинку и пригласил даму на танец. Только так он представлял себе возможность прикоснуться к телу желанной женщины, на большее он не решался, да и Маргарита Михайловна сохраняла холодность и неприступность. Между танцами пили сухое вино, дама курила, задумчиво молчала, изучая степень покорности опекуна, а косноязычный Домба нес всякую ересь, хвастался богатством и властью и подробно, с гордостью рассказывал, как он ворует и даже сколько. Это длилось еще две недели, и примерно через месяц после приезда Семеновой в Грозный она, отстраненным взглядом глядя сквозь Докуева, твердо сказала:

– Домба Межидович, вы хотите, чтобы я стала вашей?

– Да! – крикнул он.

– Так неужели вы думаете, что я могу жить на вашу зарплату и в этой лачуге?

– Что вы хотите? – взмолился Докуев.

– Все! – она пренебрежительно улыбалась. – Не волнуйтесь, милый Домбик, это «все» для меня, а для вас мелочь.

– Что надо, сколько? – чуть ли не на колени бросился изнемогающий страстью Докуев.

– Чтобы вы не волновались и знали, за что благодарите меня, вначале испробуйте… Если понравится, сами решите, сколько… Я не продаюсь, а нуждаюсь… Отпустите машину, примите ванну, я буду ваша до утра.

До утра Домба не хотел, он боялся жены, да и привык к мгновенным удовольствиям. Шоферу он сказал, чтобы приехал через пару часов и ждал у подъезда.

…Перед рассветом Маргарита Михайловна легонько выталкивала опротивевшего за ночь гостя из маленького коридора в подъезд. Он все еще со страстью и благодарностью целовал ее руки, лицо.

– Вы моя? Вы моя, Маргарита Михайловна?

– Да, да, – шептала нежно она, гладя его лицо, волосы. – Уходите, пожалуйста, я устала.

Дверь затворилась, она в изнеможении упала в постель. Объездившая полмира профессиональная танцовщица, акробатка, чувственная телом и душой, Семенова, на закате увядания молодости, в столице решила одним махом, обманом и воровством, обеспечить свое будущее. Где-то произошла осечка, и, спасая агента от суда, ее выслали до усадки шума в провинцию. На счастье судьба послала ей этого олуха. «Лишь бы не надоесть», – была ее последняя мысль перед глубоким, долгим сном.

Только раз в неделю позволено Домбе встречаться с красавицей. Теперь у нее двухкомнатная, обставленная дорогой мебелью квартира. Особенно шикарна спальня. Вскоре из Ленинграда объявляются мать Маргариты Михайловны и восемнадцатилетняя большеглазая дочь Леночка. Погостив с недельку, мать уехала, пополнев денежным корсетом, обремененная многочисленным багажом. Из-за неожиданно объявившейся дочери встречи перенесли на день, и буквально с первого раза дневной свет угасил страсть Докуева, улетучился необыкновенный романтизм при виде поблекшей, морщинистой кожи Маргариты Михайловны. Но дело было не только в этом. Перед дневными встречами Домба давал Леночке деньги на кино, мороженое и остальное, и при этом он видел презрительно-понимающий взгляд юной особы, ее алые губки и молочную розовость лица. Контраст остудил его рвение к матери. Прожженная Маргарита Михайловна все видела и чувствовала, она ревновала дочь, хотя очень любила и без нее страдала. Нередко, увидев себя и дочь в широком зеркале комнаты, она устраивала беспричинный скандал.

Не знавшая отца (этого, кстати, точно не знала и сама Маргарита Михайловна), редко видевшая колесившую по всему миру мать, Леночка рано приобщилась к столичным компаниям, в то же время потеряла невинность и приобрела тягу к спиртному и табаку. Мать не могла больше видеть этого падения и решила держать дочь возле себя, под опекой. В захолустном Грозном, без друзей и подруг, без ночного веселья, Леночка тосковала, в душе ненавидела далекую с детства мамашу, злилась на нее и весь этот захолустный мир.

Домба появлялся все реже и реже, для обслуги Маргариты Михайловны присылал шофера. Не по годам ушлая, страдавшая бездельем, Леночка заметила, как стали меняться взаимоотношения между матерью и Султаном: от презрительно-командных, со стороны матери, вначале они переросли в заговорщически-внимательные и даже скрыто подобострастные со временем.

Леночка стала следить, и однажды с помощью своего ключа она тихонько пробралась в квартиру, резко открыла дверь в кухню. Удивить юную Леночку было нечем, но от увиденного она вскрикнула, в ужасе закрыла лицо и бежала.

Вернулась она домой поздно: надутая, молчаливая. Мать виновато раболепствовала перед ней.

– Поешь, доченька, – ласкалась она.

На что дочь ответила, что брезгует посудой и всем остальным. Разъяренная Маргарита Михайловна избила ее.

Леночка решила отомстить, и за фирменные джинсы продала информацию Докуеву. К ее удивлению, попечитель семьи реагировал более чем спокойно, ей даже показалось, что с облегчением. Однако джинсы обещал, и не только джинсы, а в руку девушки, поглаживая ее, сунул крупную купюру. Домбе давно надоели заученные ласки Маргариты Михайловны; теперь он страстно сам мечтал ласкать, и не кого-нибудь, а юную гладко-розовую Леночку.

По договоренности, во время следующей встречи Докуев сказал Леночке, что его статус не позволяет ему болтаться на барахолке, саму ее на рынке могут попросту обмануть и даже обокрасть. Поэтому он несколько пар самых лучших джинсов доставит для отбора в надежное место.

В специально для связи с Леночкой арендованной квартире шла примерка. Леночка в легкой кофточке и белоснежных трусиках, не стесняясь Докуева, примеряет одни за другими многочисленные джинсы. Взволнованный, в состоянии перевозбуждения, Докуев сидит в двух шагах от девушки и, мучаясь, глазами пожирает этот стриптиз. Он еще сдерживает себя, ему еще совестно, и он себя еще пугает мыслью – вдруг Леночка девственница, а он коммунист, и такая работа, где каждый день ждут от него недруги неверного шага. И в это время чуточку вспотевшая, учащенно дышащая Леночка стала натягивать, именно натягивать, а не надевать, узенькие джинсы. Она измучилась. Сострадательный Домба не мог терпеть этих терзаний девушки, он бросился на помощь… Докуев обалдел: передались гены матери, да плюс, конечно, не юность, но зато молодость.

Он желал встречаться с Леночкой каждый день, и она была не против, но всякие занудные дела и проблемы не позволяли Домбе уединиться с юной обольстительницей чаще одного раза в неделю, а бывало, что проходило и больше времени.

Все равно Леночка скучала от безделья, и она решила попробовать «ужас» Султана. Тупой (вердикт Леночки) шофер долго не понимал намеков. Наконец, он сдался, и они поехали за город. Ей не понравилось: грубый, вонючий, скупой. А главное, с ним больно, а не приятно. Другое дело Докуев. В уютной обстановке, с обилием разнообразнейших яств и напитков, с заморскими сигаретами и чешским пивом. А как он ласков и нежен! Он, действительно, влюблен, и как это приятно! А как щедр! Обещает деньги на поездку в родной город. «Найти бы такого в Ленинграде – и жизнь малина!», – думала Леночка.

А ее опытная мать не могла не видеть происходящих рядом перемен, особенно в одежде дочери. Маргарита Михайловна без труда выследила Леночку. Женским чутьем она подозревала Докуева, и когда их застала, взбесилась.

Был воскресный осенний вечер. Многочисленные жильцы видели, как вылетел из подъезда, застегиваясь на ходу, бледный Докуев. В провинциальном городе кое-кто, конечно, узнал знаменитого винодела. На крик и ругань женщин соседи вызвали милицию. Молва, разрастаясь небылицами, облетела город. На следующий день говорили, что Домба был только в трусах. А к вечеру его и вовсе раздели.

Жизнь Докуева превратилась в сплошной кошмар. Жена при детях называет его проституткой, старший сын, Албаст, кричит, что он поломал его партийную карьеру, дочери презрительно избегают. Он не кормлен, не обстиран, не ухожен. Из щедрого кормильца превратился в изгоя.

Еще хуже было на работе. Над ним открыто подшучивали, за спиной смеялись. Он висел на волоске. Секретарь парткома комбината – член КПСС со стажем Шевцов – требовал очистить предприятие от аморального элемента, лжекоммуниста. Генеральный директор был рад этому, зная, что будет новый торг освободившегося теплого местечка. Все претенденты (а их было очень много – от кладовщиков до замдиректора по экономике, не считая людей со стороны) с волчьей яростью бросились терзать «поскользнувшегося на ровном месте» Докуева. Вчерашние друзья из ОБХСС, КРУ и народного контроля, почуяв дичь, наперегонки ринулись в цех. Неделю они грызлись за первоочередное право внеплановой ревизии. Наконец, из кабинета министров поступило официальное распоряжение «о создании совместной комиссии по проверке деятельности цеха готовой продукции Грозненского винно-коньячного комбината». Цех опечатали, изъяли всю документацию, начались беседы в виде допросов со всеми работниками – от уборщицы и экспедиторов до председателя профкома и главного бухгалтера. Короче говоря, судьба Докуева была предопределена, оставалось неясным, сколько с него можно урвать отступного и вообще не получит ли он срок. Только по материалам первичной проверки его отстранили «временно» от должности и назначили исполняющим обязанности начальника цеха главного технолога комбината – одного из основных претендентов.

Но это было не главное. Главным было то, что Елена Семенова подала заявление в милицию об изнасиловании. Не появляющуюся на работе Маргариту Михайловну (разумеется, коммунистку, иначе она не могла бы совершать заграничные гастроли) вызвал к себе секретарь парткома и в течение двух часов о чем-то беседовал. До Докуева дошел слух, что на короткое время к ним присоединялся и сам генеральный директор. Через день после этого вывесили объявление об открытом партийном собрании, где планировалось обсудить «персональное дело коммуниста Докуева Д. М.».

Круг замкнулся. Домбу обложили со всех сторон. Он был в смятении. И нигде нет поддержки, даже дома. И тогда в горе, за долгое время впервые, он вспомнил единственного верного человека – Самбиева Денсухара. «Но чем он может сейчас помочь? Ведь даже просто говорить с ним опасно – тяжело болен открытой формой туберкулеза. Надо немного денег послать… Какие деньги? Кто бы обо мне подумал. Дело идет к аресту, с конфискацией всего имущества», – от этих неотступных мыслей он задрожал, заплакал.

Уже более двадцати дней длился этот кошмар. Вначале Домба еще как-то пытался бороться, дважды по ночам он ездил домой к гендиректору, но его даже не впустили, сказав, что отсутствует. То же самое было с председателем Кабинета Министров, которому он каждый месяц лично вручал мзду. Обращаться в обком было бессмысленно, даже опасно, он не только не выполнил единственное поручение Шаранова, но поступил недостойно, низменно. Более всего Докуев боялся обвинения в изнасиловании. Несмотря на брезгливость общения с Самбиевым, он решил лучше переболеть туберкулезом на воле, чем страдать здоровым в тюрьме. В Ники-Хита он Денсухара не нашел, оказывается, односельчанин лечился в городской туберкулезной больнице. Докуев подробно рассказал о своем горе. В тот же вечер переодетый больной и Домба на такси въехали во двор, где жили Семеновы. Худющий и почерневший от болезни Денсухар кривой походкой засеменил в подъезд. Отсутствовал он ровно четверть часа. Вернувшись, молча сел в машину, и только когда выехали со двора, Докуев в свете уличных фонарей увидел на его мертвенно-бледном лице застывшую омерзительно-устрашающую ухмылку.

– Завтра заявление заберут обратно, – не глядя на Докуева, твердо сказал Денсухар.

– А если не заберут? – жалобно прогнусавил Домба.

Ухмылка Самбиева превратилась в злую усмешку, он легонько хлопнул по коленке соседа. – Вообще-то сука ты, Домба, и надо было тебя упечь в тюрьму, но как односельчанина жалко… А в целом я тебе не завидую, плохо ты кончишь.

После этого в ожидании неотступной кары, скорого ареста, вслушиваясь в каждый шорох у ворот, скрывался Докуев от глаз людских, заливая горе коньяком, как однажды поздно ночью у их дома вспыхнул и погас свет фар.

– Все! – екнуло сердце Домбы.

Оказалось, приехал его ставленник. Докуев знал, что и этот обязанный ему по гроб жизни родственник теперь с удовольствием бы его продал и предал, однако был во многом с ним повязан и по общему горю вынужден был изредка, и только ночью, крадучись, посещать опального начальника.

– Слушай, Домба, – чуть ли не шепотом вымолвил гость, – что-то непонятное происходит. Говорят, Семенова забрала трудовую книжку и уехала из города. И еще, партийное собрание перенесли, по крайней мере все объявления сняли, а что самое главное – ревизоры уже два дня не появляются.

Докуев понял, что развязка близка. Вновь он всю ночь не спал, но не пил, и впервые за много дней задумался. Нюх трусливого вора ему подсказывал, что что-то произошло. Почему нарушена, приостановлена или просто перенесена обычная процедура съедения пострадавшего?

Утром Докуева вызвали на комбинат. Прямо у проходной, как бы случайно, суетился секретарь парткома, он радушно приветствовал ощетинившегося Докуева и, панибратски обнимая, провел в свой кабинет.

– Понимаете, Домба Межидович, – лидер парторганизации стоял перед бережно усаженным членом КПСС, – мы чуть не совершили ошибку. Это просто наваждение, чистейшей воды фальсификация, я бы даже сказал, диверсионная утка с целью разложения нашего комбината, очернения всей нашей деятельности. И какой выверенный, коварный удар нанесли: прямо скажем, в сердце партактива. И выбрали не кого-нибудь, а самого достойного, честнейшего работника. Я честно скажу, и это факт, с вашим отстранением мы почти завалили план реализации, и дело не в том, что все опечатано, просто у коллектива опустились руки… Но, к счастью, есть компетентные органы… Вчера, с директором, вызывали в обком… Я, честно говоря, от души рад, да я знал, я был уверен, что член партактива нашего комбината не мог… – здесь оратор запнулся, его лицо стало еще милее. – Ну, я счастлив. Ведь сколько лет вместе… А кое-кто высветил себя, ох, как ринулись они на «свято место». Ну, ничего, мы с ними разберемся.

Генеральный директор был менее радушным, но внимательно-повинным. Всего за сутки вектор судьбы Докуева и отношения к нему людей изменился на диаметрально противоположный и даже стал зашкаливать, столь велика была радость его друзей торжеству справедливости. Когда Домба с приказом о восстановлении появился в цехе, раздались аплодисменты. А по городу и республике пополз слух, что недруги специально «подставили» Семеновых Докуеву, чтобы «засадить» за изнасилование, но Домба поднял все свои связи в Москве, чуть ли не на уровне ЦК обсуждался этот вопрос, и его отстояли. И тогда он стал не просто Зубр, а непобедимый Зубр.

Позиции Докуева стали столь несокрушимыми, что он потребовал уволить главного технолога комбината, открыто позарившегося на его место. Остальных изменников и предателей он трогать не стал, знал, что в этой воровской системе мстить, увольнять бесполезно. На место одного вора придет другой вор. Порядочный человек здесь не уживется: или станет вором или посадят. А зачем кого-то увольнять, теперь любого попрекнуть можно. Ходят теперь все на цыпочках – твари.

Только одного не смог простить Домба – шофера. Два-три месяца не платил ему, ссылаясь на безденежье, а потом предложил взамен продукцию по номиналу дважды превышающую долг. Султан охотно согласился. Прямо за воротами комбината шофера задержали. Никаких сопроводительных документов на зелье не оказалось, вскоре был суд, и за пять ящиков спиртного он получил пять лет тюрьмы.

А что дома?.. А дома вновь любящие и заботящиеся о нем, кормильце, сородичи. Только одно плохо. Весь семейный архив, где лежали кое-какие важные бумаги, в том числе и расписки Самбиева, перешел под контроль Алпату. То же самое произошло с семейной кассой и распределением бюджета. Домба попытался восстановить патриархат или хотя бы паритет, но получил яростный отпор жены, повзрослевших дочерей и старшего сына… Защеголяли дочки в новых нарядах. На дом стали приезжать торговки золотом, бриллиантами, тряпьем. Для дочерей Докуева привозили спекулянты якобы единичные экземпляры из Парижа, Лондона, Москвы. Правда, через неделю полгорода ходило в таком же барахле. А дочки возмущались.

– Просто ужас, все под нас подстраиваются.

И вдруг хранительницу очага осенило. Она догадалась, что может выделить невест на обыденном фоне.

– Мы купим «Волгу», – раскрыла Алпату оружие привлекательности дочек на выданье.

– Меня посадят, – взмолился отец.

– Если за блядство не посадили, то за покупку машины тем более не посадят, – логически рассуждала жена. – Ради детей трудимся.

– Ты-то где трудишься, дура? – вскричал Домба.

– Ах ты, старый развратник! Тебе все мало? От зари до зари бегаю: то базары, то магазины, то…

– Правильно, все деньги мои проедаешь, – перебил ее муж.

– Где я проедаю, что я ем? Посмотри! – с рождения костлявая Алпату развела руками. – Всю жизнь не ела, тебе берегла, а теперь ты хочешь моей смерти. На молодой хочешь жениться! – воплем запричитала она, но слез еще не было. – На сучек деньги бросаешь, а на своих детей жалко?! Мне-то что?! Я все терпела. Ты сгубил меня. Пожалей хоть детей, – теперь она действительно стонала, слезы покатились ручьями.

– Не смей издеваться над матерью, – вступились дочери.

– С моей солидностью только в «Волгу» я смогу сесть, – примирял родителей Албаст.

– Что я ем, что? – ободрилась поддержкой Алпату. – Куском хлеба попрекает… Да если бы не я, сидел бы ты в своем Ники-Хита вонючем, баранов пас.

– Ты мою родину не трожь!

– Ну и поезжай в свой навозный аул.

– Так ты тогда с голоду помрешь.

– Не волнуйся – жить хуже не будем, – подбоченилась Алпату.

– Дура, – в сердцах вымолвил Домба и отступил, но все-таки дорогую машину купить не позволил.

Еще несколько месяцев он сдерживал яростный натиск, предлагая купить что-нибудь поскромнее, как вдруг узнал, что завскладом «какого-то паршивого мясокомбината, какой-то «колбасник» купил «Волгу». Этот прецедент стал решающим – Домба скрытно от всех знакомых в Назрани через подставных лиц купил машину, спрятал ее под замком в гараже. Это произошло в воскресенье, а через день, во вторник, его вспомнили хранители «огонька». После обеда он, ссутулившись, сидел в кабинете помощника Шаранова (дальше уже не впускали). Пожилой сухопарый служащий, с пожелтевшими от никотина пальцами, в сером, как и лицо, поношенном костюме испепеляющим взглядом так впился в Докуева, что аж в жар бросило.

– Как же вы, Домба Межидович, на свою скромную зарплату купили «Волгу» по базарной цене?

– Я не купил, – поднял взгляд «непобедимый Зубр», но под встречным сокрушительным натиском сник и едва слышно прогнусавил последнее оправдание: – Я ее по госцене взял.

– Мы знаем, по какой цене, где и у кого вы ее взяли.

– Я ее верну.

Помощник закурил, долго, молча глядел в окно на площадь Ленина.

– Ладно. Что сделано, то сделано. Только особо на ней не шикуйте.

У помилованного Домбы глаза увлажнились, с рабским повиновением он смотрел в глаза спасителя, и теперь он окончательно понял, что этот взгляд не сжигающий, а просто согревающий.

Однако лицо помощника было еще хмурым.

– Вы, наверное, забыли? – как показалось Докуеву, более мягким голосом, продолжал служащий. – Заявление Елены Семеновой об изнасиловании, справка судебно-медицинской экспертизы, показания свидетелей и очевидцев, а также акт проверки совместной ревизии лежат у нас.

– Нет, не забыл, я все знаю, – вскочил Домба.

– Сидите, сидите. Если бы не он, – указал в сторону кабинета секретаря обкома, – лет пятнадцать схлопотали бы… Нянчится он с вами, – помощник достал последнюю папиросу, скомкал пачку и, прицелившись, бросил в урну. Не долетела. Докуев вскочил, прилежно ликвидировал неряшливость.

– Ему-то что? – закурил помощник. – А тут и папирос купить не на что… А у жены день рождения в субботу.

– Разрешите вечером к вам приехать.

Многозначительная пауза. Тишина.

– Ну, если только по работе, по службе, то конечно. А так… Я очень поздно возвращаюсь с работы.

Еще один замок повесил Домба на гараж с «Волгой», запретил открывать. Однако изредка Албаст с матерью и дочерьми выезжал вечерами «в свет». Отец семейства злился, ругался, но запретить пользоваться роскошью не смог. Сам он никогда в «Волгу» не садился и только отправляясь в родное Ники-Хита, на поминки Самбиева, впервые позволил себе покрасоваться перед односельчанами.

…Перед городом, на посту ГАИ, машина сбавила ход. Домба очнулся от дремоты. Почему-то на сердце было тревожно, печально. Он вновь со скорбью вспоминал Самбиева.

– Так где расписки? – тихо спросил он.

– Дались тебе эти бумажки! Откуда я помню? – огрызнулась Алпату.

– Отвези меня к Эдишеву, – это был приятель Домбы, известный городской повеса.

– Опять до утра шляться будешь?

Докуев промолчал. Он решил сегодня отвлечься от горестных мыслей, а утром вытребовать расписки Денсухара и сжечь их. В честь траура по другу он в этот вечер не поехал в пригородный пансионат, где намечался кутеж с приезжими артистками, не стал пить, а сел за карты. Ему на редкость везло в эту ночь. Под утро сонный, но довольный явился домой, и чтобы не портить победного настроения, не стал общаться с женой по поводу расписок. До обеда работа, масса проблем, в полдень – сытная еда и два-три часа сна у новой, тихой дежурной любовницы. К вечеру опять на комбинате, за ним заезжают друзья, вновь куда-то едут гулять – и так каждый день, и он забыл о расписках, да и кому они теперь были нужны?.. Самбиев свой долг исполнил.

Так и позабыли Докуевы о Самбиеве и его расписках, пока через год их не обнаружил случайно Албаст.


* * *


Как ни странно, в семье Докуевых мальчики были значительно симпатичнее девочек. Особенно хорош был старший сын – Албаст. В отличие от смуглых и невзрачных родителей – светлый, высокий, блондин. Окружающие иногда подшучивали, что он от соседа, на что Домба без обиды отвечал:

– Да кто мог позариться на такую ешап9, кроме меня, дурака слепого.

Любили родители Албаста больше других детей, гордились им, в душе и вслух, наедине, восторгались им.

– Ну прямо весь в меня, – говорила как-то Алпату, выглядывая из окна во время завтрака на моющего во дворе машину сына. – Особенно эта походка, эта осанка!

– Какая походка, какая осанка – передразнил ее муж. – Посмотри на себя в зеркало – аппетит на день потеряешь.

– Ой, да что ты говоришь? Это ты меня такой сделал. На тебя всю жизнь горбатила, четверых детей родила, тебя, бестолочь, в люди вывела, а ты вместо благодарности и любви, меня в грязь втолочь готов, я чистая и честная женщина, а ты беспутный разгильдяй.

Этот диалог мог быстро перейти в очередной скандал, но в столовой появился кто-то из детей, и родители сдержали себя от очередных откровений. Чтобы не смотреть друг на друга, оба, попивая чай, вновь обратили взоры во двор и, любуясь сыном, заулыбались.

– Ой, ну просто копия моего отца – такой же важный, благородный, степенный! А манеры, манеры! – сказала Алпату, довольно покачивая головой. – Ну прямо смотрю – и отец перед глазами!

– Да что ты говоришь? Нашла с кем сравнивать! Я помню, как твой отец на ишаке мимо наших ворот каждый день стадо гусей пасти гнал.

– А-а-у-у-у! – завизжала Алпату. – Сам ты ишак старый, и все твои предки ослы. Лучше своего отца вспомни!

– Мой отец был известным купцом на всю округу, – вскочил Домба.

– Да, известным прислужником грозненской охранки был, как и ты – отродье пришлых холуев.

– Замолчи, – вскричал муж.

– Да ты и женился на мне, опасаясь возмездия аульчан.

– Замолчи – дрянь! – полетела в стенку кружка с чаем.

– Сам ты дрянь продажная.

На крик прибежали дети. Скандал прекратился. Разъяренный, злой Домба убежал на работу. Алпату с больной головой уединилась в спальне. Дети успокоились, зная, что в обед или вечером, пересчитывая за день прикарманенные деньги, родители примирятся, как будто ничего и не было. А Албаст, пользуясь неразберихой и временной бесконтрольностью, достает из «тайника» родителей ключ от ворот и уезжает на надраенной до блеска машине в город.

В то время Албаст был знаменитым повесой в городе Грозном. Так как после возвращения из Казахстана в Ники-Хита не было школы, он учился несколько лет в интернате селения Автуры. Там без надзора родителей он рано приобщился к вольной жизни. Уже переехав в Грозный, Албаст закончил центральную городскую школу. Когда встал вопрос о поступлении в вуз, отец после долгих исследований понял, что самая доходная специальность из имеющихся в городе – строительная, и естественно, Албаст стал студентом этого факультета в Грозненском нефтяном институте.

И поступление в вуз и обучение в нем дались избалованному сыну Докуевых нелегко. Если в школе к учителям бегала мать, то в институте эту роль пришлось выполнять отцу. Много спиртного, да и не только, регулярными рейсами отправлялось с Грозненского винно-коньячного комбината в Грозненский нефтяной институт или на квартиры сотрудников института. Последнее происходило только во время сессии, но в больших объемах.

Короче говоря, Албаст успешно получил через пять лет диплом, но не квалификацию. Это быстро выяснилось на производстве. Он был никудышным мастером строительства. Однако, благодаря связям отца, назначается прорабом и достигает самой главной цели любого мечтающего о карьере и нормальной жизни гражданина СССР – был принят кандидатом в члены КПСС.

Подходит сдача в эксплуатацию первого объекта – и полный провал, плюс недостача и хищение стройматериалов в крупных размерах. Вновь засуетился Домба, и сынок «сухим» выходит из этой передряги, с переводом в другое строительное управление. Снова халатность и расхитительство. Албаст наконец выясняет, что он не выносит пыли и грязи, а на цемент у него аллергия, ему по душе работа в органах контроля, типа ОБХСС, или, в крайнем случае, в партийных, то есть, учитывая возраст, в комсомольских. Тогда Домба впервые назвал сына олухом, а мать мгновенно заявила, что их сын не такой, как все, что в современной жизни другие идеалы, «и вообще, негоже нашему сыну в спецовке ходить» да с «мастерком и лопатой упражняться».

Призадумался Домба, серьезно стал взвешивать все. Он знал, что от действий старшего сына зависит многое, на него будут ориентироваться младшие, более того, знал, что Албаст – ближайшая опора и надежда и его, и всей семьи.

Послать сына в контролирующие органы отец сразу отказался. Конечно, это быстро приобретенные деньги. Но деньги у семьи есть. Другое дело, что в эти органы идет только одно отродье (если, конечно, может), а в их кругу изнеженному Албасту будет нелегко. Здесь тоже надо знать специальность и суметь выжить в жесточайшей, волчьей среде. А главное – нет перспективы, нет должностного роста; только русские могут быть на главных постах в этих органах, а чеченцы – на ролях загоняющих зверя собак. Да к тому же, на этот период главное в стране – идеология.

Докуев приводит в движение все свои связи, даже подумывает обратиться к Шаранову, но после долгих колебаний решает приберечь эту связь для решающего удара, когда встанет вопрос о высокой должности в партийных структурах.

