Вы здесь

Разлука весной. Глава 2 (Мэри Уэстмакотт)

Глава 2

Когда на следующее утро Джоан покидала гостиницу, шел дождь – мелкий, тихий дождь, немного странный для этих краев.

Она оказалась единственной пассажиркой, ехавшей на запад, что тоже было необычным, хотя в это время года особенно много пассажиров никогда не набиралось. А тут еще в прошлую пятницу отправился большой транспорт.

Ее ждал потрепанного вида автомобиль с водителем-европейцем и сменщиком из местных. В серой утренней мгле хозяин гостиницы помог Джоан сесть в машину, покричал на арабов, пока они не разместили багаж так, что это его устроило, и пожелал мадемуазель, как он называл всех женщин-постояльцев, удачной и приятной поездки. После этого он церемонно поклонился и вручил Джоан небольшую картонную коробку с завтраком.

– Пока, Сатан, до завтрашнего вечера или до следующей недели, – судя по всему, до следующей недели! – весело крикнул водитель, и автомобиль тронулся.

Они катили по извилистым улочкам восточного города, в котором кое-где попадались – нелепые в таком окружении – кварталы европейской застройки. Ревел гудок, ослы шарахались в сторону, дети убегали. За западными воротами началась широкая, неровная мощеная дорога, бежавшая вдаль прямо и неуклонно, словно вела на край света.

На самом деле километра через два она вдруг закончилась, превратившись в разбитую колею.

При нормальной погоде, такой, как сейчас, думала Джоан, они примерно за семь часов доберутся до Тель-абу-Хамида, железнодорожной станции турецкой дороги. Сегодня утром туда прибыл поезд из Стамбула, который отправится обратно сегодня же в половине девятого вечера. В Тель-абу-Хамиде была небольшая гостиница – там можно и поесть. И где-то на полпути им встретится транспорт, идущий на восток.

Машину трясло на разбитой дороге, и Джоан бросало вверх-вниз на сиденье.

Водитель обернулся, поинтересовался, все ли в порядке, и объяснил, что хочет на всякий случай проскочить побыстрее те два речных русла, которые никак не объедешь.

Время от времени он беспокойно поглядывал на небо.

Дождь пошел сильнее, машину стало заносить и болтать из стороны в сторону, а Джоан сделалось немного нехорошо.

Около одиннадцати они добрались до первого русла. В нем была вода, но они – хотя в какой-то момент казалось, что машина застрянет, – благополучно перебрались на другой берег. Еще километра через два дорогу развезло, и там они засели.

Джоан накинула макинтош и вышла из машины. Она ела свой завтрак и прохаживалась, наблюдая, как мужчины работали лопатами, домкратами, подкладывали под колеса припасенные заранее доски. Они ругались и выбивались из сил, но колеса лишь сердито крутились вхолостую. Джоан казалось, что положение их безвыходное, но водитель заверил ее, что это еще не самое худшее место. Потом вдруг колеса неожиданно за что-то зацепились, машина зарычала и выбралась на более твердую землю.

Чуть дальше им попались навстречу два автомобиля. Все три машины остановились, водители перекинулись парой слов, обменявшись сведениями о дороге и выслушав советы.

В тех двух машинах ехали женщина с младенцем, молодой французский офицер, пожилой армянин и два англичанина, судя по виду, коммерсанты.

Они двинулись дальше. Еще дважды машина увязала, и каждый раз начиналась долгая возня с лопатами и домкратами. Вторая переправа оказалась труднее, чем первая. Когда они подъехали к реке, уже спустились сумерки, в русле бежала вода.

Джоан с беспокойством спросила:

– А поезд будет ждать?

– Обычно они любезно ждут нас примерно час. Столько еще можно наверстать в пути, но дольше половины десятого поезд ждать не будет. Ничего, скоро дорога станет лучше: на открытом месте грунт более твердый.

Они с трудом преодолели эту преграду – весь противоположный склон была сплошная скользкая грязь. Уже совсем стемнело, когда автомобиль наконец выехал на сухую дорогу. Водитель погнал вперед как только мог, но в Тель-абу-Хамиде они оказались только в четверть одиннадцатого. Поезд на Стамбул уже ушел.

Джоан настолько устала, что не замечала ничего вокруг. Она заставила себя пойти в столовую, но есть не могла и попросила только чаю; потом прошла в тускло освещенную, мрачную комнату, где стояли три железные кровати, переоделась, упала в постель и заснула как убитая.

