Вы здесь

Прогулки по Кёнигсбергу. «Мы дошли до твоей могилы!» (Д. В. Якшина, 2010)

«Мы дошли до твоей могилы!»

От Кёнигсберга остался только Иммануил Кант

«Кёнигсберг – это история преступлений Германии. Всю свою многовековую жизнь он жил разбоем, другая жизнь ему была неведома» – так писала в 1945 году газета «Правда». Хотя о том, что на самом деле всё совершенно иначе, знали даже первые переселенцы. Те самые, которые оставляли надписи на стенах усыпальницы Канта: «Теперь ты понял, что мир материален?» или «Думал ли ты, что русский Иван будет стоять над твоим прахом?». Или совсем просто: «Мы дошли до твоей могилы».

Странный человек

Действительно, в истории мировой цивилизации Кёнигсберг остался, прежде всего, как город, связанный с именем Канта. Больше двухсот лет прошло со дня смерти философа, но интерес к его наследию, кажется, всё возрастает. Пожалуй, ни один мыслитель прошлого и настоящего не способен в такой мере, как Иммануил Кант, объединять вокруг себя целые армии исследователей, причём не только узких специалистов, «производящих» работы по разным темам кантовской философии.

Об этом странном человеке известный немецкий поэт Генрих Гейне сказал: «Изложить историю жизни Канта трудно. Ибо не было у него ни жизни, ни истории…»

Да, этот учёный, ни разу не покидавший Восточной Пруссии (и всего три раза в жизни выезжавший за пределы Кёнигсберга, чтобы поучительствовать в «медвежьих углах» провинции), этот, казалось бы, воплощённый анахронизм и сегодня, в XXI веке, является вдохновителем, а иногда и равноправным участником многих ультрасовременных дискуссий. Глобализация, соблюдение прав человека, стремление к всеобщему миру, человек как «абсолютная ценность» (тезис, несовместимый с религиозным фанатизмом) – вот лишь краткий перечень кантовских тем, актуальных для современного общества.

Парадоксально, но факт: личная жизнь Канта, сосредоточенная внутри его тесной «малой родины», протекавшая (по крайней мере, внешне) без кризисов и драматических всплесков, – гораздо интересней, чем жизнь иного записного ловеласа или бретёра, всегда готового к дуэли «на десяти шагах».

Разрушить ворота Крумме-Грубе

Кант родился в городе, который считался довольно большим, хотя на самом деле всё ещё был «собранием маленьких городов». Ещё в 1709 году (за пятнадцать лет до того, как будущий «господин профессор» появится на свет в семье небогатого многодетного шорника) стены, ворота и рвы с водой разделяли Альт-штадт, Кнайпхоф и Лёбенихт – и каждая из общин ревностно наблюдала, чтобы сосед не ущемил её территориальных, административных и судебных прав.

А когда король распорядился разрушить ворота Крумме-Грубе, отделявшие Альтштадт от Лёбенихта, жители обоих «свободных городов» резко этому воспротивились, утверждая, что «это неизбежно приведёт к большим ночным беспорядкам из-за шныряющих вокруг пьяных бродяг, а также придётся опасаться многочисленных краж и тому подобных преступлений».

Правда, король – практичный и бережливый Фридрих Вильгельм I – настоял на своём. В 1724 году Альтштадт, Кнайпхоф, Лёбенихт и примыкавшие к ним свободные поселения были-таки объединены. В один административный аппарат слились магистраты и суды; появилось общее управление городом, бастионные укрепления повсеместно приговаривались «под снос»…

Свиньи резвились в центре города

Но Кёнигсберг оставался глубоко провинциальным. В трёх старых городах узкие, крытые черепицей дома стояли плотно друг к другу на тесных улицах, за каждым домом был сад, в стороне – склад для дров. При многих домах имелись и приусадебные участки. Улицы, по выражению одного из побывавших в Кёнигсберге французских путешественников, «извивались как ленточные черви» – беспорядочно, во всех направлениях. Удаление мусора и сточных вод ещё не практиковалось. Ящики с навозом только-только начали убирать с улиц (вплоть до конца XVII века их вообще выставляли перед домами, а потом – не одно десятилетие! – они «украшали» собой дворы и углы). Свиньи беспрепятственно резвились в центре города.