Так молодой Албаст Домбаевич «в целях укрепления идеологического фронта производственными молодыми кадрами» переводится с практики к теории социалистического строительства. Цементная пыль заменяется на бумажную, материальное созидание (с браком) перерастает в духовное воспитание (с восторгом).

С первых же дней новый инструктор Ленинского райкома комсомола города Грозного понимает, что это его стихия, его стезя жизни. Чистый кабинет, рабочий стол, телефон, тишина, сплетни, создание видимости загруженности и озабоченности, а в сущности лишь брехня и пустословие. А как ему нравится говорить, как он любит различные сборища и заседания: от бюро и секретариата до пленумов и съездов. Оказывается, у Албаста природный ораторский дар: он уверенно, зажигательно и нагло может говорить о чем угодно очень долго и красиво. А как он изящен, даже артистичен на сцене! И фигура – фигура атлета!

Вскоре выяснилось, что Албаст не только активный комсомолец, кандидат в члены партии, высоко-квалифицированный инженер-строитель, но и классный спортсмен. По крайней мере, на лацкане его дорогого пиджака заблестел давно выданный значок кандидата в мастера спорта по боксу, и в подтверждение этого, в кармане лежало подлинное удостоверение.

Следует вспомнить, что по переезде в Грозный из дремучего аула резко разбогатевшую Алпату одолела тяга к интеллигентности и высокой культуре. Поняв, что она и тем более ее муж никогда не смогут смыть с себя клеймо «колхозников», Алпату решила хотя бы детей вырастить всесторонне развитыми горожанами.

Так, Албаста сразу определили в музыкальную школу, но упущенный возраст и немного слух осиротили будущность музыки. Далее была атакована школа художественного мастерства. Однако вскоре выяснилось, что отпрыск Докуевых, безусловно, талантлив и жаль расставаться с ним и тем более с столь любезной родительницей, но нет у ребенка усидчивости и объемного видения пространства.

Алпату не сдалась – еще был спорт. В зал вольной борьбы Албаст ходить не любил, сверстники легко справлялись с ним и называли мешком, да и тренер был какой-то несговорчивый, необщительный. И тут случайно выяснилось, что их сосед по кварталу тренер по боксу. Вот где проявились сила и мощь Албаста. Через год тренировок он перворазрядник, а потом пара выездных соревнований по региону – и Докуев кандидат в мастера спорта. Албаст мог бы пойти и дальше по ранжиру спортивного мастерства, но, к сожалению, подвел тренер – он спился от щедрости Алпату.

Будучи студентом, Албаст пробовал пару раз надеть значок кандидата в мастера, но сверстники в уличных драках избивали его и советовали надеть значок ГТО10. Тем не менее удар у Албаста был «поставлен хорошо», может быть, бойцовского духа было маловато, но удар был. По крайней мере, он однажды так вмочил сестре, что орлиный ее нос стал «картошкой». Правда, несмотря на этот успех, он значок со студенчества так и не обнародовал, но теперь в райкоме комсомола надо было обозначить все свои достоинства и достижения.

Словом, через полгода инициативного инструктора Докуева принимают в члены КПСС, потом он завотделом школьного воспитания молодежи, следом секретарь райкома комсомола, новый взлет – и должность заведующего отделом агитации и пропаганды, теперь уже областного комитета. Он делегат съездов комсомола РСФСР и СССР, член бюро обкома ВЛКСМ. И тут встает вопрос о ключевой должности – заведующего орготделом обкома. Мобилизуются все средства, Домба наконец обращается в обком партии, но, увы, мешает маленькая формальность: у Албаста нет соответствующей для ответственной должности специальности. Оказывается, быть строителем хорошо, но в партийном строительстве этого недостаточно – этот пост требует специальности с углубленным изучением истории КПСС, научного коммунизма, исторического материализма и воинствующего атеизма. Для этого необходимо иметь гуманитарную специальность – историка, философа, в крайнем случае, филолога. Короче, необходима мощная идеологическая база. И не обязательно иметь диплом на руках, достаточно и того, что идеолог осваивает эти научные дисциплины, даже заочно.

У Албаста два пути: поступить в Высшую школу комсомола в Москве или на исторический факультет Чечено-Ингушского госуниверситета. Второй вариант оказался более доступным, и, так как Докуев уже имел одно высшее образование, его без проблем (но с магарычом) приняли на третий курс заочного отделения исторического факультета.

Пока Албаст вынужденно утолял жажду новых знаний, ключевую должность заворготделом обкома ВЛКСМ занял другой. Вместе с ним в аппарате появилась целая плеяда цепких, энергичных парней, возникла мощная конкуренция, при которой демагогия Докуева стала давать сбои. Первый срыв в успешной карьере озлобил Албаста, он начал подковерную игру, но не знал, что это уже высокий уровень интриг и бойцовского характера. Он сделал два неверных выпада и получил мощный ответный щелчок любезно «улыбающихся» товарищей. В результате Докуев из членов бюро обкома стал кандидатом, из мужающего комсомольского вожака – в щеголя на «Волге».

Вкусивший сладость карьерного взлета, Албаст не мог смириться с таким уделом, он сделал соответствующие выводы. Во-первых, поменял весь заморский гардероб на строгую отечественную одежду, чем озадачил окружающих завистников; во-вторых, перестал, по крайней мере вслух, «рваться» к пьедесталу; и, в-третьих, с головой ушел в работу, при этом, не задумываясь, уволил двух красавиц-сотрудниц своего отдела и взял на должности инструкторов простых целеустремленных ребят. От одного он не смог отказаться – от машины. Только первый секретарь обкома ВЛКСМ и он ездили на «Волгах», однако у Албаста была собственная машина, но он мечтал, ой, как сильно мечтал, о служебной.

Впал Албаст в уныние. Увидела это мать и выдала вслух заветную мечту сына, о которой он никому на свете сказать не мог – боялся.

– Наш сын должен стать первым секретарем обкома. Чем он хуже других? У нас все есть.

Вся семья Докуевых замерла, было ясно, что отцу придется привести в действие все свои связи и, конечно, несказанно раскошелиться.

Тратиться в столь больших размерах на пустую в плане прямых доходов должность Домба не желал. Его мало интересовали будущий рост, перспектива и тому подобные призрачные надежды. Он считал, как простой завскладом: заплати рубль – вскоре получи два обратно. Однако эти приземленные рассуждения Докуева-старшего подверглись массированному напору сына и жены. И тут сработали веские аргументы Алпату: Албаст сможет без проблем жениться на дочери председателя Кабинета Министров, «за их сына – красавца и умницу – любая королева сама побежит». И главное, что у дочерей шансы выйти успешно замуж резко возрастут.

Домба сдался, но не от этих пустых аргументов, а от другого. В кулуарах власти упорно ходил слух, что Шаранов достигает пенсионного возраста, и его могут отправить на заслуженный отдых, что он не в милости у вновь присланного первого секретаря обкома (генерал-губернатора). Домба крайне нуждался в поддержке политического руководства республики, и теперь, по его расчетам, двинуть сына на должность первого секретаря обкома комсомола было бы весьма кстати. Это колоссальная опора, ведь тогда Албаст станет членом бюро обкома КПСС, а это высшая номенклатура, это республиканская элита.

В тиши важных кабинетов и горячих бань Докуев-старший стал потихоньку плести заговор в пользу сына. Этот замысел получил огласку, и последовала мгновенная реакция: Албасту чуть ли не в лоб указали на дверь обкома. Докуев-младший струхнул и готов был пойти на попятную, но его резко осадил отец. Теперь Домба был не тот трусливый председатель сельсовета или начинающий начальник цеха готовой продукции, это был прожженный в интригах и в бескомпромиссной борьбе Зубр. Он знал все и всех, имел прямой доступ к власти, он был на службе у этой власти, этот «огонек» всегда светил ему и обогревал. И ничуть не колеблясь, он добился приема лично у Шаранова и без плутовства, прямо попросил содействия. Секретарь обкома был застигнут врасплох, такой наглости он не ожидал. Однако когда конфуз прошел, он надолго призадумался.

– А что, всегда лучше иметь дело со своим человеком, чем с кем попало… Я Вас, Домба Межидович, вызову через недельку. А пока обдумаем, кое-что проверим.

– Сына за верность партии и рвение к службе грозят уволить, – торопил события Домба Межидович.

– Это я решу сегодня же. Не волнуйтесь… А вот с главным надо обмозговать. Больше ни к кому не обращались?

– Нет, – не моргнув, соврал Докуев.

– Правильно. Никаких действий и разговоров.

Как по мановению волшебной палочки изменилось отношение к Албасту в обкоме ВЛКСМ. Однако это было обманчивое спокойствие и любезность. Чувствовалось в воздухе, что где-то «высоко» или наоборот, «глубоко» идет борьба, и дело даже не в Албасте Докуеве, а в более принципиальном, можно сказать фундаментальном. Это была скрытая, судьбоносная борьба между сдержанными в потребностях старыми партийцами и новой, рвущейся к земным благам партноменклатурой.


* * *


Прошли неделя, месяц, два, и только после этого сгорающий от нетерпения Домба Докуев получил приглашение, и не куда-нибудь, а на пригородную дачу Шаранова, которую сам Домба и построил.

Весна была в разгаре, все цвело, благоухало. Кругом пели птицы, было тепло, тихо, спокойно. В саду, в кустах малины, крыжовника и смородины, возилась супруга Шаранова, простая, обаятельная женщина. Хозяин и гость сидели на небольшой уютной веранде, обвитой с одной стороны зеленью ползучего винограда. На небольшом круглом столе стояли бутылка коньяка, поллитровая банка черной икры, хлеб, приборы.

– Ну что, Домба Межидович, дорогой, – обращался Шаранов, – тяжеловато было с сыном: нескромен, да и в работе на стройке проявлял халатность… Ну, я думаю, это все по молодости. Какого он года?

– Сорок восьмого.

– Еще молод, хотя, конечно, в его возрасте мы уже воевали. Разлейте, пожалуйста… С утра я не хотел, но раз такое дело. Ира! – позвал он жену, – ты с нами посидишь? Ну и хорошо, а мы спокойно поговорим. За весну! – они подняли рюмки.

Закусили, Шаранов встал, засуетился возле самовара.

– Это дело непростое. Налейте еще… За встречу! Ох! Хорош! Хорош! А в тот раз вы мне привозили, что-то мне не понравился.

– Да, тот розлив не удался. А этот коньяк выдержан, все по норме, специально для особых персон. – Докуев жалобно улыбнулся.

– Это для каких-таких персон? – возмутился Шаранов.

– Ну, я ведь на комбинате никто, и только с вами в контакте, а начальники все этому, новому поклоняются.

– Да-а, развелось в партии гнили. Только у нас в конторе еще держится мораль.

– Да, у вас порядок, а эти, – Докуев махнул рукой.

– Что это значит «у вас»? – вдруг возмутился Шаранов. – Что-то я не пойму, а разве вы не у нас?

Домба съежился, втянул шею, как испуганный щенок, глянул преданно на хозяина дачи.

– Да-да, конечно, – выпалил он, покорно-просяще улыбаясь. – Я оговорился, просто так говорится, – чуть не заикался Домба. – Русский язык богатый, а я человек бедный.

– Ну-ну-ну, – перебил Шаранов. – Это не надо. О вашей бедности мы все знаем… Давайте теперь за женщин!.. О-ох! Хорош коньячок!

Над столом пронеслась маленькая, юркая, еще не окрепшая по весне и даже чем-то радующая глаз муха. В ветвях свадебной яблони заливался трелями соловей, из соседнего поселка доносился крик петухов и лай собаки. С надрывом закипел самовар. Становилось тепло, даже чуточку душновато.

– Так, давайте о деле. В середине сентября будет Пленум обкома партии, и мы на нем решим вопрос с Вашим сыном. На нынешнего комсомольского вожака обнародуем пару легких компроматов и переведем куда-нибудь на хозяйственную должность.

– А этот, – запнулся Домба, – компромат будет?

– Как это «будет»? – возмутился секретарь. – Да на всех есть, все ходят под неусыпным оком. Просто надо вовремя и как положено подать… Кстати, твой сын, как он? Наш? – уперся взглядом Шаранов.

– Ну, конечно, – вымолвил тихо отец.

– Что-то нет твердости в твоем ответе. Для чего мы растим детей? Создаем все условия! Кто нас заменит? Так как он – твой сын?

– Да наш он, наш. Будет нашим, куда он денется.

– Смотри мне! – впервые на «ты» перешел Шаранов. – А то менять шило на мыло нечего… Да и преемственность поколений должна быть, – улыбнулся хитро секретарь. – Ну, налейте еще… Погодка сегодня – просто благодать!

Домба залпом, высоко задрав голову, выпил бокал и вдруг случайно увидел, как в углу под потолком неопытная муха попала в блестящую в лучах солнца паутину, рванулась, задергалась беспомощно. Докуеву так жалко стало насекомое, что он даже хотел освободить ее, но в это время из зелени винограда выполз жирный черный паук и проворно схватил жертву.

– Пускай прямо завтра ваш сын придет к моему помощнику поговорить, получить кое-какой инструктаж, ну, там еще кое-какие формальности. И пусть добросовестно работает, и учится серьезно. А то вон, зимнюю сессию до сих пор не сдал.

– Как не сдал? Я этого даже не знаю.

– Вам не до этого. Погрязли в делах и в распутстве, – смеялся Шаранов. – Гуляйте, пока я здесь, а о сыне мы позаботимся.

– Что значит пока? Вы уходите на пенсию?

– У нас, брат, пенсии нет. И у тебя не будет. Мы до гроба служим Родине… Налей-ка, дорогой!.. Кстати, я, видимо, к зиме перееду в Подмосковье, там надо будет обустроить квартиру и дачку. Мне-то все равно, просто жену совратил ты подачками к роскоши, – вновь перешел на «ты» охмелевший хозяин.

– А как я? – удивился Докуев.

– Не волнуйся, тебя не забудут.

В течение следующего месяца помощник Шаранова и Докуев Албаст встречались четырежды. Первые две встречи были официальными; они были долгие, нервные для комсомольского деятеля, утомительно-испытательные. В третий визит беседа носила если не дружеский, то явно приятельский характер – с чаепитием, коньяком, сигаретой. А напоследок собеседники так сблизились, что не смогли не поехать на пикник, где в тенистом ущелье горной реки весь теплый день обильно потребляли шашлыки, шурпу, всевозможные напитки, наслаждались обществом деловых комсомолок, нежились в прохладном источнике.

После этого на стол Шаранова легла пока еще тонкая папка с грифом «Секретно. Для внутреннего пользования». Секретарь бегло ознакомился с содержанием, глянул из-под очков на помощника, ухмыльнулся.

– Что, сыночек в отца?

– Я думаю, даже похлеще будет.

– Да-а. Гены.

– Потомственное.


* * *


В корне изменилось душевное состояние Албаста Докуева. В преддверии значительных перемен в карьере, он восторжествовал, взгляд его из смиренно-погасшего стал ядовито-презрительным, заносчивым, вызывающим и, может быть, он успел бы сболтнуть лишнее, но его спасли обстоятельства. С начала июня до середины июля— летняя сессия в университете, потом отпуск с отгулами, а там и осень с жизненно важным Пленумом обкома партии.

Словом, надо было выждать, и чтобы не страдать от недалекого соблазна власти, Докуев-младший с удовольствием окунулся в беззаботную студенческую жизнь. Никакой тяги к знаниям он не испытывал, считал, что все это для обделенных судьбой голодранцев, которые должны быть глубоко образованными, чтобы со временем стать достойными управляющими или помощниками при таких людях, как он. Албаст считал, что власть должна уметь управлять, направлять, жить, а остальная серость обязана грамотно и четко обслуживать эту власть. Он брезговал посещать занятия, обычно он к десяти часам важно подъезжал на выдраенной до блеска «Волге» к университету, а потом степенно прогуливался по красивому парку между учебными корпусами, покуривая дорогие сигареты. В полдень за ним заезжали друзья-приятели, или вернее сказать, такие же, как и он, отпрыски – подрастающая элита республики. Все они имели «нужное» высшее образование: пищевое, технологическое, торговое, не имели знаний, но четко знали, сколько стоит та или иная вакантная доходная должность.

Поболтавшись возле университета и показав себя, эта подрастающая «знать» отправлялась куда-нибудь кутить. И в этом молодые повесы подражали отцам. В то время грозненские нувориши стали полагать обыденным, если не постыдным, предаваться загулам в родном городе. Считалось достойным поехать кутить в курортные Пятигорск, Кисловодск, в крайнем случае, из-за недостатка времени, позволялось провести ночь в соседнем Орджоникидзе. А совсем круто было на день-два слетать в Москву, протранжирить дармовые в столичных ресторанах и гостиницах. Ну, а высший шик – вырваться в Прибалтику. Это уже Европа!

Изощрялись завсклады коммунизма как могли. Например, один из руководителей республиканского водхоза дал слово не пить спиртного на территории республики, поэтому он едва ли не каждый вечер в окружении умиленных замов и друзей мчался за пределы региона, чтобы утолить жажду. Это считалось оригинальным, и об этом шли восторженные и даже завистливые пересуды.

Пыталось не отставать от старших и новое поколение. Правда, на щедрые подачки родителей далеко не уедешь, но тем не менее оголтелая молодежь тоже изощрялась, как могла. Конечно, избранных было немного… А основная масса жила бедно, скудно, в повседневном труде…

Албаст занятия не посещал, однако было исключение. Дело в том, что предмет «история Кавказа» вел известный в республике ученый, профессор Смородинов. Смородинов был не только историком, но и археологом, на основании своих раскопок он воссоздавал историю древнего Кавказа с незапамятных времен. Он выдвигал и эмпирически обосновывал смелые, можно сказать, революционные научные открытия в эволюции аборигенов Кавказа. Конечно, теорию Дарвина он не опровергал, но аргументированно доказывал, что местные жители по уровню мышления и развития находятся если на вровень, то чуточку выше неандертальцев, и если бы не влияние севера, то Кавказ так и остался бы далеким от цивилизации. Эти безапелляционные выводы «подтверждались» многочисленными археологическими раскопками в виде разбитой утвари и костей с черепами.

Теория Смородинова имела такой успех, что идеологи республики расширили аудиторию профессора от студенческой до телевизионной. Он так часто мелькал на экране, что его видели чаще, чем дикторов телевидения. Не выдержав издевательств, вайнахи стали робко возражать маститому ученому. Тогда Смородинов посадил в студии рядом с собой лучших учеников, чеченца и ингуша, которые в нужный момент дружно кивали умными головами.

Изыскания Смородинова носили столь фундаментальный характер, что для развития успеха при его кафедре открыли археологическую школу, с полным набором амуниции, техники и так далее. Из бюджета полилось щедрое финансирование, для ученого выделяется шикарная квартира, мебель, дача и другие блага. Вскоре рабочие завода «Красный Молот» единогласно избирают Смородинова делегатом съезда КПСС, и он автоматически кандидат в члены бюро обкома партии.

Благодарность Смородинова столь велика, что он вдруг выясняет: вайнахи вовсе не автохтоны11, а пришлые с востока, и поэтому депортация чеченцев и ингушей 1944 года носила знак исторической справедливости – возвращение к исконным степям. Правда, эта теория не получила широкой огласки, так как сталинский указ о выселении уже был осужден партией и придавать позорной истории новую огласку не стоило. Лучше умолчать, а теорию «под сукно»; и вообще Смородинову рекомендуют умерить пыл, а то под фундаментированную горшками критику стали подпадать не только целые народы, но и ректор университета, и секретарь райкома, и даже редактор республиканской газеты. Смородинов четко чувствовал ритм времени и, не поддаваясь соблазну политической борьбы, вновь углубился в лекционную и археологическую деятельность.

Читал Смородинов лекции увлеченно, интересно, с актерским мастерством. Студенты любили посещать занятия маститого ученого, с открытым ртом они ловили каждое слово профессора. Но главное, Смородинов был не просто преподаватель, он входил в политическую элиту республики. Только поэтому Албаст Докуев вынужден был регулярно посещать занятия историка, иной шаг был бы служебной опрометчивостью. Ему лекции не нравились, а горшочки и черепа вызывали отвращение. Так продолжалось всю сессию, и вдруг Смородинов буквально разбудил задремавшего в нудной атмосфере Докуева, он упомянул его родное село – Ники-Хита. Оказывается, в этом месте стоял долгое время лагерь гуннов, что подтверждают раскопки в кургане возле села, о котором много знает интересного и сам Докуев. Не раз он обходил это страшное захоронение, потому что там водится много змей. Но что самое интересное, ценности степняков спрятаны не в кургане, а, по его глубокому убеждению, под старым буком, который, к сожалению, нынче произрастает на территории личного земельного надела «неких Самбиевых – отсталых элементов общества, даже дикарей». В интересах науки Смородинов ведет процесс об отчуждении земельного участка Самбиевых в пользу государства и придании ему статуса исторического заповедника.

После лекции ученый буквально атакован комсомольским активистом. Выяснилось, что у Докуева давняя любовь и привязанность к истории родного края, особенно к археологии. Любезность, щедрость и любознательность Албаста столь велики, что он быстро сдружился со Смородиновым. Оказывается, ученый не только знаток древних ископаемых, но и выдержанных вин и коньяков, а также не брезгует и водкой, тем более под обильную закуску.

Вскоре состоялась экспедиция на место великого захоронения. В поездке археологов-энтузиастов сопровождали две красавицы-комсомолки. На возвышенности, у края Ники-Хита, Смородинов показывал, где стоял лагерь хана, где был его шатер, как он ел, сколько имел жен и так далее. На старый бук Самбиевых любовались с особой жадностью.

– А золото там есть? – не выдержал Докуев.

– Ну-у, насчет золота не знаю, но исторические ценности есть наверняка. Я думаю, что они надежно упрятаны под мощными корнями великана. Об этом кладе в древности знали, есть даже письменные подтверждения. Просто знать одно, а суметь этим овладеть – совсем другое… Вот пойди покопайся – сразу найдется тысяча желающих обогатиться несметным добром. Так что все это непросто.

– И многие об этом знают? – вкрадчиво спросил Албаст.

Историк едва улыбнулся.

– Во-первых, это просто гипотеза, мои догадки. И добро – это не золото, а предметы той эпохи. Во-вторых, это все опубликовано, и не раз… И, в-третьих, – ученый замялся, – я что-то стал тебя побаиваться.

– Да что вы?! – просиял Докуев. – Оставим эти сказки, поедем лучше в то ущелье, где так красиво… Будем наслаждаться женственной современностью, чем мучиться загадками прошлого.

– Заманчиво! – поднял вверх палец ученый.

…Ночью Албаст плохо спал. А под утро ему приснился кошмарный сон, будто он откопал сокровища хана. Их было так много – целый сундук. Под впечатлением сна он ходил еще несколько дней, даже наяву грезил сокровищами, только почему-то сундук превратился в целое подземелье, наполненное богатством целого мира. Он перечитал «Графа Монте-Кристо» и вовсе заболел галлюцинациями. Потом он зачастил в родное село. Издалека, уйдя в лес, он тщательно в бинокль изучал местность, строил схемы, чертил карты, он оберегал бук от посягательств. Ему мешали Самбиевы, но еще более ненавистен был Смородинов. Был момент, когда Албаст подумывал, как бы ученого убить. После долгих размышлений он решил эту мысль схоронить, временно. На первом этапе ему мешают Самбиевы, и вполне вероятно, что именно Смородинов поможет очистить бесценный участок от этих сукиных детей. Но с другой стороны, государственный заказник – тоже не бесхозная территория. И положение может стать даже хуже, чем иметь дело с этими голодранцами.

Взгляд Докуева-младшего стал туманно-мечтательным. Только теперь он не терзался мыслью о политической карьере. Должность первого секретаря обкома стала для него низменной, даже обременительной. Эти секретари будут у него в услужении, и он будет определять – кому какой пост занимать в этой республике, да что там республика!.. Ой!.. От дальнейших мыслей ему становилось страшно, даже дыхание учащалось… Но это неизбежно! Такова его участь! Его планида!

Албаст уединился. К радости родителей, все дни пропадал в своей комнате – ни друзья, ни машина, ни девушки, ничто другое его не соблазняли; все померкло в блеске сокровищ.

Летнюю экзаменационную сессию он сдал как никогда успешно. Только на экзамене по истории Кавказа боялся встречи с профессором, думал, что прочитает ученый недобрые мысли в его глазах.

– Что ж вы, молодой человек, совсем пропали? – подшучивал Смородинов. – Стали каким-то угрюмым, озабоченным? А как наши комсомолки-активистки?

Пытаясь улыбаться, Албаст ответил, что у него возникли неожиданные проблемы в семье из-за его беспутного поведения.

– А-а это серьезно, серьезно! – высказал озабоченность ученый. – Родителей надо уважать. А чтобы как-то развеяться, нам бы не мешало повторить экскурсию в те же места, в том же составе… Ну, как, согласен? Тогда отлично!

Вновь, как и в первый приезд, теперь уже два исследователя Кавказа изучали с возвышенности местность.

– А как вы обнаружили, что здесь было древнее поселение? – допытывался Албаст.

– Очень просто. Когда роют могилы на вашем кладбище, натыкаются на предметы обихода, кости. Некоторые не представляющие ценности находки лежат там, в сарае, десятилетиями… Так я вижу, у тебя неподдельный интерес к археологии?

– Да нет, что вы! – скупо улыбнулся Докуев. – Простое любопытство к истории родного края.

Больше о раскопках не говорили, поехали в то же живописное ущелье. Правда, прежнего веселья и раскованности не было. В мужчинах чувствовались внутренняя сосредоточенность и отстраненность.

Вновь ночью Албасту не спалось, он в ночных грезах вспомнил, что в Ники-Хита их все называют пришлыми. Значит, его предки кочевали в этих местах, и они наверняка сделали это захоронение, а потом веками охраняли клад от расхитителей.

«Надо будет утром порасспрашивать отца», – твердо решил Албаст, но вспомнил вечно хмельное лицо родителя и даже поморщился.

Однако главный вывод был сделан: клад есть, и он принадлежит ему как потомственному наследнику.

Задолго до рассвета, под озабоченные вопросы матери, Албаст выехал вновь в Ники-Хита. Его интересовали находки кладбища. В сарае для похоронного инвентаря он, действительно, обнаружил много непонятных предметов древности. Здесь же встретил хранителя территории усопших. От щедрого вознаграждения Докуева старик много рассказал молодому односельчанину об истории находок. Правда, ничего путного не сказал. Покидая кладбище, Албаст невольно прочитал на одном из могильников: «Самбиев Денсухар – 1920—1972». Эта надпись почему-то обозлила его. Самбиевы стояли на пути к его счастью. Издали вдоволь налюбовавшись старым буком и наделом вокруг него, он поехал в город. Почему-то перед глазами стояло искаженное лицо покойного Денсухара… И вдруг Албаста осенило – он вспомнил о расписках.


* * *


Докуев Албаст имел два основных источника доходов: отца и мать. Зарплата в счет не шла – ее хватало на день-два разгульной жизни молодого повесы. Раз в неделю отец торжественно выдавал Албасту сто рублей. Финансирование матери было не столь регулярным, но более щедрым. Албаст умел приласкать Алпату, а когда надо и пригрозить чем-нибудь колющим, даже едким. Иногда он делал вид, что очень рассержен, и кричал на весь дом:

– Вон дочерям все покупаешь, транжиришь все средства на них, а нам ничего не остается. Унесут они все богатство в чужой дом, а ты на моей шее останешься, тогда посмотрим!

