Вы здесь

Последняя. 5 (Александра Олайва, 2016)

5

В небе рокочет. Моя первая мысль: падает беспилотник с камерой – и это я хочу видеть. Смотрю вверх, подняв руку, чтобы заслонить солнце. Но вместо сломавшегося беспилотника вижу самолет, вспахивающий небо и оставляющий за собой пушистый белый след. Моему сознанию не сразу удается обработать эту картинку, звук и чувство, что мое мелкое человеческое присутствие настолько принижено. С начала съемок я впервые увидела самолет. Не знаю: то ли просто не обращала на них внимания, то ли их действительно не было.

В любом случае это важно: значит, они не могут контролировать все аспекты моего окружения. Слабое утешение, но оно наполняет меня, словно озарение. Я ощущаю, как моя изолированность отступает. Впервые за очень долгое время я не «та самая», а просто «кто-то». Просто один человек среди множества. Я думаю о мужчинах и женщинах, пролетевших надо мной. Самолет громадный: наверное, несколько сотен пассажиров сидят там под шишечками вентиляторов, дремлют, читают, смотрят на своих планшетах фильмы… Кто-то, возможно, плачет, потрясенный чудовищностью предпринятого путешествия.

Я стою неподвижно, запрокинув голову, пока самолет не скрывается из вида, а его инверсионный след не начинает рассеиваться. Надеюсь, кто-то там, наверху, возвращается домой. Что хотя бы один человек в том самолете знает идеальную, бескорыстную любовь и возвращается к ней.

Следующие несколько часов проходят легче, чем предыдущие, если не считать того, что я безумно голодна. За несколько часов до заката мне попадается ручей, и я решаю разбить лагерь пораньше, чтобы попытаться отловить что-нибудь белковое. Детали капкана, которые я вырезала по время групповой стоянки, лежат у меня в рюкзаке, и теперь, когда в качестве приманки у меня есть нечто помимо сосновых шишек, он может сработать.

Я достаю три палки и устанавливаю их под деревом. Целую минуту пытаюсь сообразить, которую палку куда ставить, а потом подгоняю зарубки, уравновешивая и подравнивая. Когда мне удается добиться, чтобы капкан сохранял свою характерную форму, просто надавливая на верхнее звено, я смазываю кончик палки для приманки арахисовым маслом и наваливаю поверх тяжелое полено, которое должно занять место моей руки. Это очень ненадежное сооружение, но так и задумано – и оно стоит.

Кипячу воду порциями и строю укрытие, время от времени посматривая в сторону капкана. Приманка лежит в тени полена – нетронутая. В лесу становится сумрачно. Я сижу у костра и жду – просто жду, стараясь не подпускать к себе те мысли, которые приходят первыми. Мне это противно. Необходимо чем-то себя занимать. Я решаю вырезать второй капкан. Подбираю палки нужного размера: каждая примерно сантиметровой толщины, а длиной около тридцати – и начинаю работать. Мне нужно всего лишь четыре углубления и два заостренных конца, но их надо расположить очень точно. Вырезание отнимает неожиданно много времени: ножик, который мне выдали, стал настолько тупым, что сейчас, наверное, даже не разрезал бы брусок масла из холодильника. Когда я заканчиваю вырезать, руки у меня ноют, а на ладонях появились волдыри. Бросаю палки у ствола дерева и иду к ручью, чтобы найти длинный плоский камень, которым можно было бы нагрузить капкан.

Снимаю ботинки и носки и вхожу в воду. Галька массирует ступни… слабая боль. Выковыривая камень, я думаю о том, что ни за что не стала бы все это делать, не будь это частью шоу. Это приключение, на которое я напросилась, – оно оказалось совсем не тем, что я ожидала и чего хотела. Я считала, что открою в себе новые возможности – но на самом деле чувствую себя просто измученной.