На следующее утро она чувствовала себя, как всегда, бодро и уверенно. На часах было половина десятого. Джоан встала, оделась и вышла в столовую. Заказав у индийца в великолепной чалме завтрак, она подошла к двери и выглянула наружу. Да, действительно, редкостная дыра.

Время здесь, подумала она, будет тянуться вдвое медленнее.

В Багдад Джоан летела самолетом из Каира. Путешествие было для нее в новинку. Но ей говорили, что в общей сложности такая поездка занимает неделю, – три дня поездом от Лондона до Стамбула, еще два – до Алеппо, еще ночь – до конечной станции железной дороги Тель-абу-Хамид, затем день на машине, ночь в гостинице, потом опять на машине до Киркука, и дальше поездом до Багдада.

Сегодня дождь, похоже, идти не собирался. Небо было синим и безоблачным. В загончике возле гостиницы бегали и громко кудахтали тощие куры. На отгороженной проволокой помойке над грязными консервными банками роями вились мухи. Внезапно появилось нечто напоминавшее кучу грязного тряпья, которое при ближайшем рассмотрении оказалось арабским мальчиком. На некотором расстоянии, еще за одним проволочным ограждением находилось приземистое строение, по-видимому станция, рядом с которой было что-то такое, что Джоан приняла за артезианский колодец или большой чан с водой. К северу на горизонте вырисовывались смутные очертания холмов.

И больше ничего. Ни зданий, ни растительности, ни людей.

Станция, железнодорожное полотно, несколько кур, неуместное изобилие проволоки – вот и все.

Да, подумала Джоан. Действительно очень забавно застрять в таком месте.

Вышел слуга-индиец и объявил, что готов завтрак.

Джоан вернулась в зал, сразу окунувшись в знакомую атмосферу железнодорожной гостиницы, с ее полумраком, запахом бараньего жира, парафина и ощущением временности.

На завтрак подали кофе с молоком (консервированным), яичницу с несколькими черствыми тостами, джем и подозрительно выглядевший чернослив.

Джоан ела с аппетитом. Потом опять появился индиец и спросил, в какое время госпожа хотела бы обедать. Джоан ответила, что скоро, и они договорились, что в полвторого будет в самый раз.

Она знала, что поезда ходят три раза в неделю – по понедельникам, средам и пятницам. Сейчас утро вторника, поэтому уехать можно будет только завтра вечером. Джоан спросила у слуги, так ли это.

– Правильно, госпожа. Опоздали на вчерашний поезд. Очень неудачно. Дорога очень плохая, ночью шел сильный дождь. Несколько дней машины не смогут приезжать сюда и уезжать в Мосул.

– Но с поездами все в порядке?

Джоан не интересовала дорога на Мосул.

– О да, поезд придет завтра утром. Уйдет завтра вечером.

Джоан кивнула. Она спросила о машине, которая привезла ее.

– Уехала сегодня рано утром. Шофер надеется пробраться. Но я не надеюсь. Кажется, он застрянет на день или два.

Джоан равнодушно подумала, что это весьма вероятно.

– Станция, госпожа, вон там, – продолжал делиться своими познаниями слуга.

Джоан сказала, что она так и решила.

– Турецкая станция. В Турции. Железная дорога турецкая. С другой стороны проволоки, видите? Проволока – это граница.

Джоан почтительно посмотрела в дверь на ограждение и подумала, какая странная вещь – границы.

Индиец радостно объявил:

– Обед ровно в полвторого, – и ушел. Через пару минут откуда-то из глубин дома донесся его сердитый и пронзительный вопль. Потом присоединились еще два голоса, яростно пререкавшихся на арабском.

Интересно, почему подобные гостиницы содержат всегда именно индийцы? Может, они больше общались с европейцами? Впрочем, это не столь важно.

Что же ей делать сегодня утром?

Джоан могла читать дальше свою книгу – «Воспоминания леди Кэтрин Дайзарт». Или написать письма, чтобы отправить их из Алеппо. У нее был с собой блокнот и несколько конвертов. Но в гостинице так темно и так пахнет. Пожалуй, лучше пойти погулять.

Джоан достала свою толстую фетровую шляпу – не то чтобы солнце было опасно в это время года, но осторожность не помешает, – надела темные очки и засунула в сумку блокнот и ручку.

Она проследовала мимо свалки в противоположную от станции сторону, подальше от границы и возможных неприятностей.