Примерно такого смысла монологи, только с разными вариациями, произносились раза два-три в неделю. Эта тирада подвергалась жестокой критике и встречала отпор матери и сестер. Но это была только первая реакция на будущую реальность. Позже, проанализировав все, мать одумывалась и раскошеливалась перед первенцем.

Это были легальные статьи дохода. А были и скрытые. Каждый день отец менял костюм. Как только он уезжал на работу, Албаст проверял содержимое накануне надетого. Здесь «улов» бывал незначительный (зачастую и вовсе не бывало), но иногда везло крупно. Привычка лазать по карманам зародилась у Албаста еще во время учебы в интернате. Там этим занимались почти все. Став взрослым, он понимал недостойность поступка, но перебороть себя не мог.

Однако был еще и главный источник дохода. И Алпату и Домба имели помимо общей семейной кассы отдельные, скрытые друг от друга заначки. Иногда родители просто на ходу совали деньги куда попало и зачастую забывали о них. Албаст знал эти секреты дармового изобилия взрослых и умело пользовался беспечностью обеспеченных. Бывало, что отец или мать спохватывались и начинали искать пропажу. Но четверо детей искренне пожимали плечами, самый старший, едва слышно, попрекал отца в хмельном забытье, намекал, что пропил, а матери кричал:

– Вспомни, может, какие тряпки еще взяла сестренкам или на базаре, как в прошлый раз, украли?

Конечно, родители догадывались, что Албаст нечист на руку, но так как эти пропажи не были значительными в бюджете семьи, а главное, сын смахивал повадкой на них, они все это терпели, думая, что с возрастом Албаст одумается. Тогда родители еще не ведали, что их отпрыск обладает всеми секретами семьи, и более того, знает то, что родители друг от друга скрывали. Албаст знал, где хранятся ключи от замурованного в стене сейфа, он к тому же нашел под Кораном шифр кода секретного дипломата отца и, наконец, буквально на ощупь определил место под кроватью матери, где она, под половой доской, прятала драгоценности сестер. Именно там, под драгоценностями, нашел Албаст расписки Денсухара Самбиева.

Прошло ровно три года, как Самбиев умер, никто с тех пор не вспоминал о нем и тем более о его расписках, и вот теперь о них вспомнил старший сын Докуева, и не просто вспомнил, а выстроил целый план действий…

Албаст выждал момент и полез в тайник матери. Года два, может три, он сюда не заглядывал, не было надобности. Сердце билось в тревоге, а вдруг Алпату выкинула бумаги?.. Все на месте, только количество драгоценностей увеличилось, а под ними, как подстилки, валялись бесценные, пожелтевшие от времени сырые листки.

«То, что на документах лежали золото и бриллианты, – хороший знак! – подумал Албаст. – И счастье, что их мыши не искромсали».

Ночью, при свете настольной лампы, он изучал историю взаимоотношений отца и его друга. Все расписки были написаны рукой Домбы, Денсухар только ставил прописью сумму, число и роспись. Хотя от лежалых листков и несло нафталином (отчего их не тронули мыши), Албаст скрупулезно стал их изучать, выписывая на отдельном листке суммы и даты.

Сын видел, как в ранних документах его отец дрожащей рукой, мелким почерком выводил позорный текст уплаты дани. Потом шрифт стал крупнее, размашистее, а текст все короче, и под конец дело дошло до того, что на весь лист всего два купеческих слова: «Самбиев Д. – должен», и внизу закорючками дата, сумма и корявая роспись Самбиева… Когда Денсухара скрутила смертельная болезнь, характер их отношений стал другим: откуп за измену превратился в милостыню добродетеля. Этих подробностей Албаст, конечно, не знал, но что все это нечисто – проглядывалось. От всех этих расписок разило не только нафталином, но и какой-то могильной сыростью, мерзостью. Хотелось их скомкать и выкинуть, как гадость, но что-то сильное, ощутимо позорное, низменное сдерживало его от этого верного по человеческому инстинкту порыва.

Когда на следующий день, высушив расписки в лучах летнего солнца на подоконнике, Албаст, тщательно их обернув, спрятал в свой тайник, он осязаемо почувствовал себя не только свидетелем неизвестного ему падения отца, но и его соучастником… Это тяготило его недолго. Просто на отца он стал смотреть по-другому: он совсем пал в его глазах. Однако это были эмоции, возникшие в сознании Албаста под впечатлением прочитанных благородных книг. Вскоре, вновь и вновь обдумывая план действий по захвату земельного участка Самбиевых, он понял, что Денсухар для Домбы не был другом, а скорее всего был недругом. И что между ними была какая-то пожизненная вражда, в результате которой его отец вышел победителем. От этого нового вывода Домба в глазах сына не возвысился, но как борца Албаст стал, по-докуевски, уважать родителя. В конце концов дальновидность Домбы неожиданно дала в руки сына мощные козыри в виде расписок. Теперь эти бумажки играли решающую, если не единственную, роль в плане, разработанном Албастом.

План был прост. Албаст, через посредников (в этом качестве должны выступить заинтересованные старцы Ники-Хита и соседних сел) уведомляет Самбиевых, что их покойный глава семейства имел значительный долг, подтвержденный документально. Справедливое требование Докуевых вернуть занятые средства. Разумеется, у нищих Самбиевых денег нет – «разве что продать своих вшей» (резюме Албаста), – вследствие чего им предлагается уступить свой земельный надел в счет погашения долга. В форме уступок гуманный Албаст может помочь им небольшой суммой денег для временного существования в связи с переездом. Также можно, в крайнем случае, отдать Самбиевым свой пустующий дом в Ники-Хита и земельный участок.

Если уважаемые старейшины не смогут решить проблему, Албаст перейдет ко второму варианту. Тогда придется обратиться к местным властям и закону. К тому времени он наверняка уже будет первым секретарем обкома ВЛКСМ республики и ему будет сподручно решать любые задачи. Конечно, второй вариант нежелателен; он и затратен, и долог, и наверняка получит огласку. Но зато он действенен. Можно добиться своего на вполне «законных» основаниях. В крайнем случае придется обратиться в суд. И пусть на этом участке и нет и никогда и не было никаких кладов, сам этот надел – клад. Да и обязаны Самбиевы уплатить по долгам.

Итак, план разработан. Цель ясна, и есть деньги для подкупа.

Для страховки и самоуспокоения Албаст пару раз дома упомянул о красочности надела Самбиевых и об их долге – на что Алпату только махнула рукой, а Домба даже сморщился.

Все было готово, и Албаст зачастил в Ники-Хита. Но к своему крайнему огорчению обнаружил, что ни мулла, ни другие уважаемые «полунищие» люди небольшого села не пошли на сговор с ним. А мулла и вовсе выставил Докуева за дверь после предложенного вознаграждения. К удивлению истца, все подтвердили справедливость возвращения подтвержденного документами долга. Однако никто в этой выгодной сделке участвовать не пожелал, и более того, старцы пристыдили молодого комсомольского работника.

Тогда Албаст переключился на второй, более грубый вариант. Работники правоохранительных органов с энтузиазмом приступили к делу, правда, в три раза увеличили предложенный Докуевым гонорар. К тому же в эту сумму не входили издержки по судебной тяжбе, где также предполагались значительные взятки. Успокаивало лишь обещание работников навести такой страх и порядок, что до официального разбирательства дело никогда не дойдет.

Словом, задаток уплачен, маховик завертелся, да с такой частотой вращения, что Албаст даже при большей смелости не смог бы сунуть руку в спицы колеса. Самбиевы подверглись мощному прессу. На их защиту встало все село. Ходоки с упреками дошли до самого Домбы. Ничего не ведавший отец бросился с кулаками и проклятиями на сына. Алпату с подарками помчалась к Кемсе Самбиевой в Ники-Хита. Через свои влиятельные связи Домба притормозил весь процесс, урезонил рвение правозащитников. Он хотел уничтожить корень зла – расписки Самбиева Денсухара, но оказалось, что они, как вещдок, переданы милиционеру, а тот, по его словам, утерял их, или более того, их просто у него выкрали. Параллельно правозащитники вышли на Албаста и, шантажируя тем, что он их «подставил», потребовали в обмен за расписки крупную сумму. Комсомольскому работнику ничего не оставалось, как лезть в замурованный в стене сейф. Настороженные поведением сына, родители быстро обнаружили пропажу, в семье разразился скандал – все ополчились против старшего сына, он не знал, куда деваться и что делать, как вдруг из отвергнутого и чуть ли не проклятого он превращается в несчастно-пострадавшего.

Дело в том, что когда крутилась вся эта заварушка, сыновья Денсухара – пятнадцати- и четырнадцатилетние Арзо и Лорса были вне дома. Они уже третий год подряд на лето подряжались в бригаду шабашников и уезжали в Сибирь, как и их отец, как и основная часть безработного сельского мужского населения Чечено-Ингушетии.

Узнав по возвращении домой о притязаниях Албаста, братья Самбиевы поехали в Грозный и подкараулили претендента на их дом и надел. Полились угрозы и оскорбления в адрес всего докуевского рода. Обозленный на весь мир Албаст не смог стерпеть ругань подростковой голытьбы. Докуев вспомнил о своем боксерском мастерстве, в ход пошли хлесткие удары. Однако юные Самбиевы оказались стойкими в драке; они несколько раз летели наземь, но вновь вскакивали и с криком бросались на здоровенного боксера. И все-таки возраст и поставленный удар решили дело. После очередного взмаха Албаста Арзо не встал. И тогда в руке младшего брата – Лорсы – блеснул нож. Албаст испугался, попятился в панике и пропустил выпад в живот. Не от боли, а от страха Докуев вскричал, с силой толкнул подростка, но глаза Лорсы жаждали еще. Второй удар он хладнокровно нанес в ягодицу.

– Вот тебе наш дом в задницу! – кричал Самбиев-младший.

Около месяца лежал Албаст в больнице. За это время он получил еще один «удар в спину», правда, другого характера. В республиканском органе обкома ВЛКСМ – газете «Комсомольское племя» – появилась небольшая статья, на первый взгляд, сочувствующая работнику центрального аппарата молодежи, однако меж строк умело был выставлен весь негатив произошедшего ЧП. В статье косвенно указывалось, что сам пострадавший спровоцировал подростков к поножовщине. Упоминалась связь с духовенством и попытка решения непонятного финансового вопроса в обход действующего законодательства. Этой статейки оказалось достаточно, чтобы Албаст распрощался с комсомольской карьерой. «С целью укрепления хозяйственных кадров» его переводом назначают главным инженером крупнейшего строительного треста «Севкавспецмонтаж».

…В декабре 1975 года в актовом зале восьмилетней школы селения Ники-Хита состоялось заседание показательного выездного народного суда. Суд приговорил Самбиева Лорсу Денсухаровича, 1961 года рождения, к пяти годам лишения свободы с отбыванием срока до совершеннолетия в детской колонии строгого режима. Самбиева Арзо Денсухаровича, 1960 года рождения, приговорили к двум годам лишения свободы – условно. При этом и прокурор, и судья, и так называемые общественные обвинители многократно подчеркивали, что Самбиевы потенциальные уголовники, ссылаясь при этом на тюремную судьбу их покойного отца.

На этом злоключения Самбиевых не закончились.

В марте 1976 года в Грозном состоялась Всесоюзная конференция по «добровольному вхождению Кавказа в состав России». На форуме с фундаментальным докладом выступил профессор Смородинов. Он доказал, что под старым буком в Ники-Хита несколько раз отдыхали высшие царские сановники, внесшие значительный вклад в освоение и развитие региона. В итоговой резолюции конференции ученые-историки всего Советского Союза требовали по достоинству отнестись к местам, где ступала нога великого завоевателя. В результате Кабинет Министров Чечено-Ингушской АССР «с целью увековечения памяти генерал-губернатора» вынес постановление о создании в Ники-Хита музея-заповедника. Там же рекомендовалось организовать филиал археологического клуба при кафедре истории Кавказа Чечено-Ингушского госуниверситета имени Л.Н.Толстого.

Самбиевых выселили, предоставив маленький колхозный недостроенный коттедж на противоположной окраине села. В конце июня того же года приехала пестрая археологическая экспедиция, с музыкой, с шумом, в шортах. Под роскошной кроной бука разбили палатки, разожгли костер, над домом Самбиевых вновь зардел флаг – символ власти, у дверей появились казенная вывеска и транспарант о славе Отечества.

На следующее утро Смородинов, с похмелья, купался в реке в одних трусах, когда к нему подступили Кемса и Арзо Самбиевы. Глаза хозяев горели гневом и ненавистью. Они бросили несколько фраз и ушли. Жертвовать за прошлый патриотизм России Смородинов не пожелал. Палатки спешно свернули, экспедиция завершилась, вывеска филиала исчезла. Позже участковый милиционер опечатал дом, забил окна и входную дверь досками… Жизнь застыла, а время шло.


* * *


Колхозный коттедж, предоставленный Самбиевым во временное пользование, на деле оказался недостроенным домом из двух небольших комнат с несуразным, громоздким крыльцом без крыши. Хотя по акту коттедж и проходил как годный к эксплуатации, жить в нем было невозможно. Понимая это, жалостливый председатель местного колхоза «Путь коммунизма» на целую неделю привлек строительную бригаду для доделки помещения. Односельчане в течение трех дней организовывали белхи12, возводя коровник, курятник и небольшой навес. Каждый двор Ники-Хита старался чем-то помочь. Словом, не бросили сельчане в тяжелую годину семью Самбиевых.

Однако, как ни обустраивали новый надел, Кемса никак не могла прижиться в нем. Днем и ночью грезила она о доме рода Самбиевых, мысль возвратить детей под крышу родного очага точила ее неотступно. Каждый день по-хозяйски обходила родной надел, с любовью гладила старый бук, поддерживала порядок в доме и во дворе. Благодаря ее заботам музей-заповедник даже не охраняли. Может быть, по ведомости профессора Смородинова и числились сторожа филиала, но на объекте они не объявлялись. Только местный участковый и секретарь сельсовета изредка заглядывали по долгу службы в «государственный музей».

После ареста Лорсы и изъятия усадьбы семья Самбиевых долгое время пребывала в угнетенном состоянии. Вдобавок к этим неурядицам, Домба Докуев прислал стариков из соседнего села для объявления по чеченским законам адата, кровной мести. Объектом их преследования мог быть только Арзо. Несчастная Кемса не знала, как спасти сына. В отчаянии она помчалась в город к Алпату, в надежде вымолить у нее пощаду. Супруга Докуева встретила Самбиеву с проклятиями и когтями, она клеймила род Денсухара, называя их нищими плебеями.

– Это вы – пришлые плебеи, – не выдержала оскорблений Кемса.

Тогда на незваную гостью набросились не только Алпату, но и две ее дочери, Курсани и Джансари, их поддержал младший брат – Анасби.

Избитая, оскорбленная, в разорванной одежде вернулась Кемса в Ники-Хита. На следующее утро местный мулла и два старика отправились в город для обуздания «разжиревших» односельчан.

– Вот, наши деды из жалости этих пришлых недоносков приютили, надел земли дали, а они теперь нам на шею сели, – говорили во всем Ники-Хита.

Авторитет стариков не помог, Докуевы их даже во двор не впустили. Более того, Алпату совсем разошлась, требовала от «нерадивого» мужа решительных действий и даже подкупа бандитов для расправы над Арзо и Лорсы, прямо в колонии. Однако видавший жизнь Докуев знал, что если перегнуть палку, то придется иметь дело не только с потомками Денсухара, но и с многочисленными их родственниками, а может статься, и со всем селом Ники-Хита. Эти объяснения мужа Алпату не остудили, она решила бороться с опозорившей их семьей любыми методами. Вскоре она в сопровождении сына Анасби поехала в Ники-Хита и стала требовать от Самбиевых возвращения долга по распискам Денсухара. Обозленная Кемса не выдержала и решила поступить с гостьей так же, как обошлись с ней в городе. Моложавая хозяйка опрокинула тощую Алпату и впилась в нее с накипевшей ненавистью. На пронзительный вопль матери ринулся из машины Анасби. Арзо дома не было, и на помощь соседям бросились односельчане. Побитые и посрамленные Докуевы убрались из Ники-Хита, вслед дорогой «Волге» летели камни и свист.

Противостояние усугублялось. Все знали, что на стороне Докуевых власть и деньги. На помощь сельский мулла. В тот же вечер в город направили стариков из соседнего села с хабаром13, что Докуевы словесно оскорбили и унизили все село, и что никихитцы требуют извинений и возмещения морального ущерба. Это был тот результат, которого Домба более всего опасался. Конечно, извинений и ничего иного не последовало, но Докуевы притихли, в родное село ездить перестали.

От дружной поддержки односельчан Кемса взбодрилась, красочнее стал мир. Однако забот не убавилось, надо было выводить в люди взрослеющих детей. По ночам она плакала от нищенской безысходности, а днем, превозмогая себя, бодрилась, пытаясь хоть этим воодушевить несчастных сирот.


* * *


Всю ночь Кемсе не спалось. Накануне от Лорсы пришло письмо. Из Астраханской колонии сын писал, что у него все в порядке, и просил мать и брата с сестрами за него не волноваться. Младший Самбиев благодарил родных за щедрую посылку, писал, что знает, как им тяжело собрать столько пропитания, просил больше не беспокоиться, утверждал, что казенных харчей ему вдоволь хватает. Содержимое очередной передачи, посылаемой Лорсе ежеквартально, было как нельзя более скудным: вяленый бараний курдюк, пара килограммов чеснока, ядра грецких орехов, домашняя просушенная колбаса. Тем не менее и это давалось Самбиевым с трудом. Берегли каждую копейку, питались в основном питались кукурузной и пшеничной мукой, запивали чаем из местных трав – душицы и зверобоя. Изредка баловались молочными деликатесами и яйцами с приусадебного хозяйства, но в основном все это шло в продажу.

Ежегодно Кемса нанималась в колхозе для выращивания двух гектаров посевов сахарной свеклы. От весны до заморозков вся семья горбатилась в поле. Если свекла урождалась, получали не только приличные, по мнению Самбиевых, деньги, но и два мешка муки и мешок сахара впридачу. Только вот урожайность высокодоходной сахарной свеклы зависела не только от погоды и ухода, но и от степени жадности почти ежегодно меняющихся председателей колхоза и их заместителей и помощников.

К тому времени в Чечено-Ингушетии разразился овощной бум. В равнинных и предгорных селах в парниках выращивали помидоры, огурцы, зелень для вывоза в северные регионы страны. С зимы целые села укрывались коркой белого полиэтилена. Сутками дети, взрослые и старики возились, согнувшись в три погибели, вокруг каждого кустика.

Самбиевы тоже взялись за это дело – выращивание помидоров. Однако, так как на покупку полиэтилена денег не было, все делалось кустарно, с опозданием сроков. Зимой в тазик высаживали семена, потом вытянувшиеся побеги пересаживали в специально изготовленные из бросового полиэтилена горшочки. Роль парника выполнял жилой дом. Два месяца две комнатенки бывали забиты рассадой. Кемса и дочери переступали по узким тропинкам. Благо, что Арзо учился в школе-интернате и дома бывал только по выходным. В конце апреля рассада высаживалась в открытый грунт, и тогда приходилось уповать на милость природы. Один ненастный день мог послать насмарку весь полугодовой труд. Но дело даже не в труде – труд в приусадебном хозяйстве не в счет, – можно лишиться средств к существованию. А если вслед за помидорами и сахарная свекла не уродится, тогда приходится гнать на рынок последнюю буйволицу-кормилицу, и наступает голод…

От этих горестных мыслей не спится Кемсе. Думает она все о письме сына, о непогоде за окном. Несколько раз за ночь выходила во двор, с надеждой глядя в черное небо, в тревоге прислушивалась к вою холодного ветра. Обычно на переломе мая и июня с севера приползают на благодатный юг свинцовые тучи с колючим дождем, пронизывающим ветром. И тогда, под напором северной стихии, увядают завязи цветущего Кавказа, гибнут молодые, неокрепшие побеги жизни…

Привстала Кемса в постели, огляделась. Кругом убогая утварь сельской чеченской семьи: деревянные нары во всю длину комнаты; полупустой кухонный буфет, купленный Денсухаром после удачного сезона шабашки; выкрашенные в грязно-коричневый цвет скамейки для ведер питьевой воды и молока; на стене – съеденное по краям зеркало и засиженный мухами плакат с изображением счастливой колхозницы; в смежной стене – печь.

Кемса осторожно встала, тесно спящие в ногах матери дочери во сне заворочались, средняя – Марет, болезненно простонала, потянулась, оголяя худющие, с въевшейся грязью, потрескавшимися ступнями ноги. Даже во сне на лицах дочерей лежали страдание и боль лишений.

Во дворе Кемса с мольбой глядела в сторону Грозного. Зарева нефтяного огня не было видно, все потонуло в скользком тумане, приползшем с бескрайних равнин холода.

– О, великий Боже! – взмолилась Кемса. – Разгони мрачные тучи. Пошли нам солнце и тепло. Пожалей нас, твоих несчастных и покорных подданных. Сохрани посланный тобой обильный урожай… И еще. О, великий, Бог! Помоги Арзо!

Накануне старший сын писал сочинение на выпускном экзамене в школе. Арзо был отличником. Выполняя наказ отца и просьбы матери, он учился прилежно. Все предметы давались ему на лету, особенно математика, физика, химия.

Так как в Ники-Хита имелась только восьмилетняя школа, десятилетку Арзо заканчивал в школе-интернате селения Автуры. Никто не сомневался, что Самбиев заслуживает золотую медаль. Однако судимость ставила под вопрос все старания ученика.

Директор школы-интерната Лопатин всеми силами пытался добиться заслуженной награды для способного выпускника. Все знали, что Арзо может оступиться только при написании выпускного экзаменационного сочинения. И тогда принципиальный директор пошел на сделку с совестью ради любимого ученика. Лопатин заставил учителя по русскому языку и литературе проверить первым делом сочинение Самбиева и сразу в своем кабинете позволил ему исправить незначительные ошибки.

Школа выдала Самбиеву аттестат о среднем образовании с одними пятерками. Однако министр образования республики посчитал, что у медалиста должны быть не только отличные знания, но и примерное поведение. Во всяком случае выдать золотую медаль юноше с судимостью – преступление. И никакие доводы Лопатина впрок не шли.

Как таковая, золотая медаль Самбиева не интересовала, хотя, конечно, в глубине души затаилась обида. Просто медалист имел много льгот при поступлении в вуз. А Арзо замахнулся на самую конкурсную специальность в республике – решил поступить на экономический факультет Чечено-Ингушского госуниверситета. В те времена это была самая престижная квалификация, и все отпрыски местных нуворишей, поддерживаемые мощной материальной базой и связями, лезли в экономику и бухгалтерию, мечтая напрямую контактировать с финансами народного хозяйства.

Арзо с легкостью поступил в университет, гораздо легче учился в нем, и получив диплом с отличием по распределению был направлен в республиканский Агропром и далее по месту жительства в родной колхоз «Путь коммунизма». Как один из лучших выпускников, Самбиев мог выбрать распределение в доходные сферы – контролирующие, ревизионные, финансовые. Однако он, выполняя просьбу матери, вернулся в родное село.

Позже, вспоминая студенческие годы, Арзо никогда не радовался им, как его сверстники. Да, он с любовью и умилением вспоминал старый и новый корпуса университета, благоухающий зеленый парк между ними, друзей-однокурсников. Но возвращения того времени он никогда не желал, даже в самые тяжелые минуты жизни. До того нищенской и позорной была его студенческая жизнь, жизнь впроголодь, со слюной едкой зависти и ущербности. Жизнь, при которой он, молодой, красивый парень, ходил в окружении обеспеченных сверстников в порванных башмаках, в залатанных, обношенных годами штанах. В одной тоненькой курточке в любую пору года, в убогой шапке.

Еще на первом году обучения один из старшекурсников решил поиздеваться над убогим видом Самбиева. При всех оскорбленный Арзо с яростью бросился на обидчика. Победить более взрослого юношу он не мог, их вовремя разняли, но все видели, с какой яростью и отвагой защитил свою честь Самбиев.

Так и пролетели эти студенческие годы – считая копейки, глотая слюну… Правда, было еще что-то; теплое, нежное – тогда, и горькое после. Это любовь! Дважды Арзо трепетно влюблялся и оба раза безнадежно страдал. Доходило до того, что он начинал писать стихи, ночи напролет простаивал под окнами, а на рассвете поджидал любимых у подъезда…

Первую свою любовь Самбиев вспоминал с неприязнью. Его идолом стала дочь важного в республике чиновника, действительно, очень красивая, неглупая и расчетливая девушка. Она с презрением отвергла докучливого молодого «оборванца», и мало того, публично указала на его оторванную сбоку подошву. На сей раз кулаки Арзо были бессильны. После этого Самбиев ровно месяц болел, а вылечившись, со стыдом, пряча глаза, ходил по университету, предпочитая пользоваться черным входом и боковыми лестницами. Это произошло на втором курсе.

…Вторая любовь родилась на четвертом году обучения. Полюбил Арзо девушку с другого факультета. Звали ее Совдат Кулаева. Каждый день Самбиев мчался в дальний новый корпус университета, чтобы повидаться с любимой. Совдат не обладала броской внешностью. Ее красоту надо было разглядеть, увидеть, понять и по достоинству оценить.

Совдат, как и Арзо, росла без отца в многодетной семье. Одевалась очень скромно, но со вкусом. Она умела придать простенькому костюму элемент изящества с помощью бантика, косынки или недорогой брошки. Оказывается, свои незатейливые наряды она шила сама. Позже Арзо узнал, что Совдат также шьет и вяжет одежду на продажу. Этого она почему-то всегда стыдилась и скрывала от Самбиева.

Они встречались более года. Их отношения становились все теплее и нежнее. Ни он, ни тем более она никогда не объяснялись друг другу в любви. Но этого и говорить было не нужно. Все видели, как они сияли при встрече, как Совдат горевала, если Арзо не мог приехать или не мог позвонить, будучи в родном селе. Они часами могли сидеть в библиотеке, потом пешком медленно шли до дома Кулаевой и там долго стояли, с улыбкой глядя в глаза. За все время встреч они ни разу не преступили грань приличия, ни словом, ни жестом.

Есть редкие девушки, прелесть которых расцветает в атмосфере любви и гармонии. К таким принадлежала и Совдат. Вступила она в пору девичьей зрелости, округлилась женственная стать, а походка стала грациозной, вызывающей, манящей. Словом, зацвел цветок, раскрылись лепестки, обнажив соблазнительный плод. А Арзо все ходил влюбленный и предложения не делал. Ослепленный любовью, он не замечал, как вокруг его цветка закружились трутни и шмели.

Только младшая сестра Совдат Лиза сняла с его глаз ослепляющую пелену. Огляделся Арзо – все понял. На дорогих машинах и в богатых костюмах молодые люди, гораздо старше и обеспеченнее его, вились вокруг любимой. И однажды подружка Совдат отвела его в сторону и серьезно сказала:

– Арзо, ты молод для Совдат, вы ведь ровесники. А ей замуж выходить надо. Разве сможешь ты содержать семью? – слезы выступили на глазах подруги. – Оставь ее, пожалуйста!

– Это ее просьба? – задергался нервно кадык на длинной шее Самбиева.

Только мотнула головой подруга, отвернулась, плача.

– А чья?.. Я прошу тебя, скажи!

– Ее матери… Только ей не говори, я слово дала.

Как раз наступили летние каникулы, и опечаленный Арзо подался, как обычно, на заработки в Сибирь. В неделю раз по ночам ездил он на мотоцикле бригады за тридцать километров от своего объекта в райцентр, чтобы позвонить любимой. Совдат с нетерпением ждала междугородних звонков. Она первая хватала телефон, но в трубке слышались только далекие шумы и свист проводов.