Ставлю камень на попа. Он такой тяжелый, что я не могу его поднять, так что просто выволакиваю его на берег, а потом тащу к дереву. Камень оставляет след шириной пятнадцать сантиметров, который тянется через весь мой лагерь. Я вспоминаю дорогу, которая шла через лес, ведя от почтового ящика с голубыми воздушными шарами к домику, где у двери тоже оказались шары. Кажется, сам домик тоже был голубой… я точно не помню. Может, там только были полоски голубой краски. Как бы то ни было, все было ясно. Шаров было очень много: когда я заново все вспоминаю, их оказывается еще больше. И шарами дело не закончилось: бутылка в мойке, несколько свертков на столе. Все голубые. Даже лампочка в спальне казалась голубой, когда я нашла его… нашла это.

Я не вышла из игры. Я не вышла даже тогда, когда потом заболела: было несколько дней озноба и постоянного поддержания огня, потому что я теряла жидкость. Я не вскипятила воду в том домике и, наверное, из-за этого заболела. Рвота, понос, и ощущение холода… мне было так зябко! А они оставили меня мучиться.

Я бросаю камень у дерева.

Мне ничего не страшно после того, что они уже заставили меня перенести. Я никогда бы снова на такое не пошла – ни за что. Но я уже здесь и держу слово, а я обещала себе, что не сдамся.

Снова надеваю ботики, а потом становлюсь на колени и собираю вторую ловушку. Пока я проверяю опорную палку, у меня за спиной раздается глухой стук. Я поворачиваюсь: первая ловушка сработала. Мне кажется, что я вижу какое-то движение, но когда я оказываюсь рядом, белка уже мертва: ее переднюю часть вдавило в землю полено. Никогда особо не любила белок, особенно серых, – они ассоциируются у меня с городами, их перенаселенностью и замусоренностью, но все равно мне неприятно. Убивать млекопитающих тяжело, даже если это грызуны и даже если это ради еды.

– Извини, малышка, – говорю я, поднимая ее за хвост.

Купер смог бы разделать белку меньше чем за минуту: мы один раз проверили это, отсчитывая секунды словом «Миссисипи», – но я обычно занималась костром. Я готовила белок, но никогда не сдирала с них шкуру.

Со стороны это выглядело не особенно сложно.

Я кладу белку на полено. Купер сначала делал разрез под хвостом, так что я делаю то же, с трудом вспарываю шкурку своим тупым ножом. Перепиливаю основание хвоста. А потом (этот момент всегда меня потрясал своей легкостью) ставлю ногу на хвост, сильно его прижимая, и дергаю задние ноги белки вверх.

Воздух наполняется красными брызгами: белка рвется пополам, а я отшатываюсь назад. От резкого движения кружится голова: я словно оказалась на плоту, попавшем в спутную струю корабля. Сжимая оторвавшийся кусок белки, я опускаюсь на колено и заставляю себя сделать три глубоких и медленных вдоха.

Не знаю, что я сделала не так. Когда тянул Купер, шкурка белки всегда слезала, словно кожура с банана.

Не важно, в чем именно я ошиблась: нужно использовать все, что получится. Я смотрю на тушку. Какая радость: она разорвалась не пополам. У меня в руке все, кроме хвоста. Это можно исправить при должном терпении.

Я возвращаюсь к полену и вижу валяющийся там оторванный хвост: пушистый серо-белый комок. Память рисует картинку: Рэнди с потными рыжими волосами, вздыбившимися, словно в аниме, со светло-зеленой повязкой, туго стянутой на лбу, с беличьими хвостами, заправленными за уши. Я вижу, как он по-дикарски пляшет вокруг костра: заушные хвосты болтаются, а он издает вой, который должен звучать по-волчьи, но на самом деле остается воплем безумца.

Я сажусь на полено и смахиваю хвост на землю, стараясь сосредоточиться. Рэнди тут совершенно ни при чем. Важно только разделать белку. Может, мой разрез был слишком глубоким или я потянула слишком резко. Не знаю. Но, кажется, я знаю, что делать теперь. Я разделываю белку медленным способом, проталкивая пальцы вдоль мышц, постепенно отделяя шкуру. Это бесконечно долго. Наверное, я действую неправильно. Но в конце концов шкура оттянута вверх до передних лап белки. Я приставляю лезвие ножа к средней части передней лапы, а потом наваливаюсь на него. Кость ломается, а нож впивается в полено, так что мне приходится его вытаскивать. Со второй ногой и шеей я прикладываю меньшее усилие. Руки у меня скользкие и ноют, но я почти закончила. Теперь надо ее выпотрошить. Я переворачиваю тушку брюхом вверх, а потом поворачиваю нож лезвием к себе.

