Вы здесь

Полночная ведьма. Глава 3 (Пола Брекстон, 2014)

Глава 3


Я удерживаюсь от необоримого желания броситься в объятия отца. Я, разумеется, знаю, что передо мною находится только бесплотный дух, в то время как тело отца покоится в сверкающем гробу за его спиной, как и останки других наших предков, и что, несмотря на искренность его жеста, он не может меня обнять. Я не испытываю ни тревоги, ни страха при виде стоящего передо мною призрака, в отличие от большинства других людей, окажись они на моем месте. Я полностью осознаю как опасности, так и преимущества обращения к душам мертвых для помощи в ведовстве и предсказании будущего. Для меня всегда было большим утешением знать: я могу поговорить с теми, кого люблю, конечно, если они сами этого захотят. И все же мне нужно время для того, чтобы перестать скучать по физическим объятиям папы и привыкнуть к тому, что теперь он бесплотен. Сейчас, стоя рядом с ним, я вспоминаю первый раз, когда мне довелось самостоятельно вызвать дух. Это был захватывающий момент. В тот первый раз я не только услышала, но и увидела кого-то из Царства Ночи. Увидела, как он обретает призрачные очертания, как приближается ко мне. Я говорила с ним, слышала его. И все это время осознавала: дух находится здесь, передо мной, потому что я некромантка и он ответил на мой зов.

С первого раза вызвать дух умершего не удается никому.

Льюису и мне было велено совершенствоваться в данном умении: говорить с умершими, но не просить их при этом являться перед нами. Как и всегда, моему будущему жениху было скучно упражняться, раз за разом повторяя одни и те же действия, и ему не терпелось поскорее перейти к тому, для чего, собственно, и служит искусство некромантии.

– Послушай, Лили, сколько еще мы должны повторять одно и то же? Я могу вызвать духов в два счета. И твой отец это знает. Знают это и лорд Граймс, и Друсилла. Мы просто зря тратим время, раз за разом повторяя то же самое. – Говоря это, он беспокойно мерил шагами пространство прихожей.

Еще одна моя наставница, обучившая меня магическим навыкам, которыми я владею, это старейшая ведьма нашего колдовского клана Друсилла Ларкспер. Я чувствую исходящую от нее магическую силу, просто стоя с ней рядом. Меня удивляет, что этой силы не ощущают сталкивающиеся с ней неволшебники. Им невдомек, отчего ее глаза так блестят, а кожа так сияет, несмотря на то что ей уже по меньшей мере девяносто лет. Правда, во всем остальном она выглядит как пожилая женщина, пусть и довольно высокая, и хотя она и ходит с палкой, но никогда не опирается на нее. Она очень худа, и на ее лице видны следы забот, которые омрачали ее жизнь. Однако в ней чувствуется такая душевная сила! Она была прекрасной наставницей, но не терпела в своих учениках ни лени, ни ложной скромности, так что каждому из нас приходилось быть очень внимательным и осторожным, чтобы не вызвать ее неудовольствия. Она нередко проводила уроки в полной темноте, что уже само по себе было для нас настоящим испытанием.

Тогда я посмотрела на Льюиса с улыбкой.

– Друсилла говорит, что занятия никогда не бывают пустой тратой времени, потому что надо стремиться к совершенству.

– По-моему, в этом деле невозможно добиться совершенства. Всех этих духов никак нельзя назвать дисциплинированными существами, которые делают все, что ты им велишь…

– Но мы и не должны ничего им приказывать, когда вызываем их.

В это мгновение мы оба вздрогнули, поскольку одна из дверей в подземелье внезапно отворилась. Повернувшись к ней, мы увидели отца, он стоял в дверном проеме, и на лице его было написано едва сдерживаемое раздражение.

– Я рад, что после всех уроков ты усвоила хотя бы это, Лилит, – сказал он.

Несколько уязвленная его словами, я ответила:

– Я делаю все, что в моих силах, папа.

– Надеюсь, это и впрямь так. Что ж, посмотрим, чему вы двое научились, раз вы такие знатоки. – Он бросил последнее слово, подчеркнуто обращаясь к Льюису. – Ну, кто из вас может ответить мне, в чем состоит разница между тем, чтобы «вызвать дух» и «приказать духу явиться»?

Надо отдать ему должное, Льюис ответил на этот вопрос без малейшего намека на обиду.

– Вызывая дух, ты просишь его явиться, приглашаешь прийти в Царство Дня и встретиться с живыми. У духа же, которому ты приказал явиться, нет никакого выбора. Если некромант достаточно искусен, такой дух должен по меньшей мере поговорить с ним. В идеале он обязан также показаться некроманту, хочет он того или нет.

– А если некромант недостаточно искусен? Что может произойти в этом случае?