– Арзо, Арзо, это ты? Говори! Почему ты молчишь? – кричала она в аппарат.

Однажды к телефону подошла младшая сестра Лиза, и Арзо не выдержал, заговорил с ней, а рядом, оказывается, подслушивала Совдат, она выхватила трубку.

– Арзо! – крикнула она.

– Я, Совдат, – только ответил он.

И больше не говоря ни слова, они застыли в молчании, слушая учащенное дыхание друг друга.

– У меня время на исходе, – нарушил молчание Самбиев.

– Ты еще позвонишь? – тихо спросила она.

– А можно?

– Да-да! Можно-можно! Звони, пожалуйста!

Через день полетели звонки. Вначале разговор был натянут, сдержан, а потом вновь залились они смехом, шутками, с взаимной заботой и лаской. И вдруг, неожиданно, Арзо нарвался на мать. Он хотел бросить трубку, но женщина опередила его.

– Арзо, это ты? – парализовал его печальный, хриплый женский голос. – …Мне стыдно говорить, но послушай, пожалуйста… Я знаю, ты очень хороший парень. Я знаю, что вы друг друга любите, но это детство, игра, беззаботность. Если вы поженитесь, то житейские невзгоды быстро развеют вашу любовь. Нищета и любовь несовместимы… Арзо, извини меня, не проклинай меня, не осуждай. Ради Бога, пойми меня!.. Прошу тебя – пойми меня правильно! Мы люди бедные, а Совдат старшая в семье. Как я их в люди выведу? К тому же вы почти что одногодки, а это с возрастом… ну, короче, нехорошо… Арзо, дорогой, оставь дочь в покое, у нас уже есть захал14… Ты слышишь меня?

Связь оборвалась… Больше Самбиев в Грозный не звонил. Только в неимоверном труде – от зари до зари – он находил успокоение и забытье. Как в жизни бывает – не везет в любви, везет с деньгами. Как никогда выгоден был строительный договор в тот год. Арзо пахал не только каникулярные июль и август, но и, сфабриковав справку о болезни, весь сентябрь. В начале октября он тронулся домой, вез с собой огромные (для него) деньги. Путь лежал через Москву. В столице он надеялся приодеться, чтобы покрасоваться перед Совдат. В неотступных терзаниях, он мечтал назло любимой встречаться с другой девушкой, даже с ее подружкой. Какие только глупости не лезли в голову! Как он страдал!

Себе Арзо купил простенькое пальто и ботинки, кое-что матери и сестрам, а остальные деньги сохранил на погашение долга. Правда, после долгих поисков еще купил любимой, на прощание дорогие французские духи.

В начале октября Самбиев появился в университете. Несколько дней не ходил в новый корпус. Потом не выдержал. С друзьями гулял он по коридорам – шутил, смеялся, напустил на себя беззаботность и безразличие, но когда увидел Совдат, опечалился, сник, как одуванчик после дождя, и убежал в общежитие, ничком бросился в постель, чтобы никто не видел горестных глаз и печали.

Решил он твердо больше не появляться в новом корпусе. И неожиданно через пару дней друзья сказали, что перед входом в их корпус стоит, кого-то ожидая, Совдат. Бросился Арзо, увидев любимую, остановился, как вкопанный. На секунду их взгляды встретились, и Арзо медленно, с торжественной строгостью подошел к девушке. Большие карие глаза смотрели в его лицо и не могли скрыть радости от встречи. Она пылала, не выдержала, счастливо улыбалась, образовались ямочки на упругих девичьих щеках.

– Эти шарф и свитер я связала для тебя, – протянула она пакет, – если не подойдет по размеру, я перевяжу… Почему ты не звонишь?

– Я случайно напоролся на мать.

– И о чем вы говорили?

– Говорила она, я молчал.

– Теперь все понятно… Я пойду.

– Можно я провожу тебя? – тихо вымолвил Арзо.

Совдат ничего не ответила.

Октябрь перевалил за бугор. День стоял теплый, солнечный, тихий. Под ногами шелестели упавшие листья. Пахло переспевшим виноградом и айвой. В лужах, чувствуя, что напоследок, с ненасытностью купались воробьи. Пирамидальные тополя уже совсем оголились, на фоне еще праздничных кленов казались скелетами. За Сунжой, в городском парке, кричала малышня. У трампарка на повороте противно заскрежетал трамвай.

Из самого центра до микрорайона, где жила Совдат, они шли пешком. Почти не говорили. С грустью расстались, а на следующий день Арзо поджидал ее с самого утра у дома. Совдат улыбнулась, заразила тем же молодого парня… И вновь они гуляли почти каждый день. Правда, договорились как можно реже звонить (точнее, чтобы Арзо звонил, связь была только односторонней). Так они встречались еще два месяца. Все было вроде бы прекрасно, однако меж ними провели какую-то неощутимую грань, которая незримо довлела над их отношениями. И только в середине декабря Арзо окончательно набрался смелости и как бы нечаянно выпалил:

– Совдат, давай поженимся.

На улице стояла промозглая, сырая погода. Проходящие машины обдавали их грязью. Совдат остановилась в оцепенении.

– Это предложение? – не могла она скрыть своей радости.

– Да.

Совдат от счастья закружилась на месте. Потом посмотрела в глаза Арзо и сказала:

– Наверное, надо бы сдержаться, но я так счастлива, я так ждала этого!.. Ты не смеешься над моей искренностью?

– Нет, – смущался Самбиев, – только ты должна по чеченским законам дать мне что-нибудь, в знак верности слов.

– Что хочешь, Арзо! – улыбаясь, ответила Совдат, и вдруг лицо ее стало серьезным. – Я тебе вручаю это кольцо, как и свою жизнь. Я так счастлива… и боюсь!

Тогда же решили, что свадьба будет через полгода, сразу по окончании учебы. Об этом говорили при расставании. А до этого, прямо после вручения кольца, Арзо и Совдат, взялись за руки и молча, даже торжественно, пошли обратно в университетский корпус. В сумеречном полупустынном помещении, с помощью стула, заперлись и, плотно прижавшись друг к другу, впервые в свои двадцать один год, неумело чуточку поцеловались. Ничего не говорили, только прерывисто дышали, скрывая друг от друга глаза… За это скоротечное счастливое время они пуговки не расстегнули, но что-то теплое, нежное, по-юношески обильное оросило щедро их объятие, не утоляя, а наоборот, разжигая яростную страсть…

На улице, в промозглых жутких потемках, целомудренная Совдат на мгновение прижалась к Арзо, сладко прошептала:

– Ты у меня был первый и будешь последним.

На что такой же Арзо «по-бывалому» ухмыльнулся, важно выпятил вперед подбородок… Но великодушно смолчал.

На радостях ночью Арзо помчался в Ники-Хита. Младшая сестра – Деши от новости была в восторге, только мать, после утихания волны первого возбуждения, озабоченно спросила:

– А где вы будете жить?

– Снимем в городе квартиру. Оба будем работать.

– Так, значит, наш дом окончательно пропадет, осиротеет.

Арзо впервые за много дней вспомнил о родовом наделе.

– Нет, – твердо сказал. – Наш дом, моя свадьба – звенья одной цепи, и делить их и противопоставлять не буду… Значит я буду жить всегда в Ники-Хита, рядом с тобой, мама. – Он нежно за плечи обнял мать.

На следующий день Совдат на занятиях не появилась. К телефону не подходила. Трубку поднимали только ее мать и брат. Через день блуждающий вокруг дома Кулаевых Арзо заметил любимую в окне. Лицо Совдат было тревожным, испуганным. Она попыталась приоткрыть окно, но кто-то сзади резко ее отстранил и решительно задернул занавеску. В ту же ночь Самбиева вызвали на проходную общежития, оказывается – тетя Совдат в сопровождении сестры Лизы. Женщина просила, умоляла вернуть кольцо, говорила, что и Совдат того же желает, что Арзо не горских тейпов и они по этой причине не могут породниться. И наконец, объявила, что Совдат уже засватана, и никакие их договоры и обещания силы не имеют.

– Через полгода ваша любовь растает, и вы будете страдать, – подытожила свою скорбно-просящую речь тетя.

Однако Самбиев был непреклонен, он требовал встречи с любимой и, может быть отстоял бы свое требование, но в субботу по приезде домой он обнаружил опечаленных домочадцев. Оказывается, в Ники-Хита приезжали мать и родственники Совдат, они вначале просили, потом требовали вернуть кольцо. Кемса была несгибаемой.

– Неужели вы хотите в эту нищету привести нашу дочь? – был последний веский аргумент.

– Наша дочь все равно выходит замуж, – закончил переговоры мужчина. – Если не вернете кольцо, то позор ляжет на вашего сына и весь ваш род… Да и как в этот убогий дом можно привести невесту?

– Сам ты убогий, – не выдержав оскорблений, выскочила из соседней комнаты Деши. – Что вы себе позволяете? Нана, отдай им кольцо, с такими чванливыми людьми лучше не родниться.

Начались перепалка, шум. Поняв, что задели за живое, Кулаевы еще больше стали обострять обстановку – в итоге сестра Арзо в сердцах выкинула кольцо в грязь двора.

Прошел месяц. Арзо всего один раз наткнулся по телефону на Совдат, но девушка положила трубку. В конце января у нее был день рождения. Он хотел ей сделать хороший подарок, но в кармане было только пятьдесят рублей (повышенная стипендия), и в ближайшем месяце средств к существованию ожидать было неоткуда. Тем не менее Самбиев в универмаге раздобыл большого белого плюшевого мишку с голубыми глазами. Это удовольствие стоило тридцать два рубля. На оставшиеся деньги он купил цветы и явился в третий корпус. Интуиция ему подсказывала, что Совдат будет в университете, тем более что в этот день у нее экзамен.

Заканчивалась сессия, вечерело, корпус опустел. Арзо обошел все коридоры, спустился в библиотеку. На их обычном месте сидели две пары. Лицом к входу Совдат с подругой, а напротив два юноши старше него. Между ними на столе громоздился, видимо, дорогой подарок, обернутый в целлофан с ленточкой. Совдат, опустив глаза, мило улыбалась. Широкоплечий парень, сидя напротив, что-то оживленно говорил.

Мгновение наблюдал эту сцену Арзо. Его заметила подруга, и толкнула в бок Совдат. Дальнейшего Самбиев не видел, он развернулся и бросился к выходу. Цветы полетели в урну, а мишка до трамвайной остановки небрежно болтался в руках.

Шел крупный мокрый снег; на асфальте он нехотя таял, и только на черной земле сохранял свою прелесть и блеск, постепенно обволакивая весь мир однообразной, беспросветной белизной. Мир стал черным и белым, и больше никаким. Другие цвета исчезли, будто бы их никогда не было и по крайней мере больше никогда не будет. Гнетущая тоска застыла в глазах Арзо, голова, руки, плечи – все сникло, будто бы не частые снежинки, а тяжелые камни испускал небесный мрак.

Он не заметил, как простоволосая, в одной кофточке подруга Совдат появилась рядом.

– Арзо, вернись, – взмолилась она.

Юноша даже не среагировал.

Так они простояли немного. Девушка ежилась от холода.

– На, отдай ей мишку, – протянул Самбиев небрежно игрушку и, не дожидаясь трамвая, пошел прочь, растворяясь в белесом сумраке города.

Как ни пытался Арзо, а не звонить к Совдат он не мог. Один раз ему повезло, трубку подняла она.

– Добрый день – дрожащим голосом промолвил он.

И только после долгой паузы послышался подавленный, едва слышный голос:

– Ты почему вернул кольцо?

– Я, я… – хотел что-то сказать Самбиев, но послышались частые гудки.

Больше контакта не было.

…В середине марта Совдат выходила замуж. Арзо, вопреки воле, смалодушничал и решил хоть напоследок увидеть любимую. Выходила она замуж за преуспевающего в те годы молодого торговца, директора какой-то закусочной. Народу было море. Каждый пытался себя показать. От скученности машин и зевак было не протолкнуться. Вот народ оживился, и толпа понесла Самбиева прямо ко входу в подъезд. Сопровождаемая родственником жениха, появилась невеста в ослепительно белом свадебном платье. Заиграл аккордеон, забили барабаны, в знак щедрости и сладости супружеской жизни в невесту полетели конфеты, мелкие купюры. Заметалась детвора.

На верхней ступеньке крыльца подъезда невесту задержали, чтобы каждый имел возможность полюбоваться выбором жениха. А любоваться было кем. Даже Арзо удивился. Защелкали камеры, послышались восторженные возгласы.

– Ну, невеста! Повезло молодцу!

– Что невеста? Знали бы вы жениха! На все готовое идет.

– Да-а, просто повезло дурехе, и сама краса, и муж всем обеспечен.

– Говорят, у него квартира двухкомнатная, в самом центре города!

– А мебель импортная!

– А какая машина!

– Какая?

– Белая-белая… Вот как невеста.

Старший со стороны жениха скомандовал:

– Поехали.

Невесту подтолкнули, она, делая шаг со ступеньки, окинула беглым взором толпу и в момент выхватила светлые, широко раскрытые глаза Арзо. Она застыла, укоризненным взглядом впилась в него, росинкой блеснула щека, она что-то прошептала (Арзо по губам подумал, что его имя) и, теряя сознание, стала падать. Ее подхватили.

– От счастья! – ликовал народ.

Захлопали двери, зашумели двигатели, кавалькада понеслась прочь. Арзо вначале смотрел ей вслед, потом шел, и когда окончательно убедился, что все потеряно, побежал.

После этого были тоска и отчаяние. Арзо по привычке, в надежде хоть просто увидеть Совдат, ходил в новый корпус. И вдруг однажды он увидел ее, одиноко сидящую в библиотеке. Она была в строгом костюме, как положено замужней женщине, в косынке, осунувшаяся, с синюшными кругами под одичалыми в тоске глазами. Арзо, как изголодавшийся, слабый хищник, с дразнящей надеждой и пугливостью подошел к ней и сел напротив. Ее большие карие глаза вонзились в него, они его будто бы пожирали.

– Как дела? – не здороваясь, что пришло на язык буркнул он и почему-то жалобно улыбнулся.

Совдат только замотала головой, закрыла рот обеими руками, и большие, очень большие слезы, видимо, уже по привычке, ручьем покатились из глаз, обильно увлажняя лицо и маленькие красные кисти.

– Тебе там плохо?

Она задрожала всем телом, чуть ли не стоны вырывались из-под рук.

– Перестань, успокойся, – сошлись брови на переносице Арзо, тенью омрачилось лицо.

Они долго, в печали сидели молча. Совдат, несколько раз глубоко, как рыба на суше, вдохнув, утихомирилась.

– Я не могу без тебя, – нарушил тягостное молчание Арзо.

Совдат ничего не ответила.

– Вернись ко мне, – уже страстно зашептал Самбиев. – Я люблю тебя, я страдаю…

Она молчала, и тогда он вновь стал ее умолять.

– А ты не брезгуешь мной? – были ее первые слова.

– Нет, – твердо ответил он.

– Я ведь теперь… – она смутилась, замолчала, вновь слезы полились ручьем. – Я не могу так больше жить… Не могу… Все не расскажешь…

– Я люблю тебя, – перебил ее Арзо.

– Это правда?.. – слабой надеждой блеснули влажные глаза. – Ты не врешь?.. Что мне делать?

Сидели еще долго. Говорил больше Арзо. Точнее, уговаривал. Решили (он решил), что Совдат от мужа уходит, разводится, и они, тайно поженившись, уезжают куда-нибудь очень далеко. Совдат было все равно куда ехать – лишь бы с ним, а Арзо имел в виду родовое Ники-Хита.

Совдат долго, изучающе смотрела в глаза Арзо и с натугой спросила:

– Скажи честно, ты не попрекнешь меня?..

– Чем?

– Я ведь… Ну, другая теперь, – она опустила глаза, лицо стало пунцовым.

– Глупости, – чуть ли не вскричал Самбиев, и погодя, с лукавой улыбкой в уголках рта, добавил. – А разве не я у тебя был первый?

Ее лицо впервые просияло, но это было мгновение.

– Неужели это возможно?! – вновь озаботилась Совдат.

– Ты этого хочешь?

– Мне стыдно… Я знаю, что это неправильно. Но я только этого хочу… Очень хочу, – робко заморгали ее молящие глаза, она со страданием вдохнула, низко, очень низко опустила голову и тихим голосом, будто бы только для себя, вымолвила: – А иначе просто не жизнь. Теперь, после этих моих признаний, делай что хочешь, хочешь втопчи в грязь, хочешь уйди молча, а хочешь…

Она вновь заплакала, а Арзо горячим шепотом объяснялся ей в любви и преданности:

– Я тебя на руках буду носить.

– Арзо, милый, – сквозь слезы улыбнулась Совдат, – на руках я тебя буду носить… Был бы ты рядом… Моим.

Еще долго, пугливо оглядываясь, жадно говорили. Наконец, решили жить вместе или вовсе не жить. Только надо было по закону адата15 утрясти процедуру развода. В течение недели-двух должна была к Арзо подойти сестра Лиза с запиской от Совдат, где будет указана дата и место встречи для новой, счастливой жизни вдвоем.

Действительно, Лиза пришла и в записке красивым почерком Совдат стояла дата и место встречи: «15 июня 1982 года, в 1500 часов, библиотека нового корпуса ЧИГУ». В конце приписывалось, что если Арзо не придет в тот день, то она с пониманием отнесется к этому, и никакой обиды и тем более злобы к нему не будет.

В назначенный срок Арзо был на месте. На стоянке его ожидало такси. Нельзя сказать, что он был тверд в своем решении. Он уже чуточку сомневался в своих чувствах, колебался, но в последний момент решил держать слово. Он ждал до половины четвертого. Совдат не объявилась, он с облегчением отпустил такси и пешком пошел до своего общежития… Все прошло, как и студенческие годы.

Правда, на этом история их отношений не закончилась. Они увиделись в жизни еще всего лишь раз, но отголоски первой любви преследовали их долго. Конечно, далеко не в равной степени. Но все же что-то в душе затрагивали, сокровенное, дорогое, как беспечная юность, скоротечное и сладкое.

Лет через семь-восемь после этого Арзо поступил на работу в Кабинет Министров. Оказывается, там же в одном из отделов работала Совдат. Они встретились в широком коридоре, на ходу, сухо поздоровались, разошлись. А на следующий день Совдат уволилась, и больше он ее никогда не видел. Зато видела его она.

Еще через несколько лет Арзо поехал в Шали, к партнеру по бизнесу, и оказалось, что жена хозяина Лиза – младшая сестра Совдат. Узнав друг друга, они как старые знакомые обнялись, говорили обо всем, только не о Совдат. По правде говоря, Арзо уже абсолютно не думал о первой любви, ему было не до этого. Но однажды Лиза сама заговорила о сестре, сообщила, что у Совдат пять дочерей, что она снова беременна, и если вновь родится дочь, то в семье их будет трагедия. Арзо делал сочувственный вид, всячески выражал свое сопереживание, хотя это его уже никак не занимало.

– А помнишь, мишку ты ей подарил? – вдруг перешла на другую тему Лиза.

– Какого мишку? – удивился Арзо.

– На день рождения.

Арзо покраснел, ему не хотелось вспоминать об этом.

– Нет, – неуверенно вымолвил он.

– Ну, такой беленький, синеглазый… Она его как родного до сих пор бережет. Когда к матери приезжает, только с ним в обнимку спит. А в последнее время даже разговаривает с ним… Никто, кроме нее, этого мишку тронуть не смеет.

Более часа Самбиев и муж Лизы обсуждали дела. Но Арзо был, на удивление партнера, рассеян, подавлен. Уезжая, он отозвал Лизу в сторонку и серьезно прошептал:

– Пускай выкинет мишку, тогда родится сын. Так и скажи.

В следующий приезд Лиза с улыбкой сообщила, что мишку трогать нельзя, мишка сокровенное счастье. После этого так развернулись события в бизнесе, что Самбиев к Лизиному мужу ездить перестал.

…Но на этом их история не закончилась. В 1997 году, после первой чеченской войны, секретарь Самбиева доложила, что какая-то Лиза добивается встречи с ним. Одновременно заместитель по связям с общественностью показал факс, на котором тоже некая Лиза, сестра Совдат, сообщала о том, что хочет встретиться с Арзо и передать кое-какие важные материалы.

– Может, это шантаж или компромат? – высказался зам.

– Поручить шефу безопасности. Пусть выяснят все, – скомандовал Самбиев.

Через день он был на другом конце материка. Служба разведки доложила полное досье на эту Лизу, ее мужа, родственников.

– Отставить, – отрезал босс по телефону, – следующий вопрос.

К тому времени у Самбиева был расписан график дел на месяц вперед, и какая-то Лиза не могла его нарушить. Однако Лиза не унималась.

– Может, мы выкупим эти материалы и заодно поговорим с ней, – предложили шеф безопасности и зам по связям с общественностью.

– Да, – на ходу отрезал Арзо.

Через день заместитель докладывал по селектору во время утреннего совещания:

– Арзо Денсухарович, о деньгах и речи нет, здесь что-то личное, она желает встретиться или хотя бы переговорить одну минуту по телефону.

– Она сейчас в Москве?.. Я в Россию прибуду нескоро, соедините меня, пожалуйста, через час с ней. Ровно минута. Понятно?

– Есть, Арзо Денсухарович.

Через час у Самбиева была важная встреча в банке. Связь была отключена. Потом дела, дела, и все позабылось, да и не думал он об этом. А когда возвратился в Москву, ему вручили пакет с надписью «от Лизы».

– Проверили, все чисто, – доложил начальник службы безопасности.

Когда Арзо остался один в кабинете, он развернул пакет. В нем лежал старый, потрепанный, с краю прожженный блокнот, а сверху конверт.

«Арзо, – писала на чеченском Лиза, – я совершила огромный грех перед тобой и сестрой Совдат. Раньше я об этом не думала, но после гибели сестры меня неотступно преследует горечь подлога. Я передаю тебе личный дневник сестры. Скорее даже это не дневник, а сокровенные записи. Я думаю, что он должен быть у тебя, так как все, что в нем написано, связано с тобой. Я не знаю, будешь ли ты читать весь блокнот. Я думаю, что не стоит ворошить чужую душу. Однако я прошу тебя, прочитай запись за 8 августа 1982 года (закладка), и ты все поймешь…»

Арзо бросил сопроводительное письмо, открыл в заложенном месте блокнот. Он вспомнил почерк Совдат, однако он был уже какой-то нетвердый, неровный.

– Арзо Денсухарович, – отвлек его помощник по селектору, – финансисты прибыли.

– Проведите их в зал переговоров. Попросите Россошанского начать, я через минуту иду.

Он погрузился в чтение:

«5 июня Арзо не явился. Я ждала полтора часа. В тот же вечер, в ванной, я перерезала вены левой руки, на правую не хватило сил. Соседка-врач и скорая меня спасли. Только я не знаю, спасли ли… Арзо я ни в чем не виню. Он достоин только чистой, никем не тронутой девушки… Если бы он знал, как я по нему тоскую. Хоть бы увидеть его на мгновение, поговорить малость».

– Арзо Денсухарович, – вывел его из прошлого селектор.

– Да, да, иду.

Он бросил письмо Лизы и блокнот Совдат в шкаф и пошел на переговоры. Все ждали Самбиева. После дежурных улыбок и рукопожатий перешли к делу. Готовилась крупная сделка, обговаривались различные варианты и прогнозы. Вдруг Арзо вскочил и, извинившись, бросился в свой кабинет. «Почему „5 июня“?» – пронеслось у него в голове. Он раскрыл недочитанное письмо Лизы. «…Это я показала матери ее записку к тебе, и мать заставила меня перед числом „5“ поставить „1“. Я поломала ей жизнь, а может и не только ей. Мне так тяжело…»

«В феврале 1995 года, – писала далее Лиза, – Совдат оставила семью в Хасавюрте и вернулась в осажденный Грозный за матерью. В подвал, где они скрывались от бомбежки, солдаты бросили гранату. Обе одновременно погибли. Позже соседи обнаружили их. Говорят, Совдат сидела прямо, прислонившись к стене; маленький, едва видимый осколок попал ей прямо под правый глаз, оставив еле заметный рубец и капельку кровяной слезы. В руках у нее в смертельной судороге был зажат твой мишка… Я думаю, что она вернулась не за матерью (мать сознательно осталась в городе), а за родным мишкой. Так вместе с мишкой ее и похоронили… Наша мать перед Богом предстала одновременно с ней, и я уверена, что Совдат простит ее, а простит ли она меня?

Арзо, хоть ты меня прости, если можешь.

Извини. Лиза. С блокнотом поступай как хочешь, он писался для тебя, точнее, о тебе. И еще, Арзо, помнишь, ты приезжал к моему мужу, в Шали. Так вот, пару раз за тобой тайком наблюдала Совдат… Эта запись есть в блокноте… Боже, как она плакала, и как она боготворила тебя, молилась за тебя. Я думаю, что благодаря ее мольбам удача улыбнулась тебе. Еще раз, если можешь, прости. Благослови тебя Бог!

Сестра твоей Совдат, Лиза».


* * *


В 1981 году уже к середине мая установилась жаркая, сухая погода. Почти месяц не было дождей. Каждый вечер на северо-западе, в стороне Грозного, заслонял небосвод какой-то свинцовый мрак. Народ в надежде вглядывался в него, ожидая небесной влаги, но вновь и вновь надежды оказывались тщетными. Просто за долгий майский день над далеким городом вставал смог нефтехимических заводов, который с высоты предгорий Ники-Хита представлялся как грозовая туча.

Вечерело. Нещадное солнце уже катилось за ближайший склон,.. поднимая клубы пыли, мыча, с низины вползло в Ники-Хита сельское стадо. Вместе со стадом с первой прополки сахарной свеклы возвращались женщины. Изжаренная солнцепеком Кемса бежала, задыхаясь, впереди всех. Ее недавно отелившаяся буйволица, озабоченно мыча возглавляла стадо.

– Побыстрее, девочки, побыстрее, – подгоняла Кемса вполголоса своих дочерей.

– Куда быстрее, – возмущались усталые, сникшие от жары и жажды дочки.

– Ну, ладно, вы не забалтывайтесь, а я побегу, не то буйволица разнесет нам ворота.

Во дворе Кемса в первую очередь кинулась к сараю. Маленький буйволенок на привязи жалобно замычал, аж припрыгнул при виде хозяйки. На шум из-за забора выглянула соседка.

– Кемса, ты вернулась? А дочки где?

– Ползут усталые, – не видя соседку, на голос ответила Кемса.

– Хм, это сейчас они усталые, а видела бы ты их вчера на вечеринке!

– То-то сегодня сонные ползали… Ничего, нынче спать завалятся, но я им не дам… Арзо приезжает, суббота.

– Да ладно, оставь их в покое, повзрослели они… А я, как обычно, днем напоила буйволенка, кур покормила.

– Ой, спасибо, соседушка… А мяса взяла?

– Взяла самый лучший кусок, полтора килограмма, на ребрах. Мясник сказал, что больше в долг не даст, и так, говорит, два барана вы съели.

– Да я бы в жизни этого мяса не ела, да вот сегодня Арзо приезжает. Должна я его хоть раз в неделю мясом побаловать, все-таки мужчина он, растет… А с долгами осенью, даст Бог, рассчитаюсь, свекла прямо в радость, дружная, вот бы только дождя бы маленько.

– Так что, ты до осени в долг мясо есть собираешься?

– Да у меня вся жизнь в долг, а мяса я уже года три как не пробовала, все детям. Мне и бульончика хватает.