Не повредить внутренние органы. Хотя бы это я знаю.

Я проталкиваю кончик ножа сквозь верхнюю часть груди, протыкая ее. После этого осторожными рывками веду лезвие к себе, прорезая брюшину снизу, словно вспарывая шов. На этот раз я не оплошала. Полость раскрывается – и я запускаю в нее пальцы. Захватываю пищевод, легкие и все остальное, что удается зажать пальцами, – и тяну. Внутренности выходят все вместе, целостной системой, и я швыряю их на землю. Шишковатый позвоночник белки мигает мне из блестящей полости.

Я отхожу к ручью и смываю беличью кровь с кистей и запястий, зарываясь руками в илистое дно, чтобы стереть грязь. После этого режу белку на куски и кипячу в кружке. Жаль, что нет соли, перца, морковки и лука. Если бы я была бодрее, то поискала бы бутень, но поблизости его не видно, да и сейчас я не решусь определять растения, тем более такие, которые имеют сходство с ядовитыми.

Пока белка варится, я собираю несъедобные отходы и уношу от лагеря. Недалеко – шагов на пятьдесят. Их следовало бы закопать, но я этого не делаю. Я устала, а их так мало! Оставляю их лежать кучкой и снова мою руки. Я варю белку, пока мясо не начинает отделяться от костей при тычке, а потом снимаю посуду с огня и вылавливаю кусок. Он слишком горячий, так что я зажимаю его зубами, пока он не остывает настолько, что его можно жевать, не обжигая язык. Особого вкуса у мяса не ощущается, но меня это не волнует: по крайней мере это не арахисовое масло. Мяса немного – граммов двести или даже меньше. Я обсасываю все до крошки, а когда бульон немного остывает, то выпиваю и его. К этому моменту уже совсем темнеет, а от белки остаются только тонкие косточки, которые я забрасываю в лес.

Наевшись, я могла бы не просыпаться месяц. Но сначала я разминаю руки и ноги, встаю прямо и делаю наклоны в стороны, выполняя данное себе обещание. Залив костер водой, заползаю в шалаш и зацепляю очки за завязку рюкзака. Довольная, я уплываю в забытье.

Меня будит сопение. На секунду я решаю, что это дышит мой муж. Я двигаю рукой, чтобы его толкнуть – и что-то колет мне руку. Я просыпаюсь полностью, вспоминаю, где я, и вижу прут, о который оцарапалась.

Что-то двигается у моего укрытия. Сосредотачиваюсь на звуках: мощный выдох, хруст шагов. Мне следовало закопать беличью требуху! Ее отыскал черный медведь, и теперь он хочет получить и мое арахисовое масло. Судя по звукам, зверь очень крупный – это наверняка медведь. Он тычется носом в стенку шалаша, заставляя листья шуршать. Тонкий луч лунного света проникает внутрь через вход. Я с новой силой ненавижу арахисовое масло.

Но мне не страшно – почти не страшно. Как только покажу, что я не добыча, медведь уйдет. Мне ничего не угрожает, если он не привык к людям, но даже и в этом случае он скорее всего отступит, стоит мне встать и покричать. Дикие звери не любят шума.

Тянусь к рюкзаку как можно тише, подтягивая пальцы к очкам. Мышцы плеч сокращаются и болят, не желая повиноваться.

Громкое рычание, жаркое влажное дыхание. Размытая серо-коричневая морда роняет густую белую пену всего в полутора метрах от моего лица. Мой следующий удар сердца кажется ударом кувалды. Даже в темноте, даже без очков агрессивность и пенистая слюна болезни очевидны. У единственного выхода из моего укрытия оказался не неуклюжий проголодавшийся мишка, а бешеный волк.

Раньше мне попадались только бешеные еноты и немногочисленные истощенные летучие мыши, да и те в клетках или в виде трупиков, приготовленных для вскрытия. Они были не опасными, в отличие от этого: волк размером с медведя, размером с дом. Жуткий волчище, возвращенный из полного вымирания исключительно для того, чтобы разорвать мне горло.