Как странно гулять подобным образом, подумала Джоан, ведь идти-то некуда.

Это была новая и довольно интересная мысль. Когда гуляешь по холмам, по заросшим вереском лугам, по берегу, вдоль дороги – всегда идешь куда-то. От этого холма – к тем деревьям, потом вон к тем зарослям вереска, по этой тропинке – к ферме, по этой дороге – к другому городу, вдоль моря – к следующей бухте.

А здесь она шла «от» и не «к». От гостиницы – и все. Направо, налево, прямо – везде голая серовато-коричневая земля.

Она не торопилась. День был приятным: теплым, но не жарким, дул легкий ветерок.

Джоан прошла так минут десять, потом оглянулась.

Гостиница с ее убогим окружением издали смотрелась весьма прилично и даже приятно. Располагавшаяся за ней станция походила на нагромождение камней.

Джоан улыбнулась и двинулась дальше. Воздух был поистине восхитителен! В нем чувствовались чистота и свежесть – никакой затхлости, никаких признаков людей или цивилизации. Солнце, небо и песок под ногами – в этом было что-то пьянящее. Джоан дышала полной грудью. Теперь случившееся ее радовало. Настоящее приключение. Желанный просвет в монотонности бытия. Как хорошо, что она опоздала на поезд. Двадцать четыре часа покоя и тишины пойдут ей на пользу. А в ее возвращении на самом-то деле нет никакой срочности. Из Стамбула она пошлет Родни телеграмму и объяснит, почему задержалась.

Милый Родни! Она задумалась, что он сейчас делает. Но тут и гадать особенно было не о чем, потому что Джоан и так знала. Он сидит в офисе своей фирмы «Олдерман, Скюдамор энд Уитни» – приятной комнатке на первом этаже с окнами на Маркет-сквер. Родни переехал туда, после того как старый мистер Уитни умер. Ему нравилась эта комната – Джоан помнила, как однажды пришла к нему и увидела, что он стоит у окна и смотрит на рыночную площадь (это был торговый день) и на коров, которых гнали на продажу.

– Какая отличная шортгорнская порода, – сказал он. (Но возможно, это была и не шортгорнская порода – Джоан не слишком хорошо разбиралась в сельскохозяйственной терминологии, – но что-то в таком духе.)

Она сказала:

– Что касается нового котла для центрального отопления, по-моему, Гэлбрейт запросил за работу слишком дорого. Может, мне узнать, сколько хочет Чемберлен?

Джоан припомнила, как Родни медленно повернулся, снял очки, протер глаза и посмотрел на нее невидящим взглядом, потом переспросил: «Котел?» – словно это был какой-то трудный и далекий от него предмет, о котором он никогда не слышал, после чего – довольно глупо – заметил:

– Кажется, Ходдесдон продает того молодого бычка. Наверное, ему нужны деньги.

Джоан подумала, что со стороны Родни очень благородно проявлять такой интерес к старику Ходдесдону с фермы «Лоуэр-Мид». Бедный старик, все знали, что он катится по наклонной плоскости. Но ей хотелось бы, чтобы Родни быстрее реагировал на то, что ему говорят. Потому что, в конце концов, люди ждут от адвоката, чтобы он был проницательным и сметливым, а если Родни станет смотреть на клиентов таким же туманным взором, они могут составить о нем невыгодное впечатление.

Поэтому она ласково, но с напором проговорила:

– Не витай в облаках, Родни. Я говорю о котле для центрального отопления.

И Родни согласился, что, конечно, надо спросить еще у кого-нибудь, но другой мастер наверняка заломит цену еще выше, так что придется пойти на такую трату. Потом он взглянул на наваленные на письменном столе бумаги, а Джоан сказала, что не должна его задерживать – похоже, у него много работы.

Родни улыбнулся: у него действительно накопилось много работы, а он и так потерял время, наблюдая за коровами.

– Вот почему мне нравится эта комната, – сказал он. – Я предвкушаю пятницу. Послушай.

Он поднял руку, Джоан прислушалась и различила мычание и блеяние – довольно неприятные звуки, но Родни, смешно подумать, это, кажется, нравилось. Он стоял, слегка наклонив голову, и улыбался…

Ну а сегодня не торговый день. Родни сидит за столом, ничто его не отвлекает. И ее тогдашние опасения, что клиенты могут счесть Родни рассеянным, оказались необоснованными. Он был самым популярным работником фирмы. Он всем нравился, а это – половина дела в адвокатской практике.