Грозно мыча, во двор ворвалась буйволица, глаза злые, галопом пронеслась по двору, около сарая, на мягкой траве поскользнулась, еще больше злясь, заскочила под навес, с хвоста, пару раз глубоко вдыхая, обнюхала буйволенка, лизнула его и уже более спокойно промычала на Кемсу – мол, спасибо за заботу.

– А ну, давай становись, – подгоняла Кемса огромную буйволицу к привязи.

Скотина недовольно замахала хвостом, но, увидев в стойле корыто с комбикормом, с рвением уткнулась в сладость. Кемса привязала скотину, стала чистить вымя. Буйволица, не отрываясь от корыта, недовольно задергала задними ногами, отталкивая мешающую лакомиться хозяйку.

– Что размахалась? – незлобно прикрикнула Кемса, погладила с любовью кормилицу. – Седа, Марет, Деши! – крикнула она дочерям. – Принесите чистое ведро для молока.

А дочери еще далеко от дома. Как только мать убежала, они пошли медленней, ленивей, с прохладцей. Закинув на плечи короткие мотыги, почти перегородив улицу, шли сестры Самбиевы. Теперь они улыбались, усталости как не бывало. Их догнал трактор. Из кабины высунулся Башто Дуказов.

– Посторонись, девки, аль глухие! – кричал он, пытаясь перекричать шум мотора.

– Сам ты глухой, что объехать не можешь, иль трамвай?

– А вы что, трамвай видели? – засмеялся тракторист.

– Давай, давай проезжай, что надо, то видели, и не только трамвай.

– Может, подвезти?

– Мы на таком не ездим.

– Ой, видал я таких! На вечеринку придете?

– Придем, если тебя там не будет, – отвечала за всех средняя – Марет.

– Конечно, я знаю, ты придешь, если только твой гармонист объявится. Тоже мне нашла парня – тряпка какая-то, артист задрипанный.

– Сам ты артист! – исчезла улыбка с лица Марет. – Давай проваливай, закоптил своим тарантасом всю улицу.

– Побежали, сестренки, а то от матери влетит, – встревожилась старшая.

– Да, – поддержала младшая, – ужин готовить надо, сегодня Арзо приезжает.

Не успели сестры войти во двор, как мать, еще доившая буйволицу, закричала прямо из-под навеса:

– Где вас черти носят? Вы что, дорогу забыли? Затопите печь, замесите тесто! Одежда Арзо выглажена? Принесите свежей воды, кастрюлю для мяса приготовьте. Марет, наколи еще дров. Деши, подмети двор, а то куры все поразметали. Живее там!

Как незаметно, в один день повзрослели дочери Кемсы. Вроде и рада мать этому, да вот печаль – одеть не во что. А зимой просто горе. Одно пальто на троих. Так и ходят через два дня на третий дочери в школу. А дочери ладные, все разные, но есть во всех все что надо. Старшая – Седа, как и сын Лорса, в отца, чуть смугловатая, невысокая, но в цветущем теле. Две младшие, Марет и Деши – в мать: светлые, тонкие, высокие.

Наполнился дом невестами, мечется мать, не знает как быть; и одеть надо, и уследить, и замуж поскорее выдать… А за кого? А приданое? Какое приданое! А девицы дома не сидят, по ночам на вечеринки бегают. Каждый вечер молодые ребята, и не только из Ники-Хита, вокруг дома Самбиевых увиваются, девчат кличут, с помощью соседей на водопой вызывают, а когда Кемса вовсе не в настроении и запирает дочерей в доме, молодежь в неистовстве аж свистеть начинает…

Вторая буйволица Кемсы, вместе с первогодком, тоже прибрела, лениво оглядела двор, попила из чистого ведра свеженабранную питьевую воду, за что получила от Деши пару раз хворостиной.

– Седа! – кричит Кемса, – привяжи скотину, я еще дою.

– У меня руки в тесте.

– Где Марет?

– У меня огонь потухает, я только разжигаю.

– Деши-и-и! – кричат все хором младшей. – Беги к скотине!

– У меня всего две руки, – недовольна младшая. – И уборка, и стирка, и все на мне…

– Давай быстрее, – дружно отправляют ее старшие сестры под навес к матери, а сами полушепотом у летней печи торгуются:

– Так ты мне туфли уступишь?

– Ишь ты даешь! И платье и туфли, а я в чем пойду?

– Ну, Седа! Дорогая! Ну, пойми меня!

– А что мне понимать, твой артист сегодня не приедет.

– Приедет, он обещал.

– Да сдался он тебе, противный какой-то. Вечно курит, кривляется, а вчера и вовсе пьяный был.

– Он вообще не пьет! Так уступишь туфли?

Долгое молчание.

– Ну, пожалуйста. А потом всю неделю ты ходи, и платье носи… Ну, если не согласна, то я вовсе не пойду. Посмотрим, как ты одна отправишься. Мать разбужу.

– Ну, ладно… Надоела ты мне, мелюзга. Сегодня в последний раз. Ты забыла, что я старшая, или раньше меня замуж собираешься?

– Вы пену с мяса сняли? – кричит мать.

– Да, – хором отвечают дочери, хотя кастрюля еще и не на печи, а потом вновь о своем: – А вдруг нас Арзо не пустит?

– А он заснет.

– А если и он на вечеринку пойдет?

– Не пойдет, он своею Совдат грезит.

– А если мать не заснет?

– Ой, не волнуйся! Своего Арзо увидит, обрадуется, наговорится с ним, успокоится, заснет, как убитая.

– Ах вы, проклятые, – перебила их вышедшая из-под навеса с ведром молока мать. – Послал мне Бог вас на горе! Я вам сейчас покажу, две поганицы! Я под подушку положу туфли и платье! Как бы не забыть?! … Деши-и-и, дорогая, напомни мне об этом. Нет, прямо сейчас положи… Неужели автобус еще не прибыл? Чем я сына кормить буду? И не сдохли вы вовремя, будто есть нужда в вас. Пошли вон отсюда, нет от вас проку… Марет, чеснока нарви, а ты, старая, только посмей со двора нос сунуть, завтра без перерыва полоть будешь. Иди быстро наколи еще дров… Сменную одежду Арзо выгладили? Вот расскажу я ему о ваших проделках!

Еще бы долго, вплоть до появления Арзо, по округе разносились наставления вперемешку с руганью, но во дворе появился старик Дуказов Нажа.

– Добрый вечер, Кемса! Можно к вам в гости?

– С добром и ты живи долго! – отвечала, выходя навстречу, Кемса, и на ее изборожденном морщинами, просмоленном солнцем и ветром лице засияла неподдельная, искренняя улыбка. – Проходи, пожалуйста! Проходи. Сколько не виделись?

– Да, Кемса, ты все в поле, я к сыновьям в Калмыкию ездил.

– Ну, как они там?

– Да чабанят… Конечно, это не сахар, но чем здесь без работы, все хлеб есть… Да вроде на еду вдоволь хватает… Теперь ведь на шабашке тоже тяжеловато стало. Кроме нас, вайнахов, нынче и армяне и дагестанцы, и даже украинцы ринулись отстраивать Сибирь и Урал. А там, в Калмыкии, конечно, круглый год вокруг овец бегать надо, но это понадежнее, да и ездить, если что, недалече.

– Проходи в дом, – засуетилась хозяйка.

– Да нет, душно, давай лучше под яблоней посидим. Дело у меня к тебе.

Смеркалось. Солнце уже скрылось за горой, но небосвод еще блестел голубизной, яркостью. Через сад неровно, как бабочка, порхнул удод, резко взмахивая черно-белыми поперечными полосами крыльев, сел у края сарая. За ним приземлился второй, с раскрытым рыжеватым хохолком, весь взъерошенный, угодливый. Видимо, второй был самец. Он вертел из стороны в сторону длинным клювом, мягко ворчал «хуп-уп-уп-хуп».

Сели Кемса и Дуказов под яблоней и завели разговор издалека: о покойном Денсухаре (Кемса при этом прослезилась), о засухе, о будущем урожае, о молодежи, короче обо всем, и наконец, Нажа подвел к главному. А главное и без слов ясно – у старика девять сыновей, из них только двое женаты, а у женщины три дочери на выданье. А какие еще могут быть дела с нищей Кемсой?

– Мы друг друга давно знаем, – подытожил сватовскую речь Дуказов.– На моих глазах ты выросла, твои дочери. Скрывать нам нечего, да и незачем. Ходить вокруг да около тоже нет смысла. Я прекрасно знаю, что ты женщина толковая, верная, работящая. Если не возражаешь, мы могли бы породниться.

– За кого? – выпалила Кемса. Ведь у Нажа еще семь неженатых сыновей, а они все разные, есть и откровенные уроды, за которых ее хоть и нищие, но тем не менее заносчивые дочери никогда не пойдут.

– За Башто, – ответил Нажа.

Облегченно вздохнула мать. Этот хоть и не красавец, но богатырь, да к тому же тракторист в колхозе, семью прокормит.

– А кого? – еще страшнее для Кемсы был ее этот вопрос.

Младшую, Деши – ни за что. Юна. Любима. Еще самой нужна. Средняя, Марет, не пойдет за Башто. Уж очень красива; ей подавай романтику, любовь. Вон, говорят, бегает вокруг нее не то певец, не то танцор – все одно повеса. Так чем за такого, лучше за Башто. Обуздает он красавицу… Вот Седа – это пара.

И, как бы читая ее мысли, улыбаясь, Дуказов назвал:

– Седу, конечно.

Кемса сияла. Только попросила подождать до осени, когда деньги за урожай свеклы получит.

– Эх, Кемса, у тебя всегда осень… Через две недели.

На вечеринку в ту ночь сестры не пошли. До полуночи под той же яблоней, на ту же тему вели нелегкий разговор мать Кемса и сын Арзо.

На рассвете на Курчалоевский базар погнали брюхатую буйволицу, буйволенка-первогодка. Этого не хватило. Еще через неделю продали много кур, петуха, потом еще Кемса бегала по селу, вымаливала в долг. Кое-как собрали скромное приданое в виде одного слоя одежды. Венцом этой роскоши было легкое демисезонное пальто. На зимние сапоги так и не дотянули. О свадебном платье и думать не приходилось. Седа плакала, противилась, плакали все, но погнать на базар дойную буйволицу – значило конец. И все-таки это предложение вылетело из уст Арзо, все ужаснулись, зажали в страхе голода рты. Тогда Седа кончила выть, стала строгой и гордой:

– Нет, – твердо сказала она. – Продав последнее, до нитки разорив свой дом, в чужой не пойду… Башто тоже далеко не принц, в любой одежде я его стою.

А через две недели замужества Седа тайком вернула домой самое дорогое красное платье из крепдешина и те вечно оспариваемые, изношенные в танцах туфельки. Зачастила Марет на вечеринки, и в одну ночь, когда Арзо только уехал, расставшись с Совдат, на заработки, она тайком сбежала с «артистом» Русланом.

А вскоре выяснилось, что «одаренный» артист – воспитанник детдома, незаконнорожденный, балбес, лодырь и повеса. В поисках романтики он оставляет через месяц у Кемсы молодую жену и уезжает, якобы на заработки, в Сибирь. В месяц раз присылает полные надежд и любви письма. Потом просит прислать денег. К зиме, как все шабашники, он не возвращается, пишет, что нанялся на очень доходную, но тяжелую строительную работу в помещении. Тогда, стесняясь рожать по чеченским обычаям, в родном доме, отяжелевшая, никогда не ездившая даже в Грозный, Марет отправляется сама к мужу. В какой-то далекой сибирской глухомани она находит с гармошкой в руках пьяного супруга в окружении новой законной (зарегистрирован брак) русской жены и нескольких породненных детей… На обратном пути Марет кое-как на перекладных добралась до райцентра. Всю ночь и день она провела в холодном здании автостанции. У нее не было денег не только на дорогу, но даже на чай. К вечеру у водопроводного крана от потери сил она упала на улице, сильно ударившись головой. Чужие, незнакомые люди привезли ее в больницу, однако было поздно. Местные врачи тщетно пытались спасти хотя бы плод… Как в воду сгинула красавица Марет.

В Ники-Хита об этом ничего не знали. С каждым днем усиливалась тревога Самбиевых, и только через месяц из далекого Красноярского края пришло сухое уведомление райотдела милиции и официальная справка ЗАГСа «о смерти Самбиевой М. Д., 1964 года рождения, уроженки с. Ники-Хита, Чечено-Ингушской АССР».

Как раз в это время опечаленный замужеством Совдат Арзо собирался сразу после получения диплома на два-три месяца, до выхода на работу, подзаработать на шабашке. Вместо этого пришлось ехать в Красноярск. Никто из Самбиевых не хотел верить, что молодая, полная сил и здоровья Марет могла умереть. На месте Арзо сделал попытку эксгумации покойной для перевозки на Кавказ, однако органы власти этого не позволили. Да к тому же и денег едва хватало самому на обратную дорогу. С зятем – Русланом – он так и не повидался, боясь при встрече его задушить.

В общих вагонах, на третьей полке, а под конец и просто без билета, скрываясь в тамбуре, питаясь только сухим хлебом и сырой водой, Арзо с трудом добрался до дома и свалился больной. Спустя несколько дней обнаружили желтуху. Арзо перевезли к республиканскую инфекционную больницу, где он лечился более полутора месяцев, рядом с ним в палате лежал более взрослый городской парень – Дмитрий Россошанский. В вынужденной изоляции, они днем и ночью общались, под конец сдружились. Обеспеченные родители Россошанского навещали сына каждый день. Через окно второго этажа переправлялось много продуктов. Дмитрий все делил с Арзо по-братски. В неделю раз с дырявой сеткой появлялась жалкая, виноватая Кемса.

– Нана, не приходи больше, мне лучше, у меня все есть, нас хорошо кормят, – умолял из окна Арзо даже летом обутую в резиновые калоши мать.

Пытаясь скрыть слезы, Кемса закрывала лицо руками. Несуразно большими казались ее разбитые, костлявые кисти на худющих, жилистых руках. А несколько пальцев от непомерного труда никогда не выпрямлялись, так же как и ее горестная судьба.

Однажды так случилось, что вслед за Кемсой к больнице на машине подъехали Россошанские. На веревке подняли тощую сетку Самбиевой, в ней лежали сметана, вареные яйца (как раз то, что есть было запрещено), домашний творог и чурек. Потом веревка натянулась от тяжести передач Россошанских, на столе еле уместились баночка с нежирным бульоном из молодого петушка, отдельно мясо птицы, малина со смородиной, свежий мед и персики с абрикосами, бутылочка гранатового сока и доселе не виданные Самбиевым бананы.

Потом трое родителей общались с сыновьями. Арзо видел свою мать на фоне Россошанских, и горечь сдавливала дыхание. И тем не менее он пытался выдавить из себя фальшивую улыбку.

Попрощавшись, Россошанские предложили подвезти Кемсу до автобусной остановки (инфекционная больница находилась в стороне от оживленных маршрутов). Бедная Кемса не знала, как отказаться от такой благодати. Буквально насильно Россошанские усадили Самбиеву в «Жигули». С заднего сидения Кемса обернулась, жалобно улыбнулась, как бы извиняясь перед сыном, махнула стыдливо рукой. Увлажнились глаза сына. Еще долго он глядел в окно, боясь обнаружить слабость… Нет, он не завидовал Россошанским, он рад был их положению, рад был, что судьба свела его с Дмитрием. Просто жалко было одинокую мать, только что похоронившую дочь. Было горько за ее беспросветную, тягостную судьбу.

– Арзо, – положил руку на плечо Дмитрий. – У меня нет братьев и сестер. Ты станешь мне братом?

– Да, – обернулся Самбиев. – И младшим братом и другом.

На две недели раньше Арзо выписался Дмитрий. На следующий день он явился отягощенный едой и импортными дефицитными лекарствами, которыми лечился сам…


***


В сентябре 1982 года Самбиев Арзо официально начал трудовую деятельность в качестве учетчика молочно-товарной фермы №3 колхоза «Путь коммунизма». Вакантных должностей в конторе не было, и председатель колхоза, некто Дакалов, очередной временщик из далекого района, проявил гуманность к молодому специалисту, имеющему красный диплом, и в качестве моральной компенсации попросил начальника отдела кадров в трудовой книжке Самбиева сделать запись не учетчик, а – инженер-статист. Однако как бы ни называлась должность, в утвержденном министерством штатном расписании напротив его фамилии стоял оклад – восемьдесят рублей без удержаний. Сумма чуть превышала его студенческую стипендию. Этих денег ему не хватало даже на карманные расходы. Таким образом, получив красный диплом с отличием о высшем образовании, Арзо не мог содержать достойно себя, не говоря о помощи семье.

Через пару месяцев работы коллеги Самбиева, такие же учетчики из смежных подразделений, поделились с ним опытом зарабатывания денег. Процедура была простая, отработанная, всем, кроме новичка Самбиева, известная. Во-первых, в табеле значились две-три доярки – «мертвые души», зарплату которых присваивал бригадир. Во-вторых, завышались нормы времени и составлялись акты падежа, пропажи и так далее. Словом, Самбиеву предлагалось ввести в табель рабочего времени пару своих «мертвых душ» и чуть-чуть повысить сумму списываемых актов и объем надоя. Таким образом, он мог свободно иметь ежемесячно около трехсот рублей. Сотня должна возвращаться главному бухгалтеру и экономисту колхоза, как их законная доля. Короче говоря, все карты были раскрыты. Двести рублей в месяц, плюс различная натуроплата в виде сена, муки, зерна, плюс возможная премия за год в урожайный сезон – и жить можно спокойно. Однако Самбиев отверг все эти махинации, поразив этим руководство колхоза. Все поняли, что Арзо «не свой», и его отторгли, а с бригадиром начался конфликт. «Такой честный учетчик никому не нужен, – открыто кричал старый бригадир, – нам надо кормить семью, а этот молокосос будет в идею играть».

Бригадир прямо, без ложной скромности, попросил Арзо уволиться или перейти на другой объект. Однако Самбиев оказался не «молокососом», он резко одернул начальника при всем коллективе, чего уж совсем никто не ожидал.

– Был бы я помоложе, ты бы со мной так не говорил, – оправдывался старик перед хохочущими доярками и скотниками. – А вы что ржете? Вон по местам! – сорвал он злость на подчиненных.

Вызывающее поведение Самбиева руководство колхоза обсудило за очередным вечерним застольем. Обуздание «строптивого сопляка» возложили на ответственного по животноводству – главного зоотехника.

На следующее утро главный зоотехник обвинил Самбиева в нерадивости и разгильдяйстве. Взбешенный несправедливостью учетчик не сдержался и обматерил руководителя. Грузный и более сильный зоотехник бросился на худощавого Арзо. Началась драка. Подмял его под себя, держа за курчавые волосы, безжалостно избил парня. Доярки и скотники их разняли, зоотехник умчался на «Ниве», а окровавленный Арзо еще долго валялся в грязи на виду у всех.

Молва о драке моментально облетела колхоз. Мнения разделились. Простые колхозники, в основном местные, защищали Самбиева. Руководство стеной встало за приезжего зоотехника. Дело принимало нежелательный скандальный оборот, и по указке председателя быстро организовали негласную комиссию по примирению, в которую вошли секретарь парткома, председатель профкома, местный мулла и шофер «КаМАЗа», выкормыш председателя, туповатый громила Маруев. Уже к вечеру зоотехник и учетчик, последний под давлением своей матери, молча обменялись примиряющим рукопожатием. Но кто бы видел их ненавидящие лица!

Тем не менее, конфликт на этом не погас, а получил новое развитие. Руководство стало действовать хитрее, продуманнее. Главный зоотехник и главный ветврач просто не завизировали очередные наряды учетчика. Зарплата работникам фермы задерживалась. Это было ЧП районного масштаба. Колхозники возмущались, моментально приехала комиссия из райкома партии и исполкома, выяснили, что виновный во всем учетчик МТФ-3, допустивший ряд приписок и искажений. Следом примчались следователь районной прокуратуры и сотрудник ОБХСС16.

Руководство колхоза поняло, что любая проверка касается не только молодого специалиста Самбиева, но в первую очередь их самих. Решили разойтись полюбовно. Созвали открытое собрание активистов колхоза, и секретарь парткома прямо попросил уволиться неужившегося учетчика. Слово взял Самбиев.

– Я работаю в своем родном селе, в своем колхозе, и мне деваться отсюда некуда. Я на своей земле. Пусть лучше приезжие убираются восвояси.

Собрание актива колхоза проходило в кабинете председателя (просторнее этого помещения в хозяйстве не было). Зал зашумел. Начались выкрики «за» и «против».

– Однако, чтобы не портить вам жизнь, я уйду с работы, – продолжил учетчик, – если вы, так называемые активисты, прислужники власти, вынесете такое решение.

Еще громче завопило сборище. Самбиев, не дожидаясь прений и голосования, покинул демонстративно контору.

Осень была в разгаре. Рано темнело, зачастили дожди. Разметая обильную грязь, мощно рыча, у ворот Самбиева остановился «КаМАЗ». Хриплый бас здоровенного Маруева вызвал Арзо, не церемонясь, он прорычал:

– Завтра явишься в контору и напишешь заявление. И чтобы больше ноги твоей в колхоз не ступало.

– А кто ты такой, чтобы мне указывать? – вскипел Самбиев.

– Сейчас узнаешь кто! – двинулся в темноте шофер.

Подслушивающие за воротами Кемса и сестра Арзо выскочили наперерез верзиле. Начался крик, брань, мольбы женщин, подоспели соседи. «КаМАЗ», обдавая всех грязью и угаром, умчался.

В ту же ночь, теперь уже в ворота Маруева, стучался сосед Самбиевых, отец девятерых сыновей – старик Дуказов.

– Председатели наворуются – и через год-два уедут в город, а нам здесь жить, так что выбирай правильную позицию, – примирял старец водилу.

– Нечего меня учить, пусть завтра же пишет заявление. Всю муть со дна поднял, – кричал Маруев.

– Муть – это начальство и подтиралы их зада, – не сдержался старик.

– Что ты хочешь сказать? Сыновьями осмелел?

– До сыновей дело не дойдет, еще и я крепок. А вот если еще раз сунешься к Арзо, тогда вот точно с сыновьями дело будешь иметь.

Маруев хотел что-то возразить, но осекся – все-таки Дуказовых не счесть. Поворчав, он спасовал, а ночью неожиданно приболел и взял больничный.

Тем не менее, подчиняясь уговорам матери и решению абсолютного большинства собрания активистов колхоза, Самбиев на следующее утро подал заявление об увольнении «по собственному желанию, в связи с семейными обстоятельствами».

Все облегченно вздохнули. Казалось, что наконец избавились от дерзкого возмутителя устоев колхозного строя. Но оскорбленное самолюбие молодого честолюбца жаждало мести. Никто не ожидал, что конфликт примет совсем иной оборот.

В тот же день еще формально не уволившийся Самбиев подкараулил главного зоотехника. Он открыл дверь водителя служебной «Нивы» и потребовал драться один на один.

– Ты что, сдурел? – разъярился зоотехник. – Тебе мало в тот раз попало?

– Хочу еще раз, – оскалился Самбиев.

– Мы ведь примирились, – задрожал от злости и наглости учетчика главный специалист колхоза.

– Мир и вражда – дело преходящее, – пытаясь сохранить хладнокровие, ухмыльнулся Арзо.

– Хорошо, садись, – краской залилось лицо зоотехника, – пеняй на себя, и, чтобы потом не было нюней, возьмем свидетелей.

– Это будет дуэль, – в том же тоне держался Самбиев.

– Ну, смотри, жалко мне тебя, – завел двигатель зоотехник.

Дабы не разглашать скандал, на ходу договорились взять «секундантов» прямо на ферме. «Дуэлянты» взяли с собой старого бригадира и скотника. Всю дорогу «секунданты» отговаривали драчунов, но теперь злостью кипел зоотехник. Уверенный в своей силе, он с ненавистью предвкушал радость истязания охамевшего юнца при свидетелях.

Въехали в глухую лощину реки. Яркий осенний день дышал теплом и спокойствием. Напоследок, перед увяданием, листья деревьев вобрали в себя всю красочность земли и солнца, чтобы долгую, монотонную зиму природа страдала по отвергнутым побегам жизни. Река перед спячкой оскудела, стыдливо, медленно перекатывала хрусталь живительной влаги по округленным водяной лаской разноцветным камушкам. А русло реки – кровеносная артерия земли – сузилось к осени, как вены к старости. Запоздалая бабочка металась по ущелью: ее поражало внешнее благоухание леса и отсутствие нектара существования. Это был последний бал-маскарад уходящего сезона. Еще пара дождей, первые ночные заморозки – и праздничный наряд сползет, как пудра с женщины. Облиняет лес, оголяя кривые сучья и мрачные, поросшие мхом, как грехами, великовозрастные стволы. И только голодные куропатки будут жалобно кудахтать на опушках да неугомонный дятел станет каждый день отсчитывать многочисленную дробь дней и ночей до прихода весны.

Природа за бурное лето устала бороться, жить, страдать, наслаждаться. Наступала пора мира, спокойствия, хладнокровного осмысления. И только люди, оторвавшись от лона природы, в бесконечно неудовлетворимых потребностях и в несоизмеримой похоти, постоянно, и днем и ночью, и осенью и весною, безоглядно лезут в бой, в драку меж собой и, что тягостнее, с бесконечно терпеливой окружающей средой обитания…

Посреди живописной лужайки соперники встали полубоком друг к другу. От ненависти, страха и в конечном счете от дикости и бессмысленности происходящего тряслись сжатые кулаки, вздувались ноздри. Оба смотрели друг другу в глаза. Ловили мельчайшее движение противника. Они еще соображали. Но вот посыпались удары, и разум погас. Древний инстинкт затмил все.

Зоотехник наступал, яростно, размахивал кулаками, пытался сблизиться, сжать в своих мощных объятиях жилистого учетчика. Пару раз он сбивал с ног Самбиева, но тот быстро вскакивал и уходил от очередных ударов. Засопел зоотехник, тяжело, очень часто и глубоко задышал открытым ртом.

– Что ты бегаешь, как баба, – еле-еле от одышки выговорил он.

– Сейчас ты у меня будешь бабой, – ответил Арзо.

Зоотехник взбесился, бросился вперед и настиг мощным ударом Самбиева. Арзо опрокинулся, а зоотехник коршуном бросился на него, пытаясь подмять его своим весом. Это ему удалось, но позиция все равно была не совсем выигрышная. Мощные руки главного специалиста пытались скрутить извивающегося, как змея, учетчика. Не хватало одного-двух мощных ударов, чтобы пыл Самбиева погас. Зоотехник разжал руку и широко, наотмашь размахнулся; однако скорость движений была не та, юркий Арзо успел выскользнуть из-под убойного кулака. Вновь стояли друг против друга. Зоотехник вконец задыхался. Новый, отчаянный взмах «кувалды», Арзо уклоняется и наносит удар ногой в пах…

А далее случилось и вовсе неожиданное. Бросив поверженного зоотехника и защищающих его от дальнейшего избиения колхозников, удовлетворенный Самбиев пешком направился к ферме, дабы забрать из своей жалкой рабочей конуры личные вещи. Увидев у ворот председательскую машину, Арзо очень удивился. Солнце катилось к закату. Было то время на ферме, когда между обеденным кормлением скота и вечерней дойкой наступает застой, полное затишье и безлюдье. Под ногами чавкала липкая жижа, ноздри, как и в первые дни с непривычки, резала едкая вонь прокисшего силоса, навоза и скотины. На выбеленных стенах коровника, там, где еще пригревало осеннее солнышко, лениво ползали упитанные черные мухи. Две облезлые, вывалявшиеся в навозе, тощие собаки наискосок, друг за дружкой перебегали широкий баз фермы.