Я ощущаю ужас как напряжение всех моих сосудов. Зверь рычит и пригибает свою громадную лохматую башку. Капля слюны срывается с оскаленных зубов и падает на мой рюкзак.

Я хватаю рюкзак как раз в тот момент, когда волк бросается на меня. Я не крикунья. Американские горки, дома с привидениями, «Тойота», не остановившаяся на красный свет и несущаяся прямо на меня – я еще ни разу не верезжала, но теперь я верезжу. Вопль напрягает мое горло, а рывок волка на мой рюкзак напрягает все мое тело. Я слышу щелчок зубов, ощущаю влагу: мой пот, его слюна… только не кровь, господи, только не кровь!.. Я вижу черноту моего рюкзака, мелькание меха и зубов. Я сжалась за рюкзаком, забилась в дальний конец шалаша, уперлась плечами в крышу.

Волк отступает – всего на шаг или два – и, качнувшись из стороны в сторону, делает неверный шаг. Он снова рычит.

Хотя я едва могу дышать, меня осеняет мысль: я не смогу справиться с бешеным волком в этом тесном пространстве. Мне вообще не справиться с бешеным волком, но тем более здесь. Я отчаянно пихаю рюкзак на волка и ударяюсь в стену шалаша. Заорав, я пробиваю ее. Мешок для мусора сопротивляется, а потом подается, рассыпая листья и веточки. Когда мои плечи пробиваются наружу, шалаш начинает рушиться – и я чувствую, как мою ногу с силой тянет назад.

Волк схватил меня за ступню. Я чувствую давление его челюстей через ботинок. Как приманку на крючке, меня тянет вниз, вниз, вниз.

Я вижу только пленку слез. В них мерцает звездный свет: увеличение дает не детали, а впечатление неземной красоты мира.

Я лягаюсь. Лягаюсь, ору, впиваюсь пальцами в землю. Я пытаюсь выбраться из вездесущего мусора. Моя свободная нога попадает в череп: я ощущаю это столкновение каблуком ботинка, словно ударила в бетон – и моя вторая нога неожиданно освобождается. Я рвусь к полосе предутреннего света, кустистой траве и журчащему ручью. Позади копошится волк, на которого обрушивается мой шалаш.

Вскакиваю на ноги и хватаю толстую палку. Когда из листьев выныривает острая волчья морда, я бью по появляющейся башке. Ощущаю глухой удар, слышу треск кости или дерева – и снова замахиваюсь. Колочу снова и снова, пока окончательно не запыхалась, пока листья не стали темными и тяжелыми. Замахиваюсь, пока мне хватает адреналина, на бесконечное мгновение – а потом силы меня покидают. Я отшатываюсь назад, дубина повисает у меня между коленей. Останки шалаша видны как размытая неподвижность и жидкий блеск.

У меня все болит. Не ноет, а болит по-настоящему. Смертельно болит.

Моя нога!

Я плюхаюсь на землю, спеша проверить, есть ли у меня рана.

Нервы так натянуты, что я не в состоянии вычленить детали, не могу отделить страх от реальной травмы. Щупая ногу, я ощущаю колкие волоски, но повреждений кожи не нахожу. Низ левой брючины оборван и вымок, но, кажется, не окровавлен.

Ботинок у меня с ноги слетел. Я провожу руками по шерстяному носку, который остался на мне. Прутики и листья колют мне пальцы. Дырок нет.

Со мной все в порядке.

Если бы я по-прежнему разувалась перед сном… Нет, об этом не думать!

Я поднимаю руки, чтобы протереть глаза – и вижу, что мои пальцы и ладонь густо покрыты волчьей слюной, похожей на слизь.

Я кидаюсь к ручью.

Столько царапин, столько крошечных порезов, в которые может попасть вирус бешенства! Я отчаянно оттираю руки в воде.

А потом каменею.

А что если растирание протолкнет вирус в порез? Такое возможно?

Ответа я не знаю. А должна была бы знать: я работаю с дикими животными, и такие вещи мне известны. Вот только я не знаю.

Я сижу в воде и трясусь. Промокла с пояса до пят, замерзла. Я сама не своя. Я не знаю, кто я. Не знаю, что делать, что думать. Я знаю только, где я: одна, сижу в ручье.