А для меня, с гордостью подумала Джоан, он бы перевернул весь мир.

Она перенеслась мыслями в тот день, когда Родни рассказал ей о предложении своего дяди. Это был старый семейный бизнес, и всегда предполагалось, что Родни займется им после того, как сдаст экзамены и получит лицензию. Но то, что дядюшка Гарри предложил сделать его своим компаньоном, да еще на таких прекрасных условиях, было настоящей удачей.

Джоан выразила свою радость и удивление, тепло поздравила Родни и только тогда заметила, что Родни, по-видимому, не разделяет ее чувств. Он даже произнес нечто невероятное:

– Если я приму…

И она с тревогой воскликнула:

– Но, Родни!

Джоан ясно помнила его бледное лицо. Она никогда раньше не думала, что он настолько нервный человек. Руки его дрожали. В темных глазах читалась мольба.

– Я ненавижу кабинетную жизнь! – воскликнул Родни. – Ненавижу!

– Я знаю, дорогой, – поспешно согласилась Джоан. – Там всегда душно, работа монотонная и неинтересная. Но сейчас другое дело – у тебя ведь будет свой интерес.

– В силу вышеизложенного, по условиям контракта стороны обязуются…

Родни выпалил абсурдный и бессвязный набор юридических терминов, рот его смеялся, а глаза были грустными и молящими – и эта мольба обращалась к ней. И она так любила Родни!

– Но ведь всегда считалось, что ты пойдешь работать в фирму.

– Да, я знаю, знаю. Но откуда я мог знать, что мне это так противно?

– Но… я хочу сказать… что еще… что ты хочешь делать?

И он быстро и нетерпеливо выпалил:

– Я хочу завести свою ферму. «Литтл-Мид» пойдет на продажу. Она в плохом состоянии – Хорли ее запустил, – поэтому ее можно приобрести дешево, а земля там, заметь, хорошая…

Родни говорил без умолку, строя планы и сыпя специальными словечками, которые совсем сбили Джоан с толку, потому что сама она ничего не знала о пшенице, ячмене, ротации посевов и молочных породах скота.

Она смогла лишь с тревогой произнести:

– «Литтл-Мид» – это же под Эшелдауном – такая даль.

– Там хорошая земля, Джоан, и хорошее место…

И он продолжил. Она понятия не имела, что Родни может с таким энтузиазмом, так много и горячо говорить.

С сомнением она спросила:

– Но, дорогой, сможешь ли ты на это жить?

– Жить? О да, по крайней мере, сводить концы с концами.

– Это как раз то, что я и имею в виду. Люди всегда говорят, что на сельском хозяйстве денег не сделаешь.

– Да, не сделаешь. Если только тебе крупно не повезет и у тебя нет большого капитала.

– Но это же неразумно.

– Да нет, Джоан. Помнишь, у меня есть немного своих денег, а когда ферма станет окупаться и приносить небольшие доходы, все у нас будет в порядке. И подумай, как мы заживем! Это же великолепно – жить на ферме!

– Я не верю, что ты хоть что-нибудь об этом знаешь.

– Знаю. Отец моей матери был отличным фермером в Девоншире. Детьми мы проводили там праздники. Это лучшие дни моей жизни.

Правильно говорят, подумала Джоан, что мужчины как дети.

– Осмелюсь сказать, – мягко заметила она, – не сплошные праздники. Нам надо думать о будущем, Родни. У нас Тони.

Тони тогда было одиннадцать месяцев.

– И могут появиться еще дети, – добавила она.

Родни быстро и вопросительно взглянул на нее, а она улыбнулась и кивнула.

– Но неужели ты не понимаешь, Джоан, что там лучше? Ферма для детей – хорошее место. Здоровое. У них будут свежие яйца и молоко, они смогут много гулять и научатся ухаживать за животными.

– Но, Родни, надо учитывать и другое. Школа. Им надо ходить в хорошие школы. А это дорого. Обувь, одежда, зубы, врачи. Обзавестись хорошими друзьями. Почему они должны делать только то, что хочешь делать ты? Надо думать о детях, если производишь их на свет. В конце концов, ты несешь за них ответственность.

Родни проговорил упрямо, на этот раз не настолько уверенно:

– Им будет хорошо…

– Родни, это неразумно в самом деле. Ведь если ты пойдешь работать в фирму, ты когда-нибудь сможешь зарабатывать две тысячи фунтов в год.