Самбиев, крадучись, дошел до своей убогой комнатенки, осторожно ключом отпер дверь, только переступил порог и обмер: председатель колхоза, солидный мужчина в галстуке, не снимая очков, с зажженной сигаретой в зубах, выполнял непристойный акт с пышнотелой дояркой Ахметовой. Как ошпаренный, Арзо выскочил наружу. Следом появился председатель, на ходу поправляя одежду. Он сделал вид, что вовсе не видит учетчика, только бросил в его сторону окурок и страшно для чеченцев, полушепотом выругался. Самбиев, как и вся молодежь страны Советов, был так воспитан, что главный начальник – полубог. И хотя факт падения культа личности произошел воочию, все-таки какие-то рамки раболепия сдержали его.

В комнатушке забренчали металлическая кружка и ведро для питьевой воды.

– Ты что там делаешь? – сорвал злость Самбиев на доярке.

– Подмываюсь.

– Ах ты, сучка! – завопил тонким голосом учетчик. – Вон из моего кабинета!

Этот вопль остановил удаляющегося председателя. Он обернулся.

– Ты что это орешь? – гаркнул начальник. – Какой-такой – твой кабинет?! Я тут хозяин.

Дальнейшее могло быть иначе, и было бы иначе, как обычно, но после поединка с зоотехником в Самбиеве зародилась какая-то дерзкая уверенность в своих силах.

– Тут хозяин я, – негромко, но четко парировал учетчик, и только теперь, глядя с вызовом в глаза падшего полубога-полугосподина, он понял, что тот чертовски пьян. – Это мое село и моя земля. А ты17 пойди отоспись.

Через толстые очки председатель удивленно вылупил глаза. В это время появилась кокетливо-смущенная, но все равно улыбающаяся Ахметова, поправляющая на ходу необъятную грудь в тесных одеждах.

– Ну, какой ты невоспитанный, Арзо! – мягко мурлыкнула она.

– Пошла вон, дрянь! – вновь сорвался учетчик.

– Я тебе говорю, что ты дрянь! – сделал шаг навстречу Самбиеву председатель и следом вновь бросил самую оскорбительную брань, затрагивающую не только честь Арзо но, что самое главное, и честь отца. Затмился разум учетчика, барсом он подскочил к обидчику и с ходу нанес удар. Всего один удар, но столь выверенно-резкий, что председатель, как пустой мешок, повалился на месте. Раздался неистовый женский крик, несколько доярок и скотники бежали из комнаты отдыха. В гневе Арзо раздавил массивные очки начальника и не оборачиваясь, злой походкой удалился в село.

Молниеносно новость облетела колхоз и всю округу. В сумерках в Ники-Хита проступок Самбиева назвали в лучшем случае негостеприимным, а вообще вызывающе-хамским, даже преступным. Поужинав, раздобрев, осмелев, сельчане назвали его героем. Гости тронулись в дом Самбиевых. Кемса всем предлагала чай, но говорила, что Арзо болен, спит. А наутро, до, во время и после планерки, колхозники вновь вернулись к первоначальной оценке события. По крайней мере в стенах конторы, хотя в стороне от нее кучковались, присочиняли к случившемуся небывалые эпизоды и восторгались, возмущались, а в целом хохотали. К обеду выяснилось, что «всемогущий» председатель во время «акта» не только курил, но отдавал приказания по рации, а в другой руке держал стакан с водкой.

Два дня Арзо не выходил со двора, а на третий явился бригадир и попросил его выйти на работу, так как по данным отдела кадров молодого специалиста, работающего по направлению, не могут уволить с работы в первый год, а вообще, по закону, он обязан отработать в хозяйстве три года, если до этого не получит одобренное районным Агропромом официальное «открепление».

В тот же день бригадир огорченно говорил Самбиеву:

– Ну и наломал ты дров, дружок. Ведь то не простые люди. Чувствую я, что они замыслили неладное. Берегись… А для начала очисти ведомость от леваков. Учет веди по порядку, и вообще будь осторожен, один не ходи.

Арзо не на шутку испугался. Вновь написал заявление об увольнении. Вновь ему отказали, в связи с существующим законодательством. Тогда он заперся в доме и перестал появляться в колхозе. И тут явилась ревизия, накладные МТФ-3 изъяли и передали в контрольно-ревизионное управление при Кабинете Министров. В то же время Самбиева вызвали в республиканскую прокуратуру для «предварительной беседы»… Тучи сгущались. Оказывается, молодой специалист за неполные полгода работы допустил не должностную халатность, а злонамеренное искажение данных учетной документации, в том числе приписки по зарплате на неработающих лиц, пособничество и укрывательство расхищений коллективной собственности колхоза и, наконец, хулиганское поведение, подтвержденное заявлениями многочисленных свидетелей. И главное – Самбиев ранее судим, его брат осужден, а отец и вовсе был рецидивист… Неведомый механизм потихоньку закручивал гайки свободы. Еще пара оборотов всемогущего ключа, как контргайка, – суд, и минимум пять лет лишения, и без того мнимой, свободы.

Арзо в отчаянии, родственники в панике и слезах, ничего поделать невозможно. Все замерли в ожидании расправы сильных. И тут случилось неожиданное. Правда, не совсем.

Председатель колхоза взял на работу новую секретаршу. Милую девушку – круглую сироту. После очередной его попойки последовало недостойное предложение, а может, и вовсе открытое домогательство. Словом, юная секретарша в слезах явилась к единственному защитнику, к дяде. Может быть девушку просто больше не пустили бы на работу, может быть, дядя на словах пригрозил бы директору, но был прецедент Самбиева, первый шаг «против» пройден… И на утро, до планерки, в кабинет председателя ворвался полутораметровый дядя с ножом длиннее себя. Вокруг стола они совершали многократную пробежку, с криками и возгласами, и на изумление ожидавших перед конторой планерки руководителей подразделений, довольно упитанный председатель с мастерской сноровкой вылетел в окно (благо здание одноэтажное) и бросился к спасительной машине. Еще пару раз, по пять минут, Дакалов появлялся в конторе колхоза, а потом окончательно исчез. Говорили, что назначили его директором крупного предприятия в Грозном. А очередным председателем колхоза общее собрание по указанию райкома КПСС «избрало» главного агронома, местного жителя Шахидова – человека неконфликтного, умеренного во всем.

Не получив дальнейшей подпитки, дело Самбиева угасло, наряды возвратили в бухгалтерию. Все утихомирилось, вошло в прежнюю колею. Вновь в ведомостях приписывались «леваки». Однако Самбиев принципиально соблюдал полную честность в документации. Жизнь семьи Самбиевых заметно улучшилась: по итогам года Арзо получил премию; лично проконтролировал расчеты за сахарную свеклу матери и сестер, отчего итоговые показатели возросли на треть. Скудный семейный рацион обогатился говядиной, так как еженедельно «выбраковывалась» по акту скотина, да плюс в достатке молочной продукции. В целом после семи месяцев работы Арзо много пережил и чуть-чуть нажил. Однако залатать надо было столько дыр, что бедность как была, так и осталась, только чуточку разбавилась.

Зимой жизнь Самбиева протекала монотонно. В четыре утра подъем, в пять начало дойки, в девять сдача молока на молокозаводе, в десять-пол-одиннадцатого дома. До трех пополудни он спит или под усиленным нажимом матери возится по хозяйству. В шестнадцать часов снова на ферме, в семнадцать вечерняя дойка и в девятнадцать дома. Отбой в девять вечера. В конце каждого месяца суматоха с нарядами… Так и катилась молодая жизнь, пока как-то вечером, после дойки в его конуре не появилась улыбающаяся Ахметова, якобы для сверки надоя. Маленько поспорили, но так, без досады. Доярка напросилась на чай. Уже выпили по два стакана.

– Мне пора уходить, – сказал Арзо.

– Хм, куда ты торопишься? – ухмыльнулась Ахметова. – Давай пообщаемся.

Оба встали, в маленьком помещении было тесновато. Арзо погасил свет и хотел приоткрыть дверь, но доярка с неожиданной решимостью мощной грудью прижала его к стене.

– Да что ты такой? Или совсем никудышный? – задыхаясь, шептала она ему в лицо.

Он хотел что-то ответить, но накрашенные вонючей помадой сочные губы умело зажали его рот, горячая, натренированная дойкой рука жадно шарила по телу.

– Вот это надо доить! – освободила она дыхание учетчика.

Арзо попытался высвободиться, но делал это с явно угасающей амплитудой, просто для приличия, может, для самоуспокоения и оправдания. Он еще соображал, хотел запереть дверь, но эти мысли, точнее мучения, вскоре померкли, и он погрузился в доселе невиданное блаженство общения с дояркой… На утро вся ферма знала о случившемся. Никто не удивился, просто наконец-то Самбиев прошел некий ритуал фермерства и стал достойным, а вскоре и завидным членом бригады.

В те советские времена у чеченцев была в ходу огульно брошенная поговорка: «Если в роду есть хоть одна доярка, то брать в жены из этого рода никого нельзя». До того болтуны считали аморальной среду фермы. Сама атмосфера фермы с ее замкнутостью, отдаленностью от населенных пунктов, огромных производственных площадей, с неурочной ежедневной работой, с этими каждодневными актами осеменения здоровенными быками коров, намекала на разврат и извращение.

А вечная вонь, грязь, навоз, низкая зарплата и только ручной тяжелейший труд… Все это отторгало нормальных людей от работы на ферме. И здесь в конце концов находили обитель немолодые, не имеющие присмотра жеро18. В чеченских селах таких было мало, но одна-две на маленькое село находились. Так, на ферме Самбиева работали всего две доярки из Ники-Хита (остальные были из иных сел), и те были из двора, где проживали только четыре немолодые женщины с перекошенной, загнанной судьбой. Ходил даже слух, что они по ночам сливают молоко в специальную емкость и там купаются. Правда, Самбиев этого не застал, считал наговором.

О поведении доярок все все знали. Но негласное табу лежало на этой теме и в колхозе, и в селе. Тем более, что эти доярки в организованном виде имели силу стихии пролетариата. Однажды они с протестом выехали в район. Дойка сорвалась, план не выполнен, ущемлены в правах. Моментально сняли с работы бригадира, зоотехника, а после вторичного демарша оголтелых доярок – и председателя колхоза. Этот вопрос обсуждался на бюро обкома КПСС, анализировался в прессе.

Словом, Самбиев казался высоконравственным, а со временем стал, как все, и, может, даже хуже. Вкусил он запретный плод разврата, обольстился и не мог насытиться – возраст позволял. Только старший бригадир и пара скотников терзались нескрываемой ревностью и завистью к возрасту учетчика. Когда Самбиев вконец разошелся, бригадир пробурчал что-то невнятное, по-волчьи оскалил старые клыки, встал в угрожающую позу. Но молодой самец даже «хвостом не повел», он только-только вступил в мужскую зрелость, ему пора было стать вожаком, и никто не смеет поколебать эти устои пастбищной дремучести стаи (а может, стада?).

Так продолжалось более двух месяцев, слухи о «подвигах» строптивого учетчика облетели село, как обычно, в последнюю очередь доползли и до матери. Заволновалась Кемса, напрямую сказать, по чеченским канонам, не могла, стала она просить сына уйти с этого ужасного места работы.

– Куда я пойду, где я нужен? – нервно отвечал сын.

Тогда Кемса выбрала другую тактику.

– Какая красивая дочь выросла у Байтемировых! – говорила при сыне дочерям. – А какая она работящая, гордая!

– Да такая, как Полла, за Арзо и не пойдет, – подыгрывала ей дочь.

Задвигался недовольно тонкий подбородок учетчика.

– За меня любая пойдет, – отрезонил он, – вот куда ее привести – дело другое… Ведь не буду я с молодой женой в сарае жить или вас в сарай переселять.

Доводы были веские, обоснованные. Нищета, долги, живут в двух узеньких комнатенках, да и те казенные – затерзала вечная нужда. Казалось, что закончит Арзо университет – и жизнь перевернется, ан нет, все то же, только еще и сын попал в гадливую среду. К запаху силоса и навоза от его одежды только попривыкли, а он теперь стал, как казалось матери, еще и падшими женщинами вонять. Даже брезговать начала мать дорогим дитей, в глубине души за дочь стала побаиваться.

А Арзо и в ус не дул. Охамел в манерах и поведении, внешне весь иссох, глаза ввалились, окольцевались синюшней мрачностью, даже ссутулился он от алчного порока. Прямо на глазах разлагался Самбиев, и неизвестно до чего бы он докатился, но яркий пример из живой природы так его потряс, как на экране отобразил его скотское бытие, что он огляделся, просто одумался.

…Как нередко бывало в последнее время, Самбиев дома не ночевал. Вернувшись как-то после утренней дойки, он в очередной раз поворчал с матерью и завалился спать. Когда он проснулся, в доме никого не было. Еще сонный, вялый Арзо вышел во двор. Полуденный апрель был в разгаре. На улице было свежо, тепло, солнечно. Небо голубое, безоблачное, застывшее. Воздух непрозрачный, густой, с легкой дымкой испаринки по горизонту; он так насыщен весной, что даже ближние горы еле проглядываются. Арзо блаженно зевнул, потянулся, шаркая чувяками, поплелся в сад, сел под молодой цветущей яблоней на кривой осиновый чурбан. С недельку, как яблоня озеленилась, а потом в одно прекрасное утро дружно вылупились нежные, душистые цветки. Еще утром Арзо заметил, как, спасаясь от ночной прохлады и утренней росы, розово-красные махровые цветочки сжались в шаровидные, нежные бутоны, а теперь к полудню под лучами щедрого солнца они раскрылись, не все сразу, а по очереди, придавая дереву вместе с розово-зеленым и ослепительно белый, совсем праздничный наряд. Потянулись к щедрому дереву за первыми взятками насекомые. От множества взмахов в воздухе умиротворяющее жужжание, спокойствие. И не только летают вокруг цветущей невесты насекомые, по слегка искривленному, изогнутому стволу, сквозь серо-коричневые трещины и чешуйки коры ползут в разные стороны многочисленные муравьи. С ними споря, лезет медленно, но упорно, вверх буроватый слизень.

Несколько деревенских ласточек, соревнуясь, стремительно проносятся во встречном потоке мимо настежь открытого оконца сарая. Вот одна ласточка, подлетев, села на яблоню. Тоненькая веточка заиграла качелями. От легких движений два-три нежных листочка запорхали бабочкой, полетели нехотя к сырой почве. С упоением глубоко вдохнул Арзо многосочный аромат цветения жизни. Ему было так легко, спокойно, беззаботно. И вдруг эту идиллию нарушила какая-то возня, петушиный крик, кудахтанье куриц. Два петуха – ярко-красный и грязновато-белый – встали на «дыбы», нахохлились, одновременно бросились друг на друга.

Каждую зиму Кемса для разведения оставляла трех петухов. Обычно у этих самцов соблюдалась строгая субординация. В эту зиму старшим был большой черный петух. Нравился он Арзо. Черный петух гонял младших. В свою очередь средний, ярко-красный, гонял младшего – грязновато-белого. Арзо с детства любил наблюдать за жизнью петушиного гарема, удивляла его эта с виду суматошная жизнь. Однако теперь, когда он сам проводил бурную жизнь на ферме, все эти птичьи сцены стали ему так знакомы, понятны и даже порою забавны и смешны.

И вот по весне два младших петуха схлестнулись. Пошла переоценка сил по возрасту и силе. Отчаянно бились два петуха. Средний, ярко-красный, с виду крупнее, и он напирал грудью уверенно, с яростью. Но молодой не сдавался, и даже какая-то дерзость сквозила в его движениях. И хотя он и отступал, и уходил от удара, чувствовалась в нем наглость, вызывающая самоуверенность.

Петухи взлетали в воздух, грудью бились, когтями лезли в глаза, а клювы, мощные клювы долбили головы соперника. Кровь выступила на хохолке молодого петуха, и он отступил и, когда казалось, что он сдался, вновь сбоку налетел на противника, получил сдачи и бросился вдоль ограды по огороду. Средний помчался, крича, за ним. Вот они очертили круг. Самый взрослый петух стоял посередине огорода, наблюдая за происходящим, и озабоченно чуфыркал. Вдруг, прямо рядом с Арзо, молодой петух развернулся и с ходу стал атаковать преследователя. Вновь молодой вроде бы уступает и убегает, вновь преследование. Теперь Арзо увидел, как тяжел в дыхании и в движениях средний, ярко-красный петух, как закапала кровь и на его хохолке. Вновь остановка, безжалостный бой, и вновь преследование. Так продолжалось долго, наконец средний сдал, а молодой как ни в чем не бывало, полный сил, стал долбать его клювом. Средний петух упал, все, он окончательно повергнут, но нет к нему жалости у молодого петуха. Тогда Арзо подскочил, взял на руки поваленную птицу, а молодой наглец все лезет в бой, в кисть учетчика до боли и крови ударил клювом и еще прыгал вверх, пытаясь даже в руках человека достать извечного солюбовника. Самбиев ногами отгонял драчуна, наконец молодой петух понял, с кем имеет дело, и недовольно ворча, важно удалился.

Арзо сел на чурбан, осмотрел петуха: глаз выбит, весь в крови, сердцебиения не слышно, в оставшемся глазу смертельная тоска и обреченность, голова заваливается, не держит ее перебитая шея. И почему-то сразу вспомнил учетчик свою драку с зоотехником. Все один к одному, тот же метод, те же приемы.

Он занес петуха в дом, хотел напоить, сунул в клюв хлеба. Птица машинально ухватила лакомый кусочек, но проглотить не смогла. Тогда Арзо отнес несчастную птицу в сарай и запер дверь.

С испорченным настроением, в угнетенном не известно от чего состоянии, Самбиев пил в доме чай, когда вновь раздались петушиные крики. Он вышел во двор и увидел, как из довольно высоко расположенного оконца сарая выпрыгнул, гогоча, молодой петух, встал на цыпочки, замахал воинственно крыльями и громко, важно растягивая звук, прокукарекал. Арзо вошел в сарай, посередине валялся добитый петух, вся голова у него была в крови.

С любопытством Самбиев стал наблюдать за дальнейшими событиями. Истерзанный боем, красный от крови, а не белый молодой петух храбро сблизился со старшим петухом. Нет, он в бой не бросался, еще как-то соблюдал дистанцию, но и в стойке старшего нет былой важности и уверенности… Самбиев вспомнил сразу же старика-бригадира. Какой-то горький, твердый ком подкатил к горлу, его даже стошнило. «Не вечно я буду молодым», – пронеслась обжигающая, предательская мысль.

После обеда дрались оставшиеся два петуха. По опыту прошлых лет Арзо знал, что эти двое до конца биться не будут, просто произойдет передел гарема. Однако какие-то ужасные, звериные инстинкты обнаружил он в себе, и ему стало страшно, даже противно за себя, за свое гниющее нутро… На вечернюю дойку он не поехал, а двинулся прямо в контору и твердо попросил нового председателя или уволить его вовсе, или куда-либо перевести.

– Что, разве жизнь плохая? – усмехнулся председатель.

– Не для этого я заканчивал вуз, – оправдывался прежде всего перед самим собой Самбиев. – Вон у нас в специалистах без образования ходят, а я все в учетчиках.

– А что, учетчиком плохо? – все ухмылялся председатель колхоза Шахидов. – Вроде ты неплохо там устроился.

Краска залила лицо Самбиева, под столом нервно сжались кулаки.

– А вакантных должностей у меня нет, нигде нет, – выпуская клубы дыма, продолжал председатель. – Так что возвращайся на свою ферму, а то доярки скучать будут.

– Что ты хочешь сказать? – исподлобья уперся Самбиев в Шахидова.

Снисходительная ухмылка с лица Шахидова слетела, он моментально вспомнил дурной нрав учетчика.

– Ну, посмотрим, – попытался Шахидов разрядить обстановку. – А вообще-то, ты ведь знаешь, что свободных мест нет, и так сверх штата девять человек в конторе держим.

– Так полконторы даже среднего образования не имеет, а я с отличием окончил университет – и в учетчиках, – все больше и больше раздражался Арзо.

– Но у людей ведь опыт работы.

– Знаю я, какой опыт!

Председатель погасил сигарету, тяжело впился в лицо Самбиева. «Нет уж, этого придурка к конторе подпускать нельзя», – твердо решил он, а вслух продолжил:

– Ты, Самбиев, обратись в отдел кадров, бухгалтерию или плановый отдел. Ты ведь контактируешь с ними. Если специалисты не возражают тебя взять в свои отделы, то я только буду способствовать этому. Понятно? А сейчас на ферму, дойка идет.

– Учетчиком я больше работать не буду, – не двигался с места Самбиев.

– А кем? – вновь ухмылка засквозила на лице председателя.– Может, сразу председателем колхоза? Или… – он хотел сказать евнухом, но в последний момент сдержался, просто про себя подумав об этом, совсем рассиял лицом. – Короче, Самбиев, мне некогда, или занимайся работой, или делай что хочешь, а кабинет освободи.

В приемной Арзо написал заявление о предоставлении ему отпуска без содержания «в связи с семейными обстоятельствами», бросил бумагу секретарю на стол и вышел из конторы. Вечерело, весна была в разгаре. Вокруг здания и во дворе копошились колхозники: белили деревья, подметали асфальт, пропалывали заросшие бурьяном клумбы; мыли позабытый бюст Карла Маркса, в нескольких местах вывешивали плакаты с призывами к самоотверженному труду и подвигу.

– Арзо, ты почему не на дойке? – интересовались работники конторы.

– Отдоился, – угрюмо усмехнулся Самбиев. – А что это вы так стараетесь?

– Ты что, не в курсе? Завтра открытое партийное собрание, говорят, из Грозного и из района все руководство прибудет. Вот и наводим марафет уже который день.

Вечером Арзо смотрел программу республиканских новостей по телевизору у соседей (у Самбиевых этой роскоши не было). Шли бурные перемены жизни. Осенью прошлого, 1982 года, скончался Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев. На его место пришел чекист Ю. Андропов. По стране начались чистки, строгость во всем. После брежневской расхлябанности наступала пролетарская сдержанность и суровость. Как обычно, ветер новых веяний с опозданием в полгода достиг юга страны. Но, как всегда, мелкая рябь кремлевских волнений в предгорьях Кавказа набрала силу шторма, если не урагана. В новостях сообщалось о многочисленных случаях разгильдяйства, кумовства, покрывательства. Руководство республики открыто обвиняло управленческий аппарат в низкой трудовой дисциплине, ответственности и даже некомпетентности. Сообщалось об освобождении от должностей крупных хозяйственников. По некоторым фактам открывались уголовные дела и делались административные взыскания…

Ночью Арзо не спалось. Вышел он во двор, призадумался. Неуютно показалось ему под сенью яблони, в ночной тиши сада он отчетливо слышал, как многочисленные гусеницы поедали не созревшие плоды и листву. Опротивели ему казенный коттедж, крона маленькой яблони, колхоз, вся жизнь. Только в эту ночь он осознал всю тягость своей жизни и главное – только в эту ночь он понял, что как ни учись, какие красные или синие дипломы ни получай, а власть в руках сильных и богатых. И как ты ни бултыхайся в коловерти жизни, а просвета в нужде и подавленности не видно. В душевном отчаянии он вспомнил о родовом наделе, почему-то ему показалось, что под роскошной сенью величавого бука, возле стен родного дома, у реки, ему станет легче. Глубокой ночью, под удивленный взгляд многочисленных звезд и холодной, рогообразной луны, под взволнованный лай растревоженных собак побежал он с одного конца в другой конец села, на край леса, где бурьяном порос не только их огород, но и двор. Обнял Арзо широченный бук, прислонился к шершавому стволу щекой, ухом вслушался в пульс могучего ствола. И показалось ему, а может, так оно и было, что слышит он, как течет обильная жизнь по артериям древесины, как спокойно, уверенно бьется сердце великана, а крона, необъятная крона шелестит сочной листвой, шепчет ему в назидание о мужестве и стойкости, о любви и верности, о борьбе за существование и нравственной чистоте и, наконец, о человеческом разуме и постижении истины земного бытия.

Долго стоял Арзо, впитывая телом и умом мудрость великана, потом, обремененный советами, сидел на гигантском щупальце корневища, прислонившись к стволу… И представляется ему, что отец, как в детстве, подсаживает его на дерево, с широкой улыбкой толкает вверх к необозримо большой кроне. Вот он покоряет высоту, карабкается изо всех сил, и вдруг руки отца остаются внизу, все, больше поддержки нет, он в неудержимом страхе, он хочет спрыгнуть, боится высоты, он кричит, а отца нет, он исчез, и Арзо когтями, до крови разодрав пальцы, вцепляется в ствол, усилие, еще и еще, из последних сил отчаянный рывок вверх – и сильные ветви бука с любовью подхватывают его и возносят к вершине. «Ты добился этого!» – аплодируют листья. – «Ты достоин величия – ты боец!» – звенят колокольчиками молодые орехообразные колючие плоды бука. А кругом поют птицы, порхают бабочки, прохладный ветерок развевает его кудри, белки прыгают по ветвям, и его отец, мать, брат и сестры прыгают в радости под кроной, машут руками, обнимаются… Вдруг писк, шум, возня, что-то легкое падает на голову Арзо, он открывает глаза и в предрассветной мгле видит, как прямо над головой маленькая, юркая белка по веткам мечется в поисках спасения от длиннотелой куницы. Прыжок один, другой, когтями цепляет хищник жертву, но белка в последний момент извивается и бросается вниз по стволу. Через голову Арзо, падая на ноги человека, белка слетает, выворачивается и скрывается в зарослях ворсянки и крапивы. Тот же путь проделывает куница, только она не задевает человека. Еще колышется разбуженная трава, погоня исчезла, поглощенная сумраком зари.

«Какие красивые пушистые зверьки! – подумал Арзо. – Вроде даже схожи, только чуть размером разнятся. И что они не поделили в этом ночном спокойствии?»

Потом он вспомнил сон, еще сидел, ощущая утреннюю прохладу и свежесть. С рассветом запели соловьи, прямо над головой Арзо громким флейтовым свистом разразилась самка-иволга, трескучим криком ей ответил самец. Недалеко, в предлесье, хлопая крыльями, затоковали фазаны. С колхозных полей после ночной кормежки, не спеша протрусило небольшое стадо кабанов… Мир просыпался. Арзо встал, пошел к реке, умылся, окончательно проснулся. Что-то новое, стойкое, вдохновляющее на жизнь зародилось в его сознании. Он чувствовал молодость и гибкость своего легкого тела. Внутри были чистота и рвение. Однако что-то внешнее, грубое, едкое сжимало в тисках его свободу, мысли и движения. От его одежды исходила гадкая вонь фермы. Арзо разделся, осмотрел себя и ему показалось, что в предрассветной мгле на его теле явно проступают синяки от поцелуев, царапины от рук. Презирая самого себя, он, ежась, подошел вновь к реке, с дрожью в теле, покрывшись «гусиным пушком», вошел в студеное русло, глубоко вдохнул и бросился с головой навстречу потоку. Приятная свежесть поглотила его, с радостью омыла молодое тело, играясь, щекотала белизну кожи.