Первое, весьма скромное, освещение было введено в 1731 году – через семь лет после рождения Канта. До этого в тёмное время суток ходить по Кёнигсбергу было рискованно: припозднившегося путника могло «занести» в канаву; он мог упасть носом в грязь, запнувшись о лежащую поперёк дороги бродячую собаку; его могли облить помоями из окон… А главное – кому-то он мог прийтись не по нраву, потому что «свои в это время по домам сидят». А с чужими, которые по улицам шастают, – разговор короткий.

«Добрые старые пытки» ещё господствовали в судейском делопроизводстве. А общинная виселица будет ещё целое столетие маячить перед Россгартенскими воротами, слева от Кунценерштрассе, по направлению к Кранцу (ныне Зеленоградск).

«Пристанище пиетистов»

…Улицы (если не целые районы) заселялись преимущественно представителями одной нации или одной профессии. В Форштадте, где родился Кант, в основном жили сапожники, пекари, старьёвщики, игольщики, парикмахеры, сыромятники, жестянщики, пуговичники, торговцы пряностями, хозяева постоялых дворов – короче, мелкие ремесленники. Согласно семейному преданию, предки Канта происходили из Шотландии. Фамилия их писалась по-разному: Канд, Кант, Сант, Кандт… Много позже дотошным биографам удалось установить, что прадед Канта родился в Курляндии, в местечке Прекуле, которое нынче находится на территории Латвии. Шотландские корни оказались не более чем мифом. Который, впрочем, льстил Канту.

Мать Канта, Анна Регина, была на четырнадцать лет младше своего мужа, но жила с ним «мирно и в благочестии». Позже Кант говорил друзьям: «Никогда, ни разу я не слышал от моих родителей чего-нибудь неприличного, никогда не видел чего-либо недостойного».

Анна Регина была очень набожной женщиной. Но, назвав сына в честь святого Иммануила (дословно имя обозначает «С нами Бог!»), она, уже потерявшая двоих детей, не стала уповать лишь на промысел Божий. Видя только один путь к спасению мальчика, с первых месяцев жизни имевшего хилое здоровье, она начала усердно закалять его и требовать от своего «Манельхена» (так ласково называли маленького Иммануила) выполнения физических упражнений и соблюдения строжайшего распорядка дня.

Почему из девяти детей именно «Манельхен» стал материнским любимцем? Может, потому что он больше, чем другие дети, был похож на неё внешне? Или потому что он, слабосильный, застенчивый, рассеянный, казался ей совершенно неприспособленным к жизни в мире, где и здоровому, крепкому трудно? А может, она, женщина умная и, судя по всему, незаурядная, поняла, что ей выпала великая честь стать матерью Гения?..

Так или иначе, Анна Регина настояла на том, что Иммануила – единственного из всех! – отдали учиться в Фридрихсколлегиум – Пиетическую школу, которая находилась на Ягерштрассе (теперь это начало улицы 9 Апреля). Церковной школы при госпитале Святого Георга, куда Иммануил начал ходить, когда ему исполнилось шесть лет, Анне Регине показалось мало.

И хотя муж её с трудом тянул оплату за обучение сына в учебном заведении, считавшемся привилегированным, – Кант оставался в «пристанище пиетистов» вплоть до поступления в университет.