Со временем до меня доходит одна вещь: волки в этих местах не водятся. Ближайший дикий волк должен обитать в Канаде, или, может, в Северной Каролине. Вероятность того, что напавший на меня зверь – волк, минимальна.

Но кто бы это ни был, я его убила. Не ради еды, не аккуратно, ловушкой. Я, любительница животных, на работе лечила травмированных диких животных и занималась с детьми, чтобы привить им уважение – или, возможно, любовь – к природе. Я вспоминаю краснохвостого сарыча Эдди, лису Пенни. Мне не положено давать имена животным, которых планируется отпустить, но я все равно это делаю. Всегда.

В конце концов я поднимаюсь на ноги и ковыляю на берег. На онемевших ногах возвращаюсь к обрушившемуся шалашу. Полумрак сменился рассветом. Щурясь, приближаясь очень осторожно, разглядываю зверя: его голова и лапы виднеются из-под листьев. Голова у него выглядит так, словно на нее уронили валун.

Во что я превратилась: в валун, летящий вниз по склону, движимый инерцией, а не волей?

Я подбираю длинную ветку и сметаю алые листья с укрытия, а потом приподнимаю палки, завалившие труп. Меня все еще трясет, и горло болит.

Зверь оказался меньше, чем я думала, – размером примерно с колли. Лапы у него тонкие, пушистый хвост испачкан экскрементами.

Не волк. Койот. Чем дольше я на него смотрю, тем меньше он кажется.

Мне очень жаль.

Мне жаль, что ты заболел.

Мне жаль, что я тебя убила.

Я извлекаю из обломков свой рюкзак и ботинок. Мысок глубоко разодран. Я тычу в него палкой, и она проходит до подошвы. Некоторые дыры проходят и сквозь подошву: ботинок пришел в негодность. Перед рюкзака тоже разодран, а очки мне приходится искать несколько минут. Оправа изогнулась, обе дужки отлетели. Только одна линза уцелела, а вторая раскололась: зуб ударил в нее, словно пуля.

Меня охватывает страх, совершенно не похожий на тот, что я пережила во время нападения. Не менее сильный, но противоположный. Медленный страх. Я не слепая, как крот, но зрение у меня весьма неважное. С четвертого класса я ни дня не провела без корригирующих линз.

– Я не вижу, – говорю я, поворачиваясь на месте. Поднимаю голову, демонстрирую мои испорченные очки и впервые с начала одиночного испытания обращаюсь прямо к камерам. – Я не вижу.

Помощь уже должна была прибыть. Медики должны были меня усадить и вручить уродливые запасные очки, которые я передала режиссеру в первый день. Я смотрю на ярко-красную царапину, которая идет по тыльной стороне моей правой руки, с бисеринками засыхающей крови.

– Мне нужна вакцина, – говорю я деревьям.

Сердце у меня колотится. В первый день и на третий после контакта.

Нам велели заранее сделать прививки от бешенства. Это было частью массы требований: полное врачебное обследование, противостолбнячная ревакцинация, справки о множестве других прививок, которые мне уже делали в школе и на работе. Бешенство было единственной прививкой, которую мне пришлось сделать по их требованию.

– У меня нет иммунитета, – кричу я.

У меня срывается голос. Прививка против бешенства необычна тем, что она создает кратковременный иммунитет и требует повторной вакцинации после контакта с вирусом. Я поднимаю руку и делаю полный поворот на месте.

– У меня царапина, видите? Я контактировала с его слюной. Мне нужны уколы.

Ответа нет. Я смотрю на размытые листья, щурюсь, ищу камеру, установленную на какой-то ветке, беспилотник, парящий в небе. Она должна тут быть, должна. Я вспоминаю камень, чучело медведя и тот первый реквизит, разбившийся у подножия скалы. Я вспоминаю куклу: ее механический плач, разрывающий душный воздух домика. Мой страх начинает трансформироваться, усиливаться. Продолжая ждать, я знаю: никто не появится.

Потому что они это запланировали.

Не знаю, как именно, но они это запланировали – и теперь очки у меня разбиты, и я не вижу.

Мне кажется, что ярость прорвет мне кожу, обдерет меня живьем изнутри.

Блин! Я не вижу!