Надеть вонючую одежду очищенный организм Самбиева противился. Выкинуть ее не представлялось возможным – не было достойной смены. Тогда Арзо тщательно простирал ее, весело фыркая, смеясь, натянул на себя мокрую холодную одежду и, ликуя, чуть ли не крича, побежал по уклону домой, к матери. Кое-кто из рано проснувшихся сельчан видел бегущего по селу Самбиева, даже пытался окрикнуть, но молодой человек несся вперед. Он за ночь переродился, это был уже не учетчик, теперь Арзо грезил большим, значительным, далеким и высоким, как его родной бук, сладость вершины которого он вкусил в эту ночь…


* * *


В шестнадцать часов в огромном кабинете председателя началось «открытое» партийное собрание колхоза «Путь коммунизма». Торжественность заседания чувствовалась издалека. У ворот центральной усадьбы две милицейские машины. Перед конторой в ряд черные «Волги». В помещение впускают строго по списку, Самбиева в нем нет.

Тщетны все попытки Арзо пробраться внутрь. А ведь он весь день готовил речь с критикой руководства колхоза. Может быть, его уволят, наконец-то, с работы, но он больше не учетчик, он не белка, за которой безбоязненно можно гоняться.

Обдумывая возможные варианты проникновения в зал, Арзо отошел в сторону. Рядом, сидя на корточках, покуривали, шоферы спецмашин, еще какие-то приезжие. Арзо невольно услышал:

– Да-а, сегодня кинут Шахидова.

– Ну, может, не сегодня, но задел начнут.

– А отчего ж так? Ведь только назначен?

– Говорят не «подогрел лапу» или не в должной мере… Короче, недовольны им в райкоме… Говорят, не справляется.

– А кто на его место?

– Желающих много… Я краем уха слышал, что шеф хочет вернуть сюда бывшего главного зоотехника, – шофер смачно сплюнул. Арзо понял, что этот возит первого секретаря райкома КПСС Корноухова, уж больно важен, да и говорит, как главный. – По крайней мере, – продолжал тот же голос, – этот зоотехник сутками шастает возле райкома, да и дома у шефа я его пару раз за последнее время видел.

Заметив прислушивающегося Самбиева, приезжие замолчали. От неловкости Арзо отошел в сторону. Подслушанная речь моментально расстроила все его планы. Да, оставаться в учетчиках нельзя, тем более что руководителем колхоза может стать его лютый враг. Не мешкая, он подбежал к распахнутым окнам кабинета. Важно усаживался в кресла приезжий президиум. На лицах гостей строгость, ответственность, озабоченность судьбами колхозников. После команды секретаря парткома колхоза стали устраиваться на стульях, скамейках, даже на коленях друг друга колхозники-активисты. Загромыхали стульями, от тесноты не могли усесться, шептались, уступали друг другу места, возня, по мнению некоторых, затянулась. Тогда в первых рядах собрания браво вскочил толстый бригадир птицеводческой фермы, обласканный партией ветеран Мовла Моллаев.

– Что вы там возитесь! – заорал он. – Нет у вас стыда! Даже сесть тихо не можете.

Еще рьянее засуетились активисты, и в это время Арзо впрыгнул в последнее окно. Кто-то недовольно забурчал, секретарь парткома колхоза вскочил, как ужаленный, но Самбиев спокойно протиснулся в середину зала и, потеснив молодых односельчан, сел. Некоторые из приезжего начальства заметили необычность появления, растерянно переглянулись, но, не зная, как реагировать, и не желая нарушать торжественность ситуации, смолчали.

По тому, что в президиум собрания вместо председателя колхоза Шахидова пригласили только секретаря парткома и местного ветерана-коммуниста, Арзо понял, что шоферы имели достоверную информацию и совмещение выездного заседания бюро райкома КПСС и открытого партийного собрания колхоза не рядовое событие, а мероприятие для опорочивания недавно «избранного» председателя и подготовки общественного мнения к смене руководителя.

Открыл собрание секретарь парткома. Его речь была скомканной, невнятной, он боялся бросить взгляд в зал, особенно в сторону, где сидел Шахидов. Потом недолго говорил какой-то тип из Грозного. Видно было, что он не большой начальник, а так, приглашен для весу, ибо первый секретарь райкома сидел более чем уверенно, чинно. Наконец и ему предоставили слово.

Высидевший огромное количество различных лекций, семинаров, конференций, Самбиев быстро определил, что главный коммунист района далеко не оратор, и его лексикон больше соответствует вечернему застолью, нежели серьезному собранию. Однако мало кто мог понять это из присутствующих, да и какая разница, в любом случае «первый» всегда и везде тамада в районе, и все, что он говорит, правдиво и умно.

Оратор начал речь, как положено, с сообщения о доблестных достижениях страны, республики и, конечно, вверенного ему района. Пару раз его вступительная часть речи прерывалась аплодисментами. Когда первый секретарь многозначительно перечислял немалые достижения района, кто-то в зале (скорее всего Моллаев) будто бы нечаянно бросил реплику:

– Да если бы не вы, Иван Николаевич!

После чего оратор, вроде смущаясь, не мог скрыть улыбку, откашливался или просто отпивал ввиду ответственности момента глоток минеральной воды. В помещении было жарко, надышано, сперто. Всем хотелось пить, но оратор, проявляя солидарность с жаждущими, делал только глоток, хотя мог выпить и весь стакан!

Потом голос стал басистее, грубее, жестче. Оказывается, в то же время есть в районе не в ногу шагающие, и как это ни прискорбно и ни печально – это их колхоз. А какое имя носит – «Путь коммунизма»! А потом выяснилось, что виноваты в отставании соцсоревнования не колхозники и не все руководство, а кое-кто… И в конце речи: «…Видимо, Шахидов еще не совсем созрел для руководства таким большим хозяйством. Я думаю, что он был, есть и будет хорошим, и даже отличным, главным агрономом. И главное, мне кажется, что эта работа ему по душе, он лучший специалист по растениеводству в районе. И я думаю, мы неправильно, необдуманно поступили, поддержав Шахидова на должность председателя колхоза, мы отвлекли от агрономии такого специалиста, мы буквально оголили отрасль. И Шахидов вместо того, чтобы заниматься любимым делом, так сказать, вынужден заниматься черт знает чем… Конечно, это и моя вина… Но вы понимаете, за всем не уследишь. Главное, что мы вовремя спохватились, и еще главнее, что Шахидов сам это, я думаю, понимает».

После доклада первого начались прения. Установка дана, жертва определена, свора с цепей спущена. Вначале, мягко прощупывая почву партийного болота, рыскали борзые коммунизма. Искали поддержки не в зале, а в глазах президиума, а потом вконец особачились, оборзели и выяснилось, что Шахидов не годен как председатель, но даже и как главный агроном не сгодится, так как психологически станет в противодействие к новому руководителю.

– Нет, нет, нет, – перебил очередного поддакивающего первый секретарь, – это не по теме собрания. Давайте по существу. Я думаю, что вы с новым руководством сами решите, кто нужен, а кто нет… А как главный агроном – Шахидов на месте… Вот кто сумеет вытащить колхоз из убытков? Это вопрос.

И тут кто-то из президиума в виде реплики произнес фамилию бывшего главного зоотехника. Как камень в болото кинули, вмиг прекратилось кваканье, только мелкая рябь волны от места падения понеслась кругами по водоему. Дошла волна до окраин, всколыхнула умолкшие тела жаб, удивленно заморгали потревоженные твари, только чуть-чуть призадумались, а потом о животе вспомнили. Раз камень на дно пошел – туда ему и дорога. Главное, чтобы поверхность была гладкой, мошкара обильной, а похоть востребованной.

– Зоотехник был сила!

– Да. Такого специалиста у нас не было!

– Сюда его.

– Да он вор!

– Разрешите мне выступить! – поднял высоко руку Самбиев.

– Нет, – вскочил секретарь парткома, – вы не записаны.

– Я хочу сказать от имени молодежи колхоза в продолжение темы, затронутой уважаемым Иваном Николаевичем, – уже стоял в полный рост Арзо.

Все взгляды устремились на учетчика. Только секретарь парткома уставился на указующий лик Корноухова. Первый секретарь едва заметно кивнул.

– Говори, – сжалился над Арзо секретарь парткома, – только коротко… С места, с места, – крикнул он, но Самбиев прокладывал путь к трибуне.

Не обращая внимания на секретаря парткома, Самбиев властным взором окинул зал.

– Уважаемый президиум, дорогие товарищи колхозники – земляки!

Самбиев сделал многозначительную паузу.

Еще учась в университете, следуя наказу отца, он расширял свои горизонты, в отличие от сокурсников, посещал многие бесплатные курсы, семинары и кружки – от водительских и машинописи до ораторского мастерства и бальных танцев. Теперь знания пригодились.

– Я, как молодой специалист, выступаю от имени и по поручению многочисленной молодежи и комсомольцев колхоза, – зная, что ему терять нечего, Самбиев держался уверенно, даже чуточку вызывающе, только кровь бросилась ему в лицо, да нервно сжимались пальцы. – Во-первых, прежде чем делать выводы, давайте проанализируем ситуацию. Всего несколько месяцев работает председателем Шахидов. А сколько он сделал? То, что он сильный специалист в растениеводстве, отметил даже уважаемый Иван Николаевич. А что же в животноводстве? За период работы председателем Шахидова я, как учетчик знаю: надои молока выросли, жирность стала выше, привес КРС и приплод наладились, падежа нет совсем.

Точных цифр Самбиев не знал, все бралось с потолка, но опровергнуть статистику по одной ферме никто не мог, тем более в ходе собрания.

– И все это, – продолжал учетчик, – в жестких условиях весны, когда фуража мало, силоса мало, комбикормов нет. Мы знаем, какой запас кормов оставили нам прежние руководители, в том числе и упомянутый здесь главный зоотехник… Во-вторых, в социальной сфере. На фермах обустроены красные уголки, налажены питание и транспорт, вывешены транспаранты и наглядная агитация, улучшены быт и досуг, – бросал в зал общие, но весьма убедительные фразы учетчик. – И наконец, третье, Шахидов – наш земляк. Это возлагает на него особую ответственность. Он не временщик, как прежние руководители, и всей душой радеет за судьбу колхоза. Посмотрите, как мы живем? Оглядитесь, пожалуйста! Посмотрите, что нам оставили прежние председатели? Дорог – нет, питьевой воды – нет, угля и дров для топки – нет, о газе мы и не мечтаем. На весь колхоз два телефона. Чтобы дозвониться даже до райцентра, надо совершить подвиг… Уважаемый Иван Николаевич, мы знаем и видим, как вы загружены, как вы денно и нощно служите на благо района. Разумеется, вы не можете за всем углядеть, и нам кажется, что вас неправильно информируют о положении дел в нашем колхозе. Дайте, пожалуйста, нашему председателю проработать хотя бы год, а там, если не справится, примете нужное решение. А в данный момент мы целиком и полностью поддерживаем товарища Шахидова, и я даже не знаю, какую совесть надо иметь нашему бывшему главному зоотехнику, чтобы встать перед нашим коллективом, – колхозники вспомнили драку с Арзо и дружно засмеялись. – И последнее. Я заканчиваю. Мы знаем, какие в стране идут перемены. Они возлагают ответственность не только на первого секретаря, но и на простого учетчика. Поэтому мы думаем, что не надо принимать скоропалительных решений, тем более вопреки воле коллектива колхоза. И я от имени всей комсомольской организации колхоза «Путь коммунизма» заявляю, что мы с нашим председателем Шахидовым не опозорим высокое название. Спасибо!

Раздались одобрительные возгласы.

Мнение в зале переменилось. Вслед за учетчиком проявили смелость еще несколько односельчан-колхозников. Оценив ситуацию, президиум сменил тему дискуссии, быстро завершил собрание.

За все выступление Самбиев ни разу не глянул в сторону председателя. А поздно ночью пьяный Шахидов в том же кабинете обнимал учетчика, целовал, обещал любую должность. Вплоть до заместителя. Наутро эта щедрость угасла, но сверхштатным бухгалтером Самбиев стал, а еще через месяц его назначили старшим, но не главным, экономистом по труду и зарплате с окладом в сто девяносто рублей в месяц. Это был существенный рост, и не только в зарплате.


***


Повезло с новым начальником Самбиеву Арзо. Главный экономист колхоза – Гехаев – мужчина средних лет, неамбициозный, через женщин в родстве, грамотный, внимательный. Порциями стал Гехаев выдавать Самбиеву всю информацию о деятельности колхоза. Ознакомился Арзо с цифрами, потом с утвержденными Правительством СССР нормами и расценками социалистического труда и долго не мог их понять. Такой эксплуатации никто не мог себе представить, но это был закон, от которого нельзя было отойти ни на шаг в учетной документации, в противном случае – арест.

Так, по положению, на конно-ручных и механизированных работах в сельском хозяйстве были определены шесть тарифных разрядов. Первого не было вовсе. Второй разряд – подметание территории, площадь 200 квадратных метров, норма времени – 7 часов, тариф – 2 рубля 95 копеек. Итого уборщица может получать в месяц не более 74 рублей. Самый высокий шестой разряд может применяться только на поливе. Парадоксально, но это была самая легкая работа. Пятый разряд присваивается только высококлассному механизатору с разрешения районной комиссии. В основном использовались третий и четвертый разряды.

Для самоутверждения как экономиста, решил Арзо провести собственный хронометраж наиболее простой по «Положению» операции. Вид работ: погрузка вручную навоза на высоту более 1 м, норма времени – 7 часов, разряд – III, объем работы – 3 тонны, тариф – 3 рубля 15 копеек.

Собственноручно проводил исследования молодой, здоровый экономист. Еле-еле уложился в срок, но потом неделю ныло все тело, а руки от мозолей не сжимались. Итого в месяц оклад – 78 рублей 75 копеек, минус подоходный налог, холостяцкий, за бездетность, в помощь Эфиопии и Никарагуа и так далее. И все равно народ жил… Потому что воровал и обманывал… Понял Арзо сущность социалистической экономики, но не охладел к делу, а наоборот, постигал понемногу искусство планового хозяйствования. Оказывается, тысячи лазеек обхода «Положения» выработало коммунистическое человечество. Только нужно было грамотно их применять и, с кем надо, вовремя делиться. Самбиев эти истины постигал, но в нарушении «Положения» не участвовал, однако другим «зарабатывать» свой кусок хлеба не мешал, просто по возможности регулировал аппетиты. Теперь, по должностному положению, вся заработная плата колхоза проходила через Самбиева. Кипу нарядов приходилось подписывать ежемесячно. Следовало проверить каждую строку. Для сверки, когда на тракторе, когда на грузовике, а чаще пешком, обходил он владения колхоза. С семи утра до шестнадцати каждый день был в работе. А в конце месяца пропадал в конторе сутками. Работа экономиста в корне изменила его образ жизни, он быстро вписался в коллектив конторы, можно сказать, стал его душой и вместе с этим начал, как и все остальные служаки, регулярно потреблять водку и даже пристрастился к табаку.


***


Лето выдалось сухостойное, знойное. Даже по ночам жара не спадала. Почва от жажды высохла, местами потрескалась, сжалась. Дружно росшие по весне озимые к лету обмякли, на тоненьких ломких стебельках еле-еле держались полупустые колосья. Вид колхозного зернового поля уныл, как редкая, убеленная щетина старца. Днем и ночью люди молятся о дожде. Еще неделя засухи – и годовой урожай пропадет. Все смотрят в небо, не видать ли тучки или хотя бы облачка. По дворам села, накинув на головы мокрые мешки, как символ тучи, бегает детвора, выпрашивая у Бога дождя. Взрослые, в знак Божьей милости, бросают с крыльца детям сладости, мелочь. Еженедельно сельчане сообща режут скотину для жертвоприношения Богу, вечерами по соседям с щедростью разносятся молоко, яйца, мука.

Ночью Арзо плохо спал. В маленькой комнатенке было жарко, душно. Всю ночь молодая плоть еще грезила доярками. На заре он побежал к реке, долго с наслаждением барахтался в обмельчавшем потоке. В семь часов уже был в конторе: к концу полугодия накопилось много работы. Центральная усадьба колхоза еще пустовала. Арзо шел по тенистой аллее созревающих абрикосов и яблонь, издали видел как уборщица подметает площадку перед входом в контору.

– Доброе утро, Зура! – крикнул весело Арзо. – С утра пыль разгоняешь?

– Здравствуй, – тихо ответила уборщица, выпрямляясь во весь рост.

Самбиев аж оторопел – перед ним стояла высокая, чуть ниже его ростом, молодая девушка. Удивительно мягкие, темно-синие влажные глаза парализовали его резвость.

– Ты кто такая? – веселость Самбиева улетучилась.

– Я – дочь Зуры, Полла, – все так же тихо ответила девушка, отводя ладонью с невысокого влажного лба смоляно-черные прямые волосы.

Больше ничего не говоря, Самбиев озабоченно заскочил в контору, в своем кабинете сел за стол, но не усидел, почему-то подошел к зеркалу, стал разглядывать себя: прическу, одежду. Какое-то беспокойство овладело им, он выглянул в окно – оно выходило на задворки. Арзо бросился в приемную, у окна осторожно чуть-чуть раздвинув занавески, тайком стал наблюдать за подметальщицей, и тут неожиданный голос:

– Ты что это делаешь в приемной? – шутливо спросила секретарь.

– Любуюсь, – только процедил он.

– Поллой?

– Нет, природой, – в том же тоне продолжал Арзо, успокоившись, сунув руки в карманы, направился к выходу.

– Так ею любоваться бесполезно, – бросила с усмешкой вслед секретарша, – она ненормальная, ни с кем не встречается, всех отвергает, дура… Говорит, учиться ей надо, снова в институт поступать собирается.

Арзо ее не слушал. Настроение испортилось, он почему-то опечалился, пригорюнился. Работа стала в тягость.

В тот же вечер, вернувшись после прополки, младшая сестра Деши, смеясь, на ходу бросила брату:

– Арзо, что это ты Поллу с матерью ее спутал? Она даже обиделась.

– А где ты ее видела?

– На прополке, в поле. Она каждый год в одиночку два гектара сахарной свеклы возделывает.

– Так ведь она утром в конторе подметала.

– Мать заболела… И отец у них давно болен, он в колхозе трактористом был.

Разжигающая в летней печи огонь Кемса, как бы про себя, добавила:

– Вот такую бы сноху в дом. Какая девушка!

– Так она замуж не собирается, в этом году вновь в медицинский поступает, в том году один балл недобрала.

– Да-а, много парней вокруг нее вьется, а она всех отвергает, – вставила мать.

– А наш Арзо ей, видимо, понравился, – засмеялась Деши.

– Еще бы, – подхватила мать, искоса глянув на сына. – Может, пошлем Деши вызвать ее, поговоришь с ней, пообщаешься… Полла завидная девушка!

– Так она не выйдет, – решительно высказалась Деши.

– К другим не выйдет, и правильно сделает, а к Арзо прилетит, – не унималась мать. – Жениться пора, не маленький… А может, для начала на вечеринке они повидаются, а там видно будет.

– А Полла никогда на вечеринки не ходит, – засмеялась сестра.

– Как не ходит? – вступил в их речь Арзо.

– Ни разу не видела. Она по ночам книги читает, ей некогда… Так она, наверное, и танцевать не умеет, – прыснула Деши.

– Ей не до танцев, – резанула мать. – Старшая в семье, родители больные… Удивительная девушка!

Чувствовал Арзо, что влюбился, но после таких рекомендаций матери и вовсе разгорелся. Однако чувства от всех скрывал, мучился, не знал, как подступиться к девушке, а обратиться за помощью к сестре считал недостойным.

Так продолжалось несколько дней, и вдруг однажды утром по селектору прозвучал бас председателя:

– Самбиев? Ты на месте?

– Да, – крикнул Арзо.

– К тебе сейчас зайдет одна девушка, Байтемирова, наш передовик-свекловод. Ты, как самый грамотный и молодой, – здесь Шахидов едва уловимо усмехнулся, – напиши ей достойную характеристику для поступления в вуз.

Гехаев и Самбиев сидели в одном маленьком кабинете. Раздался осторожный стук в дверь. Это в колхозе никогда не водилось.

– Войдите, – крикнул главный экономист.

Дверь медленно отворилась, и робко вошла Полла Байтемирова. В ее покорных движениях чувствовались стеснение и неуверенность.

– Здравствуйте, – сказала она и застыла у порога.

– Здравствуй, Полла, – ответил Гехаев, и после вопросов о здоровье отца и матери он встал, просиял улыбкой, поправляя воротник, мотнул, усмехаясь, головой, поднял вверх палец и, уже глядя на подчиненного, продолжил: – Счастье не находится, оно к удачливым само приходит… Ну, ладно, мне в гараж сходить надо. Через час вернусь.

Освобождая проход, Полла посторонилась, прижалась к стене и так и стояла после ухода Гехаева, в ожидании предложения сесть. Однако Самбиев замер, как под гипнозом, только серо-голубые глаза его расширились, жадно рыскали по высокой фигуре девушки. Еще больше засмущалась девушка, ее чуть вытянутое, скуластое лицо, с тонким, с небольшой горбинкой, прямым носом, заметно порозовело. На невысоком изящном лбу, обрамленном черными дугами тонких бровей и густой смолью волос, выступили капельки пота. Алые заманчивые губки сжались в упрямом молчании.

Глаза Арзо побежали, точнее поползли, облизывая белизну кожи, вниз. Длинная гладкая шея, тонкая грудная клетка, распирающая в стороны, даже вверх, перезревшая грудь и, контрастно с талией, мощные удлиненные бедра с едва обозначившейся женственной крутизной. На ногах поношенные тапочки. Могло показаться, что услащенные взглядом Арзо части тела девушки резко разнятся габаритами, но на самом деле они вписывались в такую соблазнительную гармонию, что экономист невольно облизал пересохшие губы, глотнул с сожалением слюну. Только руки, жилистые, раздавленные трудом руки выдавали образ жизни Байтемировой. Чувствуя это, девушка спрятала их за спину. От этого движения Арзо наконец очнулся.

– Садись, пожалуйста, —только теперь он встал.

Полла благодарно улыбнулась, и на ее упругих, сочно-румяных щеках выступили сладкие ямочки.

– Куда ты собираешься поступать?

– В Краснодарский мединститут, – полубоком села девушка напротив стола.

– А почему так далеко?

– А в ближних городах только денежные проходят.

– А у нас в Грозном не хочешь поступать, или только мединститут тебя привлекает?

– Хочу стать врачом.

– А почему именно врачом? – не унимался Самбиев.

– А кем еще может стать женщина? – защищалась Полла.

– Ну, скажем, учителем, – серьезно советовал экономист.

– А может, дояркой? – Полла улыбнулась, и озорная искорка мелькнула в ее глубоких темно-синих глазах.

Самбиев потупился, бросил исподлобья тяжелый взгляд.

– При чем тут доярки? – выпалил он.

– Да я так, к слову, – вновь смутилась девушка. – Просто я дала себе слово, если с трех раз в мединститут не поступлю, то пойду в доярки… Сейчас вторая попытка.

Арзо глубоко вздохнул.

– Только не в доярки, – посоветовал он.

– А почему бы и нет, кому-то ведь и доярки нравятся? – вновь лукавая усмешка промелькнула в глазах девушки.

Наступила долгая, неловкая пауза, нарушил ее Арзо.

– А ты бесстыжая.

– Прости… Село маленькое. Одни сплетни… А если честно, мои отец и мать, как односельчане, гордятся твоими поступками.

Вновь пауза. Осанка экономиста выпрямилась, стала важной.

– А ты?

– Ха-ха-ха, а я не со всеми!

– Странная ты девушка, – рассердился экономист.

– Так ты, может, так и напишешь в характеристике – «странная», «бесстыжая», – смеялась Полла, искоса поглядывая на Самбиева, потом вдруг стала серьезней. – Прости меня. Просто твоя мать и сестра каждый день на прополке только о тебе и говорят, и я многое знаю, и мне интересно.

– И что они болтают про меня? – вскипел Арзо.

– Они не болтают, а восхваляют… И я верю, – ирония мелькнула вновь в ее голосе.

– Слушай, я не ожидал, что есть такие разболтанные девушки у нас в селе.

– Ну, это серьезный упрек, – резко отреагировала Полла, – я могу тоже обидеться.

Они посмотрели в разные стороны, надулись.

– Ну ладно, перейдем к делу… – Самбиев взял ручку, чистый листок. – Какого ты года?

– Разве в характеристике год рождения нужен?

– Раз ты такая грамотная, могла бы и сама написать.

– Спасибо. Я так и сделаю… До свидания. Извини.

Арзо был сражен, такой самоуверенности в первую же встречу от чеченской девушки, в глухом Ники-Хита, он не ожидал.

В тот же день вечером сестра Деши говорила брату:

– Полла просила у тебя прощения… А вообще она никому спуску не дает, за словом в карман не лезет… Ей-богу, молодец. И, кажется мне, нравишься ты ей, не зря мать ей все уши прожужжала.

– И ты тоже, – ухмыльнулся Арзо.

– Да, и я тоже. Да знал бы ты ее, это она с виду бойкая. А так очень уязвимая. В поле последние свои тапки бережет, босая ходит, а потом по ночам ноги отпаривает, трет их до посинения камнями… На учебу мечтает заработать. Да все мы одинаковые, нищие… Но она одержимая, упрямая, как вол, пашет одна.

А Арзо о своем думал.

– Слушай Деши, а как это она, как и вы, в поле, а белизну сохранила?

– Ха-ха-ха, так она вся укутана, в шароварах ходит, только кисти, ступни и глаза на виду. Красивые у нее глаза, да, Арзо!?

– Да и не только глаза.

– Бессовестный, я расскажу маме.

– Что ты расскажешь?

– Что ты девок рассматриваешь.

– Так, ну ладно, не о том ты болтаешь. Маленькая еще.

На следующее утро Самбиев выдумал себе задание – объезд бригад колхоза с проверкой. В полдень оказался у свекловичного поля. От жары многие в поле не вышли. В лесополосе, окаймлявшей стогектарное поле, в густых посадках дикой акации и тополя нашел мать и сестру.

– О, привет, братишка, – вскочила Деши. – Ты что это к нам пожаловал?

– С проверкой объезжаю бригады, – устало заявил Арзо, вытирая рукой пот с лица, присаживаясь рядом. – Жарко… Могли бы сегодня и дома посидеть.

Отцвела акация, вместо снежно-розовых воздушных кистей появились рогообразные зеленовато-бурые бобы. Из-за засухи опавшие цветки акации и на земле не потеряли формы, яркости, пьянящего запаха. Кучкуясь, они, как отвергнутые невесты, ютились в расщелинах и у корневищ трав. В отличие от цветков акации, тополиный пух, с готовностью праздных девок, лип к траве, восседал на открытых участках почвы, готовый от случайного веяния улететь в любую даль.

– Что-то раньше ты к нам не заезжал, – ехидно затараторила сестра, – видно, не к нам, а к Полле приехал.

– Прекрати, – рубанула Кемса. – Что это ты разболталась? Лучше бы как она работала, а то до утра на вечеринке, а днем мотыги поднять не может, к лесополосе тянешься, ждешь когда закат наступит… За Поллу некому горбатить, вот и пашет она с утра до темна, а ты за нашими спинами норовишь спрятаться.

– Перестань, мама, – тронул за руку Кемсу Арзо. – Деши у нас тоже работящая.

– Да чуть что, я во всем виновата, – обиделась девушка. – Вечно нет покоя, все я делаю, и все равно никто не видит.

– Я сказал, перестаньте, – возвысил голос Арзо и, чуть погодя, примиряя, спросил: – Вода есть у вас?

– Конечно, есть, – встала мать. – Вот Поллу жалко, и почему она не возвращается? Вот так весь день прополку делает, быстрее нас двоих работает.

– А где она? – не выдержал сын.

– Вон, в поле, одна-одинешенька, под самым палевом.

Арзо встал, козырьком руки прикрыл глаза. На горизонте волнилось знойное марево испарений, и далеко-далеко еле виднелся белый бугорок.