Философская дамба

Занятия в Коллегии Фридриха начинались в семь утра, но школьники должны были находиться на месте ещё до шести. Полчаса они молились, потом шли уроки – до четырёх часов пополудни… Перед каждым уроком читалась молитва. Занимались много и напряжённо. Изучали математику, богословие, музыку, греческий, древнееврейский, французский, польский, латынь…

Анна Регина, словно чувствуя, что недолго ей доведётся баловать своего «Манельхена», проводила с ним почти всё свободное время. Часто они гуляли вдоль Прегеля или по Филозофендамм. Так – «Философской дамбой» – называлась пешеходная дорожка по насыпи среди заливных лугов западнее нынешней улицы Серпуховской. (Кстати, название появилось задолго до того, как эту тропу стали связывать с именем Канта.)

Мать обращала внимание сына на различные явления природы, учила его распознавать полезные коренья, с благочестивым восторгом говорила о доброте и мудрости Бога… Она умерла, когда Канту исполнилось тринадцать лет.

Многие специалисты в области психологии считают, что именно этому трагическому обстоятельству Кант обязан своим последующим безбрачием. Культ покойной матери, которую Кант считал самой красивой, умной и доброй женщиной на свете, «затормозил» его влечение к дамам.

Анне Регине было всего сорок лет. Её младшему сыну, брату Иммануила, только-только стукнуло два годика.

Стеклянная стена

Надо сказать, что Кант впоследствии редко вспоминал о жизни в родительском доме. Он много и охотно говорил о матери, всегда – с благоговейным восторгом; иногда почтительно отзывался об отце, но почти никогда – о братьях и сёстрах. С родственниками он практически не общался (с сёстрами, жившими в Кёнигсберге, не разговаривал в течение 25 лет).

Конечно, это отчуждение можно объяснить разницей в воспитании, образовании и жизненных интересах: дескать, с одной стороны – «господин профессор», а с другой – сёстры, которые поначалу мыкались в прислугах, а потом повыходили замуж за мелких ремесленников. Но… думается, истоки «стеклянной стены» между Кантом и его кровными родственниками гораздо глубже. Он подсознательно не мог простить старшим сёстрам того, что они дольше знали материнскую ласку (кстати, с младшим братом – рано осиротевшим «товарищем по несчастью», Кант позднее будет состоять в оживлённой переписке). А сёстрам наверняка казалось, что разорением родительского гнезда они обязаны именно стремлению покойной матери вывести «любимчика» в люди.

…После смерти матери хозяйство в доме стала вести старшая дочь. Естественно, в силу юного возраста и неопытности, она не справлялась с этой трудной задачей. Семейство вконец обнищало. Вскоре отца хватил удар, и в 1746 году он умер.

Карты, деньги, два шара

В этом же году Иммануил Кант уходит из университета: жить ему решительно не на что.

Любопытная деталь: дом, в котором родился Кант, был разрушен. Сначала его снесли и на его месте построили пивной кабачок, потом кабачок сгорел. Его отстроили – и он сгорел снова. Дом восстановили… чтобы в начале XX века снести, а на его месте воздвигнуть здание из красного узорчатого кирпича… которое было уничтожено в ночь с 29 на 30 августа 1944 года во время налёта на Кёнигсберг английской авиации.

Сейчас на этом месте находится магазин (что-то типа «Мехх» на Ленинском проспекте). Таким образом, от места, где прошли первые шестнадцать лет жизни великого философа, ничего не осталось. Впрочем, Кант по этому поводу вряд ли бы расстроился…

Меланхоличный от природы, в шестнадцать лет он был-таки нормальным молодым человеком. Как всякий студент, он занимался репетиторством, играл в бильярд и карты на деньги, ничуть не комплексовал по тому поводу, что ему приходилось то и дело брать обувь у приятелей «взаймы»… Мог выпить.

Однажды, возвращаясь домой сильно подшофе, не смог найти Магистерский переулок (улицу в южной части Кнайпхофа), где тогда квартировал… Благо, по тогдашним правилам пьяный студент имел право спокойно спать там, где упал, – лишь бы успел завалиться где-нибудь сбоку от центральной улицы…

Холостяк, но не девственник

Покинув Альбертину, Кант в течение девяти лет служит домашним учителем в аристократических семьях. В третьем по счёту семействе – у графа Кейзерлинга – философ знакомится с блестящей графиней Кейзерлинг. Она о-очень интересуется философией. И особенно – молодым учителем.