– Запросто. Дядя Гарри зарабатывает больше.

– Ну вот! Видишь! Нельзя отказываться от такого. Это сумасшествие!

Джоан говорила очень решительно и безапелляционно, поскольку чувствовала, что здесь надо быть твердой. Она должна проявить мудрость за двоих. Если Родни не видит, что для него лучше, она должна взять на себя всю ответственность. Эта идея с фермой очень мила, глупа и смешна. Родни ведет себя как мальчик. Она же ощущала себя матерью.

– Не думай, что я тебе не сочувствую или чего-нибудь не понимаю, Родни, – сказала она. – Я все понимаю. Но это нечто нереальное.

Он перебил ее и сказал, что его планы вполне реальны.

– Да, но это просто не для тебя. Не для нас. У тебя прекрасный семейный бизнес с первоклассными возможностями – и поистине щедрое предложение от твоего дяди…

– О, я знаю. Это больше, чем я ожидал.

– И ты не вправе, просто не вправе отказаться. Если ты это сделаешь, то будешь жалеть всю жизнь. Ты будешь чувствовать себя ужасно виноватым.

– Эта проклятая контора! – пробормотал Родни.

– О, Родни, ты не настолько ее ненавидишь, как тебе кажется.

– Ненавижу. Я работаю там уже пять лет и знаю, что говорю.

– Ты привыкнешь. И теперь все будет по-другому. Совсем по-другому. И в конце концов, ты увлечешься работой и людьми, с которыми будешь иметь дело. Вот увидишь, Родни, ты будешь по-настоящему счастлив.

Тогда он посмотрел на нее долгим и печальным взглядом. В нем читались и любовь, и отчаяние, и что-то еще такое, что было, возможно, последней слабой вспышкой надежды…

– Откуда ты знаешь, что я буду счастлив? – спросил он.

Она быстро и весело ответила:

– Я в этом уверена. Вот увидишь, – и уверенно кивнула.

– Ну что ж. Пусть будет по-твоему.


Да, подумала Джоан, наша жизнь висела на волоске. Как же повезло Родни, что она проявила твердость и не позволила ему погубить свою карьеру из пустой блажи! Мужчины, думала она, превратили бы все вокруг в груду развалин, если бы не женщины, которым от природы даны уравновешенность, чувство реальности.

Да, Родни повезло, что у него была она.

Джоан взглянула на часы. Половина одиннадцатого. Не было смысла уходить особенно далеко, тем более (она улыбнулась) что идти-то некуда.

Она оглянулась через плечо. Невероятно, но гостиницу было почти не видно, настолько она слилась с окружающим пейзажем. Надо поостеречься и не заходить чересчур далеко, решила Джоан. Можно заблудиться.

Нелепая мысль – да нет, может быть, не такая уж и нелепая, в конце концов. Те далекие холмы невозможно отличить от облаков. Станция же просто исчезла.

Джоан с удовольствием осмотрелась. Ничего. Никого.

Она грациозно легла на землю и, открыв сумку, достала из нее блокнот и ручку. Хорошее место, чтобы писать письма. Будет забавно поделиться своими ощущениями.

Кому же написать? Лайонелу Весту? Джанет Аннесмор? Дороти? В общем, пожалуй, Джанет.

Она отвернула колпачок ручки и начала писать легким, размашистым почерком:


«Милейшая Джанет, ты ни за что не догадаешься, где я пишу это письмо! Посреди пустыни. Я попала в перерыв между поездами – они ходят только три раза в неделю.

Здесь есть только гостиница, которую содержит индиец, множество кур, несколько своеобразного вида арабов и я. Не с кем поговорить и нечего делать. Не могу описать тебе, какое удовольствие мне это доставляет.

Воздух в пустыне чудесный – невероятно свежий. А тишина такая, что это надо почувствовать, чтобы понять. Как будто впервые за многие годы я слышу собственные мысли. Мы вечно торопимся, хватаемся то за одно, то за другое. Наверное, здесь уже ничем не поможешь, но все-таки надо хоть иногда останавливаться – думать и отдыхать.

Я провела здесь всего полдня, но уже чувствую себя намного лучше. Народу нет. Я никогда не осознавала, как мне хочется побыть вдали от людей. Успокаиваются нервы, когда знаешь, что на сотни миль вокруг тебя нет ничего, кроме песка и солнца…»


Ручка Джоан плавно скользила по бумаге.