– Так это она? Одна? В такую жару на солнцепеке? – удивился он.

– Да, она, – рядом стояла мать, также прикрывая глаза. – Может, ты ей воды отнесешь?

– Так она ведь в своем костюме! – вскрикнула испуганно Деши. – Она сейчас придет или лучше я понесу.

– Не лезь, – злобно фыркнула Кемса на дочь. – Не голая… Помоги Арзо девушке, напои ее. Мы бы пошли, да больно уж жарко. Постарайся привести ее, пусть отдохнет маленько. – И уже вслед уходящему сыну крикнула: – Ты помягче с ней, она как необъезженная кобылица, норовистая, но породистая. Обуздаешь, счастлив будешь.

От этих напутственных сравнений Арзо засмеялся, обернулся.

– Нана, этой лошадью ты меня хочешь стреножить!..

– Хорошая жена – опора, плохая – обуза… Дай бог нам такую сноху, как Полла. Иди, мать сыну плохое не посоветует… И помни, помягче, – уже кричала она вслед.

Шагов пятьдесят оставалось Арзо до цели, когда Полла вдруг тяжело выпрямилась, потирая рукой поясницу и, видимо, мечтая о тени и воде, обернулась в сторону лесополосы. Увидев Самбиева, чуть не потеряла равновесие.

– Арзо, это ты? – вскрикнула она, в удивлении всплеснув руками. – Не подходи. Уходи, пожалуйста.

– Я с проверкой объезжаю поля, – пытаясь быть как можно серьезнее ответил экономист. – А здесь – чтобы дать тебе объективную характеристику.

– Я прошу тебя, не подходи. Я не в том виде, – просила Полла.

– А разве можно быть на колхозном поле «не в том виде»? – улыбнулся Самбиев. – Вроде ты одета, даже более того – вся укутана… К сожалению, – последнее он выговорил с усмешкой.

Он подошел ближе. На Полле был странный костюм в виде комбинезона с капюшоном из грубого льняного материала, скрывавшего все тело, кроме кистей, босых ног и глаз. От пота ткань прилипла и четко обрисовывала красивое тело.

– Я тебе воды принес, – протянул он фляжку.

Девушка ловко развязала «паранджу», жадно прилипла к горлышку.

– Кто тебе костюм сшил? – поедая глазами облепленную мокрой тканью грудь, спросил Самбиев.

– Сама, – ненадолго оторвалась Полла от емкости и вновь прильнула к фляжке.

– Зачем ты себя так мучаешь? – сжалился экономист.

Полла напилась, лицо ее расщедрилось улыбкой.

– Спасибо за воду. Хочу сегодня или хотя бы до завтрашнего обеда закончить. Мне повторить биологию еще надо.

Вдруг лицо ее посуровело.

– Уходи, – резко сказала она, прикрывая грудь. – У тебя такой взгляд…

– Какой?

– Бесстыдный, даже похабный.

– Ты ошибаешься, – усмехнулся Арзо, глаза его от солнца совсем зажмурились, образуя на коже вокруг глаз многочисленные лучики морщин. – Взгляд изучающий, для написания достоверной, полной характеристики.

– Изучил?.. За воду спасибо. А теперь уходи.

– Пойдем вместе, – стал серьезным Арзо, – а то удар хватит.

– Что это ты так обо мне озаботился? – перешла в атаку Полла.

Сузились в недовольстве губы Арзо, в том же тоне хотел съязвить, но в это время легкий, едва уловимый освежающий ветерок щекотнул вспотевшее лицо. Он посмотрел в сторону гор. Брюхатое, как взбитые сливки, облако зависло над недалекой вершиной Эртан-Корт. Снова ветерок, теперь уже чувствительнее, приятнее, резвее. И прямо на глазах, как на дрожжах, облако стало расширяться, клубиться, покатилось вниз. Раскат далекого грома сотряс воздух, эхом обволок мир.

Снизу облако отучилось, налилось свинцом, покатилось с горы, покрывая мраком предгорье, превращаясь в лавину мглы. Несколько коротких молний вспыхнули вдоль фронта, обозначая вектор направленности грозы. Один, другой, третий резкий порыв ветра – и моментально стало прохладно.

– Неужели будет дождь?! – взмолилась Полла.

Спинами развернулись листочки тополя, и серебряное колье лесополосы огородило плантацию. В низине вздыбилась придорожная пыль, боясь от влаги превратиться в грязь, закрутилась в угодливости, извивающимся столбом потянулась вверх, пытаясь облизать обвисшее брюхо тучи. Но стихия безжалостна. Мощный гром сотряс мир, покатился тяжелой колесницей вперед. Частокол молний озарил мрачный небосклон, соревнуясь в яркости с солнцем. Ветер из прерывистого стал шквальным, холодным, сырым. К земле прижал он всю растительность, полусогнутые, застыли деревья. Мрак окутал весь мир, и под звук непрекращающегося многотонового органного грома с гор обваливалась шумная стена ливня.

Да-а-а-ла!19 – взмолилась Полла.

Первые крупные капели вонзились наискось в Поллу и Арзо.

– Побежали! – приказал Самбиев.

– Постой, – силилась перекричать шум стихии девушка, – туда далеко, – указала она в сторону, где находились Кемса и ее дочь, – здесь рядом навес.

Указывая путь, Полла бежала впереди, поскользнулась, упала. Арзо схватил ее за теплую, сильную кисть.

– Отпусти, – отпрянула она. – Беги впереди, я за тобой.

Под крышей они оказались насквозь промокшими. Навес представлял собой жалкое, дырявое строение. Кругом плотной стеной низвергался ливень. Полла дрожала, радостным озорством блестели ее глаза.

– Какое счастье, дождь! – вскрикнула весело она. – Урожай будет.

– Это я его принес! – заважничал Арзо. – Видишь, какой я везучий?

– Это еще неизвестно, – усмехнулась Полла. – Лучше бы тихий, долгий дождь, чем скоротечная, ветреная гроза… Еще, не дай Бог, градом посыплется. Тогда всему конец.

И как бы оправдывая ее опасения, о крышу забарабанили жесткие удары, под навес густо посыпались небольшие ледяшки.

– Вот что ты принес, – с укоризной проговорила огорченная девушка.

– Вам, женщинам, не угодишь! – вскричал Арзо, размахивая руками. – Была страшная засуха, молили Бога о дожде, и вот благодать сыплется щедро, а они снова недовольны.

Страшный гром прямо над их головами ударил в землю, затрясая хилый навес, резкая молния озарила испуганные лица.

– Да-а-а-ла! – с ужасом вскричала Полла и кинулась к Арзо.

От страха они обняли друг друга, застыли, потрясенные стихией… и только частое, горячее дыхание выдавало их жизнь… Снова и снова молнии, раскаты грома, стук града… и тревожный бой сердец. Совсем рядом ударила молния, еще яростнее прижалась Полла, и вдруг, будто пронзенная током, отскочила:

– Прочь, прочь от меня! – закричала девушка, закрыв лицо большими ладонями, села на корточки.

Ее тело дрожало то ли от озноба, то ли еще от чего.

…Как началась, так же внезапно гроза закончилась. Воздух посвежел; стал легким, прозрачным, прохладным. Вдалеке, где-то за перевалом, еще хрипел выдохшийся гром. С крыши навеса еще падали капли. В выемке блестели градинки. На западе сквозь выдоенное облако пробились лучи солнца, полукругом соединяя Кавказские горы и Чеченскую равнину, перекинулся радужный мост.

Полла стояла спиной к Арзо, поправляла роскошные длинные густые волосы. До нитки промокшая льняная ткань плотно прилипла к ее телу, четко обозначая соблазнительный контур упругой фигуры. Чувствуя его обжигающий взгляд, она обернулась: суровостью и гневом пылало ее лицо.

– Хоть теперь уйди, – сквозь зубы выдавила она.

– Прости меня, Полла, – тихо вымолвил Арзо.

– Мне не за что тебя прощать, – она стояла снеприступным видом. – Я благодарна судьбе… Я очень суеверна. Ты вестник грозы, даже бури… Давай простим друг друга и по-доброму разойдемся. Ты уходи первым.

Мешая грязь, с трудом передвигаясь, побрел Арзо к матери и сестре. Удаляясь, он ни о чем не думал, просто досада и стыд съедали его. Лишь много позже, вспоминая этот день, он понял, что «кобылицу» обуздать он тогда не смог, а она его стреножила.

…Буквально через день после грозы, терзаемый любовью, Арзо послал к Полле сестру с просьбой выйти на свидание, но получил категорический отказ. Тогда за интересы сына ринулась к Байтемировым мать.

– Дорогая Кемса, – спокойно отвечала девушка, – я еду поступать, шесть лет буду учиться. Вы и ваш сын столько ждать не будете, да и не хочу я этого. Поэтому я не вижу смысла зря терять время и мне, и тем более ему.

Кемса потупилась.

– Между вами что-то произошло в тот день, – заговорщически утверждала мать.

– Абсолютно ничего, – засмеялась Полла, – твой сын очень деликатный парень, но, увы, я дала нигат20 стать врачом. Ведь у нас в Ники-Хита нет ни одного врача.

– А если ты не поступишь?

– Лучше пожелай мне удачи.

Опечалилась Кемса.

– Дай Бог тебе удачи! Славная ты девушка!.. А Арзо не справился. Значит, больше никогда не улыбнется ему женское счастье… Несчастный мой сын.

– Не пойму я тебя, Кемса.

– Поживешь с мое – поймешь.

…После первой грозы дожди зачастили, напоили влагой иссохшую землю, сочным цветом оживилась природа.

Перед обеденным перерывом Арзо и еще пара молодых ребят из колхоза, вооружившись булыжниками и осколками кирпичей, сбивали с вершины абрикоса чуть созревшие плоды.

– Арзо! – выглянула в окно секретарша. – Самбиев, тебя здесь ждут.

– Скажи, что у меня обед, – поддался азарту стрелка экономист.

– Это наша работница, поторопись, и принеси побольше абрикосов и нам.

У двери кабинета стояла уборщица Зура – мать Поллы.

– Прости меня за беспокойство, – страдальческая улыбка застыла на ее лице.

В кабинете Самбиев раз, другой попросил женщину сесть, чувствовал перед ней какую-то неловкость, однако Байтемирова, все так же виновато улыбаясь, отказалась. При виде ее он подумал, как могла у такой изможденной, маленькой смуглой женщины родиться такая красивая дочь. Лицо с кулачок, сморщенное, болезненное, жалкое. А глаза потухшие, тоскливые, едва видимые.

– Меня Полла прислала, – сказала она, и вновь виноватая улыбка или гримаса исказила ее лицо. – Я насчет характеристики.

– Она давно готова, – полез в стол Арзо. – Все как положено, печать, подписи председателя, секретарей парткома и комсомольской организации. С такой характеристикой ее и без экзаменов должны принять, – попытался пошутить экономист.

– Ты думаешь, у нас есть возможность ее в чужой край отпускать, – омрачилось лицо Байтемировой. – С детства мечтает врачом стать… А у нас кроме нее и кормилицы нет, ребята еще маленькие… Спасибо тебе, большое спасибо.

Она двинулась к двери и у самого порога застыла в нерешительности. Совсем тихим, виноватым голосом вымолвила:

– И еще, Арзо, даже не знаю, как сказать… Полла просила… – Женщина совсем засмущалась, нервно дрожал листок в ее руках. Арзо понял, что она и говорить стесняется и не говорить боится.

– Вернись, в чем дело? – постановил он.

– Пол-л-а, – сбился вконец ее голос, – должна на днях уехать… Спрашивает, нельзя ли в счет будущего урожая получить аванс.

– Сколько? – сразу же бросил Арзо.

– Не знаю… Она-то просит двести… Ну, хотя бы сто рублей… Я даже не знаю, как она поедет, ей и надеть нечего, – женщина согнулась, заплакала. – А жить на что будет? Заартачилась, хоть убей ее… Что мне делать?.. Как-нибудь аванс оформить нельзя ли, а мы осенью, если доживем? – голос ее сорвался, всхлипывая, она отвернулась.

Арзо вскочил, слегка подбадривающе погладил костлявое плечо женщины.

– Успокойся, все можно. Когда она уезжает? Все сделаем, зайди через недельку, он задумался и добавил: – а лучше пусть сама зайдет.

Дома во время однообразного скудного ужина, Арзо спросил у матери:

– Что это с Зурой Байтемировой? Очень плохо выглядит.

– Как что? – печально ответила Кемса. – Наша жизнь в изгнании: голод, холод, болезни, унижение… Кто в Казахстане не сдох, до сих пор плоды репрессии пожинает… Еще долго мы страдать будем.

Рано лег Арзо спать, а сон не шел, все думал он о Полле, не знал, как ей можно помочь. Долго ворочался, где-то в полночь, поняв, что не уснуть, вышел во двор. Ночь была тихая, прохладная, чуточку ветреная. Из-за редких облаков, как праздник в мрачной жизни, выглядывала стеснительная луна. В лесу угрожающе выл волк, обеспокоенные этим, жалобно отвечали гавканьем сельские собаки. На краю села кто-то неумело, с надрывом и с тоской растягивал гармонь. Вдалеке, на равнине, блекло мерцали огоньки низинных селений. В воздухе стоял пьяный вкус спелой вишни и перезревшего тутовника.

Озадаченный Самбиев не знал, как быть с помощью абитуриентке. Преждевременно оформить аванс невозможно, хотя фактически работа выполнена. Но выход надо найти, даже в нарушение инстукции.

В раздумьях Арзо спустился к реке, по неровностям каменного грунта побрел вверх, к родному наделу, под бук. Почему-то казалось, что река, протекая около их участка, звучит как-то иначе: мягче, ублажающе, роднее. Долго сидел на мощных корневищах бука. Его знобило, неумолимо клонило ко сну, а он все сидел, пытался размышлять. Ничего не сообразив, еле передвигая ноги, двинулся домой. Спал, как убитый, проснулся поздно; разбитый, кислый.

Был выходной день. Накануне Арзо намеревался косить бурьян в родовом наделе. Однако из-за непогоды мать не разбудила его. Неторопливо шел редкий летний дождь. После истязающей жары затянувшееся ненастье было в радость. Вызвал слюну запах пережаренного кукурузного чурека и чай душицы —обычный завтрак Самбиевых. Сидеть дома Арзо не мог, дума о Полле не давала покоя. Ища уединения, он по пустынному селу, перемешивая дорожную грязь, направился вновь к родимому очагу. Из-за густой кроны под бук слабый дождь едва пробивался. Только изредка крупные капли с трудом преодолевали толщу листвы. Арзо долго сидел на корневище, слушал мерную гармонию непогоды и разошедшуюся от дождя речку. Незаметно он задремал и, к удивлению, ему опять приснилось, как он лезет вверх и как ему страшно. Тяжело, одиноко, и вновь его подхватывают ветви бука и возносят на вершину, а кругом простор, весь мир под ногами… Крупная капля привела его в сознание. Он резво вскочил и решил наяву покорить вершину великана. Вспоминая детские игрища, бросился на штурм, ствол был мокрый, шершавый, необхватный. Облепленная грязью обувь предательски скользила. Тогда он разулся и ринулся вновь. Тяжело, очень тяжело покорялась высота великана. В детстве он лазил легче, да и помощи ветвей, как во сне, не было. До вершины долезть побоялся, слишком скользкими были сучья. Полюбоваться окрестностями, насладиться своим возвеличением тоже не смог – кругом листва. И самое главное – слезать оказалось еще тяжелее и опаснее. Дважды, сползая, он срывался, и только природная изворотливость и везение спасли его от падения.

В последующую ночь кошмарный сон преследовал его. Снилось Арзо, что он хочет залезть на дерево, а не может: ствол скользкий, необъятный, шершавый, до крови растирает он руки, но все бесполезно. А вокруг дерева стоят какие-то уродливые, незнакомые люди и смеются над его бессилием, и они рады безуспешности очередной попытки. И только где-то с краю расплывчато стоит Полла и кусает в обиде губы, только она огорчена его беспомощностью.

До рассвета Арзо побежал к буку. Стал перед великаном, разулся и уже приготовился к штурму вершины, но гложущая сознание мысль подсказала, что не эту вершину надо покорять, это бессмысленно и рискованно в сырую погоду. В рассветных сумерках он увидел, что мощный ствол весь облеплен грязью от его ботинок после вчерашних покорений. Нарвав охапки мокрого разнотравья, он стал старательно, любовно очищать ствол родного дерева – символа фамилии, тейпа, села.

Первый солнечный луч из-за перевала застал его сидящим в задумчивости на корневище бука. Видимо, кормилец великана передал сок родной земли и телу Самбиева. Четкий, ясный план действий сложился в его сознании, подхлестнул его, загладил чувство собственной ущербности, господствовавшее над ним последние несколько дней.

В понедельник, в девять утра, сразу же после планерки, Самбиев положил перед председателем заявление от имени Байтемировой Поллы об оказании материальной помощи в размере двухсот рублей из председательского фонда в связи с поступлением в вуз.

– Не много будет? – только сказал Шахидов.

– Она ведь передовик, – аргументировал Самбиев. – Мы обязаны помочь. Односельчане.

– Да, – размашисто подписал заявление председатель.

Аналогичная просьба легла и на стол председателя профкома, только теперь от имени матери, уборщицы конторы.

– Нет у меня таких денег, – вскричал профсоюзный лидер, обдавая экономиста водочным перегаром.

– На пьянки есть, а на достойное дело нет? – гневно прошипел Самбиев. – Или только для избранных есть профсоюзная помощь?

– Не учи. Молод еще. – Вскочил секретарь, закурил сигарету. – Ладно, пусть зайдет, я с ней сам поговорю.

– Нет, не зайдет, – твердо ответил Самбиев, – и «отката» никакого не будет… Ей положено.

Долгая пауза.

– Ладно… Только сто рублей, больше не могу… А с тебя бутылка.

Следом на стол заведующего центральным током (самого доходного места) Самбиев положил собственноручно написанный наряд: «Очистка и подготовка территории тока к уборочной страде». Исполнители Байтемировы З. и П. Сумма – 214 рублей с копейками.

– Так у меня есть свои уборщицы, – взмолился завтоком.

– Знаю, твои дочери и сноха, – даже не моргнул Самбиев, – они и так внакладе не останутся. А это перепиши, сам подпиши и заверь у главного агронома… К вечеру занеси.

– Так это противозаконно, – воспротивился завтоком.

– С каких это пор ты стал радеть за законы? – усмехнулся Самбиев.

– А что я скажу ревизорам?

– Что ты их удочерил.

На следующее утро в кабинет Арзо вбежал главный бухгалтер.

– Самбиев, ты что, хочешь всю наличность выдать Байтемировым?

– Не всю, а положенную им премию и зарплату.

– Я не могу выдать такую сумму в один день. У меня еще есть срочные денежные обязательства.

– Хм, – усмехнулся Самбиев, – ты не путай общеколхозную кассу со своим карманом. Все обязательства равнозначны, а зарплата колхозникам – в первую очередь.

Побагровел главный бухгалтер, злобно уставился на Самбиева.

– Все выполнено по закону, – продолжал в том же спокойном духе экономист, – расчетный ордер выписан, ваше дело заверить и передать документацию в кассу.

– Рано ты в галоп взял, —нервно стал потирать маленькие ручки бухгалтер.

– Если бы для себя, то рано, – тоже перешел на серьезный тон Арзо, – а это для достойных тружеников колхоза… Надо по возможности поощрять обучение молодежи, а то и новое поколение вырастет безграмотным.

– Как ты мыслишь масштабно! – съязвил бухгалтер.

– Кому-то ведь надо, – развел руками Самбиев.

– Может, и надо, – процедил сквозь зубы бухгалтер, и уже из коридора крикнул, – но в кассе денег нет.

Открытый скандал не последовал, но обозначилось явное противостояние. Старые воротилы колхоза насторожились: к их щедрому стойлу лезло еще одно рыло. Оно еще «не в пуху», и на сей раз не для себя старается, но что оно вообразит, почувствовав вкус ограниченного лакомства? Все замерли в ожидании: расходный ордер выписан, а в кассе денег якобы нет. Самбиев проверить наличность не имеет возможности, хотя и знает, что скрыто деньги выдаются. И тогда следует вовсе неожиданный ход. На стол председателя ложится копия письма старшего экономиста по труду и зарплате колхоза «Путь коммунизма» Самбиева в адрес республиканского Агропрома, райисполкома и Агропромбанка, в котором служащий обвиняет кредитное учреждение в невыделении причитающихся денег в преддверии летней страды.

– Ты что, с ума сошел, – вскричал председатель, – да как ты смеешь сочинять письма в обход меня!

– Обеспечить зарплату и выдачу денег – моя забота, – смотрел прямо в глаза Шахидову Самбиев. – Не все ведь на вашу шею вешать, – прикидывался он простачком.

– Так ведь вся исходящая корреспонденция должна быть за моей подписью.

– Да, желательно, но чтобы не подставлять вас и не ссорить с начальством, я решил взять на себя эту нелегкую миссию… Но если вы возражаете… Просто в кассе, говорят, нет денег.

Тяжелым, свинцовым взглядом впился председатель в экономиста.

– Может, наряд уберем? – бросил он.

– Зачем? Через меня каждый месяц десятками проходят «левые» наряды.

– Но ведь есть лимитированный фонд зарплаты!

– Да, есть. Пусть кто-то умерит аппетит. А вы, я знаю, на стороне рядовых тружеников колхоза… Это правое дело, и я уверен, вы его поддержите.

В тот же день Байтемировы получили огромную для них сумму. Зура со слезами благодарила Арзо. А еще через несколько дней Деши заговорщически сообщила брату:

– Я была у Поллы. Как она признательна тебе! Купила себе туфли, и такое платье сшила! Сказала, что завтра напоследок пойдет на вечеринку к Дуказовым… Ты пойдешь?

– Нет, – отрезал Арзо, а сам мечтал увидеть любимую девушку.

…Ночь была теплая, тихая, по-летнему темная. Луна еще не выползла из-за ближних гор. Только бесчисленные звезды загадочно мерцали в вышине. Стайками, в сопровождении взрослых женщин, ко двору Дуказовых потянулись незамужние девушки, совсем юные девчата и жаждущие реванша судьбы жеро. У настежь раскрытых ворот кучковались парни. Курили, громко смеялись, при появлении очередной группы, оценивая, замолкали, шептались, потом снова смех, шум. Здесь же тесно припаркованы колхозные тракторы, грузовики, меж них редкие мотоциклы и на самом почетном месте красные «Жигули», из до упора раскрытых окон которых с хриплым надрывом несется полублатная, низкопробная песенка.

Белхи-вечеринка началась. Под высоким освещенным навесом лицом к воротам в ряд сели девчата. Перед ними кучами громоздится свежевыкопанный чеснок. Цель белхи – помочь Дуказовым очистить и обрезать его и придать урожаю товарный вид. Однако хоть и желают все помочь Дуказовым, но беспокоятся в первую очередь о своей внешности. Вроде и пришли девушки на работу, а вид у всех праздничный, приукрасились невесты, как могли. И без труда можно определить, какие девушки пришли с одного двора или живут по соседству: у них румяна и помада одного цвета, и даже запах дешевых духов один. Но это редкость. А в основном все простенько одеты, и многим не до помады, тем более духов.

Напротив девушек полукругом уселись парни. Репликами, жестами, перемигиванием пытаются они завладеть вниманием той или иной девушки. Словом, идет прикидка, перекличка, оценка. После этого весь этот вечер и девушка и парень имеют право оказывать всевозможные знаки внимания только избранному партнеру. Правда, на танцы это ограничение не распространяется. Парень волен танцевать с любой девушкой, а девушка может танцевать после приглашения.

Сбоку, меж фронтами молодых глаз, сидят гармонист и барабанщик. Вот тихо, вяло, осторожно растянулась гармонь. Несколько крайних молоденьких девчонок затянули лирическую песню, потом, вызывая невольно слезу и горечь, пару илли21 о несладком прошлом пропел гармонист.

– Хватит ныть, а то мы уснем, – бросала реплики молодежь.

– Давай лезгинку!

– Бей, барабан!

– Куда вы торопитесь, дайте оглядеться, – с лукавством в голосе, смеясь, охлаждала пыл молодежи хозяйка двора. – Еще не все красавицы подошли. Потом жалеть будете.

– Нам других не надо – давай танцы, – не сдавались парни.

Весело растянулась гармонь, яростно забил барабан, в круг выскочил совсем молодой парнишка.

– Убрать его, – скомандовали старшие. – Пусть старший откроет круг.

В центре оказался сам хозяин – Дуказов. Он медленно загарцевал. С ним танцевать вышла пожилая, но еще бойкая соседка. Она кокетничала, заводила старика, кружилась юлой. Соревнуясь с ней, из кожи вон лез Дуказов. Посыпались шутки, возгласы, крики. Женщины поддерживали танцовщицу, парни – Дуказова. Хор девочек затянул шуточную частушку. Подыгрывая соседке, создавая непринужденную обстановку веселья, танцор выкидывал разные коленца. Наконец женщина, как и положено, первой «сдалась», в знак почтения и уважения стала хлопать старику. А Дуказов в знак силы и мужества еще проделал пару замысловатых па.

– Сельчане! – крикнул он задыхающимся голосом после танца, – я благодарен вам за помощь и внимание. Вот вам старший – тамада. Слушайте его. А в целом, молодежь, веселитесь, в меру трудитесь, танцуйте и, главное, не забывайте наших традиций и обычаев. Будьте друг к другу внимательны и добры.

…Танцевали, как и положено, маленькие дети. А потом понеслась страсть, молодая удаль, темперамент.

В это время Арзо еще пытался заснуть, крепился, однако сердце колотилось в ритме джигитовки, ноги невольно вздрагивали в такт восторженным крикам молодежи. Он вскочил и бросился к Дуказовым. Сзади понеслась Кемса. Деши уже давно дома не было.

Со стороны, из тени виноградника Самбиев увидел, как во двор Дуказовых поочередно вошли Зура Байтемирова, его сестра Деши и Полла.

– А ну, расступись, расселись, – распорядилась хозяйка двора, освобождая для Деши – сестры их снохи – и ее подруги место прямо в центре девичьего ряда.

На фоне высокой Поллы сестра Арзо казалась совсем хрупкой, юной. Байтемирова разнилась от всего ряда: простоволосая, с какой-то замысловатой, вспученной прической, в блестящем бархатном платье, которое, по мнению Арзо, совсем не соответствовало летнему сезону, но в условиях Ники-Хита было, видимо, сверхмодным в любое время года. Но главное – осанка – горделивая, прямая, где-то вызывающая.

– Поллу, Поллу в круг! – крикнула молодежь, и не успела Байтемирова толком оглядеться, как ее пригласили танцевать. Ее партнер был совсем юный, на голову ниже мальчишка, до которого в этот момент дошла очередь. Многие никогда не видели, как она танцует. Арзо даже взволновался, вдруг Байтемирова опозорится. Однако Полла и здесь превзошла всех: высокая, стройная как лань, грациозная, а движения – то нежные, плавные, сдержанные; то стремительные, быстрые, четкие. Вновь и вновь приглашали Поллу танцевать. И все больше и больше тяготилось сердце Самбиева. Рвался он в круг, но стеснялся. Пока его сверстники гарцевали на вечеринках, он постигал другие знания. Правда, в кружке бальных танцев, который не преминул он посещать во время обучения в университете, он освоил некоторые элементы лезгинки, но войти в круг стеснялся, предпочитал смотреть и страдать со стороны. Вдруг он заметил, как к тамаде подошла Кемса, что-то на ухо говорила, поглядывая в его сторону.

Конец ознакомительного фрагмента.