В это время Иммануил Кант довольно привлекателен внешне. Он очень невысок (всего 157 сантиметров), но изящен. Как только у него появляются деньги, он покупает элегантную одежду. Он не стыдится своего тела… Трудно сказать, был ли он всерьёз увлечён графиней, но её – единственную из всех женщин, с которыми был знаком, – он рисует!..

Вообще же сексуальная жизнь Канта (вернее, отсутствие даже намёка на неё) вызывала любопытство уже у его современников. Яхманн – один из одобренных самим Кантом биографов – однажды поинтересовался: «Не имела ли счастье какая-либо особа внушить к себе вашу исключительную любовь и внимание?»

Кант не ответил. То ли не внушила. То ли не захотел об этом говорить.

Известный французский философ XX века Жан-Баптист Ботюль написал фундаментальный труд под названием «Сексуальная жизнь Иммануила Канта». Утверждая, что сексуальность Канта – это «королевская дорога, ведущая к пониманию кантианства».

Что ж, Кант, всю жизнь бывший холостяком, никогда не утверждал, что остался девственником. Зря, что ли, он говорил: «Каждый орган существует, имея в виду какую-то цель, которую он должен выполнять».

Ботюль утверждает, что Кант не был чужд чувственности. Известно, что философ, уже будучи глубоким стариком, просил, чтобы на званых обедах и ужинах рядом с ним непременно усаживали юную красавицу. Причём с правой стороны – на левый глаз он был уже слеп.


Господин профессор продолжает красиво одеваться. Как только у него появлялись деньги, Кант покупал треугольные шляпы, напудренные парики, кафтаны с золотым шитьём и пуговицами, обтянутыми шёлком, жилет и панталоны в тон кафтану, белые кружевные рубашки, серые шёлковые чулки, туфли с серебряными пряжками… Он считал, что «лучше быть дураком по моде, чем дураком не по моде». И терпеть не мог неопрятно одетых, а особенно беззубых (!) собеседников.

Сын шорника, он приобрёл изысканность и утончённость, пока учительствовал в аристократических домах, пусть даже расположенных в «медвежьих углах» Восточной Пруссии.

…Канту был 31 год, когда он вернулся в родной город. 12 июня 1754 года он получил степень доктора философии и осенью того же года начал читать лекции. Ещё раньше он опубликовал статьи в «Вохентлихен Кёнигсбергишен Фраг-унд Анцайгарс-Нахрихтен» – издании, которое на основании королевского распоряжения регулярно должно было печатать научные работы. Так что безвестным философом он уже не был. А на своей вступительной лекции (в квартире профессора Капке) с некоторым замешательством увидел не только битком набитую аудиторию, но и «невероятную толпу студентов» на лестнице. (В то время, а также значительно позже профессора читали лекции в своих квартирах.)

Интересное было время! Люди напряжённо искали смысл жизни. И готовы были платить тому, кто им в этом поможет. Кант занимался философией «в свободном полёте», подобно врачу или адвокату.

Русский подданный Иммануил Кант

Когда в 1758 году, в ходе Семилетней войны, Кёнигсберг был занят русской армией, Кант, как и другие горожане, присягнул в Кафедральном соборе на верность императрице Елизавете Петровне. Четыре года он был русским подданным, а офицеры русской армии посещали его лекции по фортификации и пиротехнике.

В числе его слушателей были Григорий Орлов, будущий фаворит Екатерины II, находившийся тогда в Кёнигсберге на излечении, Александр Суворов, ещё подполковник, навещавший отца, губернатора Василия Суворова…

Впрочем, русские офицеры ждали от Канта откровений не в области пиротехники. И уж тем более их привлекали не его «глубокие» познания в географии. (Кант весьма своеобразно представлял себе Россию: «Рыба белуга, обитающая в Волге, глотает большие камни в качестве балласта, чтобы удержаться на дне. ‹…› В монастыре Троице-Сергиевском и в районе Киева есть естественным образом не разложившиеся покойники, которых выдают за великомучеников. ‹…› Зимой в Сибири так много снега, что люди ходят, прикрепляя к ногам длинные доски. Табак там не только курят, но и жуют». И т. д., и т. п.)

Идеи Канта – вот что привлекало русских учеников. Немецкий философ сравнивал войну с дракой двух пьяных парней, размахивающих дубинками в магазине фарфора. Кант считал, что у человечества всего два пути: вечный мир как прекращение всех войн путём международных договоров – или вечный покой на всеобщем кладбище человечества.

И русские ученики преклонялись перед Кантом. С ним встречался Муравьёв-Апостол, отец будущих декабристов, с ним состояла в переписке президент Российской Академии наук графиня Дашкова…

Но, скорее всего, Кант оставался к ним глубоко равнодушен. «Дорогие друзья, друзей не существует!» – повторял он даже тем, с кем вроде бы был связан узами дружбы.

Чего уж тут говорить о любви! Пока Кант был молод, он был беден. Чтобы принимать клиентов, ему требовалось помещение. И тишина. Если бы он позволил себе влюбиться… или жениться… жену пришлось бы кормить-поить-одевать-обувать; дети, пронзительно крича, носились бы по коридору в то время, как в аудитории Кант своим слабым, еле слышным голосом пытался бы удержать внимание клиентов…

Крах! Катастрофа! И в первую очередь – финансовая.

Кант вряд ли кривил душой, говоря: «Когда мне могла понадобиться женщина, я был не в состоянии её прокормить, а когда я был в состоянии её прокормить, она уже не могла мне понадобиться». С бытовой точки зрения он долго, очень долго не мог назвать себя вполне устроенным человеком.

Петух, изгнавший философа

Кант сменил несколько квартир: на Магистерштрассе (на острове Кнайпхоф), рядом с Прегелем, ему нравилось всё, кроме шума, доносившегося с кораблей и барок. Он жил и вблизи Бычьего рынка (угол нынешней улицы Октябрьской и набережной Генерала Карбышева), и около Дровяных ворот (на противоположном Бычьему рынку берегу Прегеля).

Он довольно долго квартировал в доме книготорговца Кантера на Альт-штадтише Ланггассе (отрезок Московского проспекта от Эстакадного моста до памятника морякам-балтийцам). Этот дом, выстроенный в патрицианском стиле, отличался редкостной красотой. Квартира Канта располагалась в левой части мансарды.

Книготорговец Кантер был приятным в общении человеком, большим другом искусства и наук, в его книжной лавке, украшенной портретами учёных (в том числе и Канта), радушно встречали каждого образованного посетителя.

И вот из этого благословенного уголка Кант был изгнан… петухом соседа. Неугомонная птица (гласит исторический анекдот) очень рано начинала кукарекать, чем нарушала распорядок жизни философа. Однажды Кант не выдержал и попросил продать ему горластый «будильник». Он был готов заплатить любую цену, но… неосторожно проговорился, что петух нужен ему не в качестве еды, а только чтобы избавиться от раздражителя.

Сосед обиделся – и отказался продавать голосистую птицу. Вскоре Кант был вынужден съехать. Впрочем, по другой версии, ему досаждали остальные квартиранты.

Когда Кант обедал в гостиной, они часто и охотно присаживались к его столу. Кант терпел их общество, не демонстрируя своего недовольства. Однако он всегда следил за достойным поведением и приличными манерами своих непрошеных сотрапезников. И если кто-нибудь из них вдруг становился чересчур фамильярным или отпускал непристойную шутку, Кант немедленно вставал из-за стола и молча удалялся.

Конец ознакомительного фрагмента.