– Это зависит от того, – ответил Льюис, не обращая внимания на то, что отец явно пытался поймать его на недостаточной осведомленности, – что собой представляет дух, которому ты приказываешь явиться. Если это Кроткий Дух, который просто… не хочет являться, может получиться так, что он всего-навсего не ответит. Если же это Темный Дух и он яростно противится власти некроманта, ну… тогда могут возникнуть неприятности.

Отец выразительно поднял брови.

– Я хочу сказать, – продолжал Льюис, – что такой дух может навязать свою волю некроманту или же другим людям, присутствующим на сеансе. Он может причинить вред. – Даже Льюис почувствовал, насколько неудовлетворителен его ответ. И замолчал.

Отец заговорил, шагая взад-вперед по залу.

– Темный Дух, получив приказ явиться от недостаточно искусного некроманта, способен нанести серьезный ущерб. Он может причинить боль или даже увечье как неумелому волшебнику, так и тем, кто находится рядом. Хуже того, он может отказаться вернуться в Царство Ночи и превратиться в назойливое привидение. Клан продолжает существовать лишь потому, что мы соблюдаем правила и держим наше существование в тайне. – Он остановился перед Льюисом и устремил на него суровый взгляд. – Как ты думаешь, сколь долго он смог бы просуществовать, если бы из-за безрассудства кого-то определенного духи начали бы сновать туда-сюда, пугая простых людей и ворча, что аристократы нарушили их покой?

Луис открыл было рот, чтобы ответить, но отец остановил его поднятием руки.

– Кроме того, – продолжил он, – ты ни слова не сказал о еще одной весьма реальной опасности, которую могут повлечь за собой неумелые действия некроманта, пытающегося приказать подобному духу явиться в Царство Дня. – Он повернулся ко мне. – Ну, Лилит, может быть, на этот счет нас просветишь ты?

– Да, папа. В самом худшем случае существо, обитавшее во Тьме, сможет воспользоваться разрывом, вызванным неумелым повелением некроманта…

– Разрывом в чем?

– В границе между Царством Ночи, где обитают усопшие, и Царством Дня, где по земле ходят живые. Во Тьме, как мы знаем, обретаются те духи, которые недостойны быть ни в одном из этих двух царств.

– И что же это за духи?

– Это демоны, души злых колдуний и колдунов и прочие существа, большинство из которых не люди.

– Вот видишь, Льюис. – Отец сел на одну из обитых гобеленовой тканью скамей, расставленных вдоль стен. Его гнев утих, и теперь он смотрел на парня строгим, но добрым взглядом. – Разве хотели бы вы с Лилит, чтобы подобные существа свободно разгуливали по Царству Дня?

– Нет, сэр, не хотели бы.

Отец кивнул.

– А если бы вы представляли себе, как трудно бывает загнать демона обратно во Тьму, вы бы, я полагаю, остановились и призадумались. Вы прирожденные волшебники, вам повезло родиться в семьях, которые понимают и всячески пестуют ваши способности и признают ваше право обучаться магии. Но члены Клана Лазаря отличаются от других магов тем, что наша главная сила – это некромантия, то есть общение с духами усопших. А общение с теми, кто ушел в Царство Ночи, – это настоящее искусство, которому надо учиться. И учиться усердно. Никогда этого не забывайте. – Он замолчал, пытливо вглядываясь в наши лица, потом вдруг хлопнул себя по коленям и уже менее серьезным тоном добавил: – А теперь, дети, доставьте удовольствие наставнику. Прочитайте клятву Клана Лазаря. Достаточно громко, чтобы показать, что вы действительно ею прониклись.

Мы с Льюисом посмотрели друг на друга, улыбаясь. Нотация подошла к концу. И мы вместе продекламировали:

Вера и Молчание:

Дабы хранить Великую Тайну,

Дабы донести ее для тех, кто придет после нас,

Дабы чтить тех, кто ушел до нас,

Дабы щадить невинных.

Отец кивнул, и клянусь, я увидела на губах чуть заметную улыбку, а глаза его едва ощутимо прищурились.

– Что ж, очень хорошо. Не будем заставлять Друсиллу ждать. Думаю, она уверена, что каждый из вас сумеет успешно приказать духу явиться и при этом избежит тех накладок, о которых вы, похоже, прекрасно осведомлены. Давайте же, быстрее, она старая дама, а стало быть, ее время более ценно, чем ваше или мое, – сказал он, махнув рукой в сторону двери в Великий Зал.


Сейчас передо мною стоит дух дорогого отца, кажущийся мне таким же осязаемым, как и любое существо из мира живых.

– Дочка, моя милая девочка, – тихо произносит он, и его голос, как это часто бывает с голосами духов усопших, кажется более тонким, чем был при жизни.

– О, папа! – Я с трудом сдерживаю слезы.

– Полно, полно, сейчас не время плакать. Мы с тобой знали, что этот день придет. И, как видишь, я все еще здесь, разве не так?

Я качаю головой и сжимаю руки в кулаки, вонзая ногти в ладони, чтобы не разрыдаться.

– Но, отец…

– Я знаю. Нам надо внести… кое-какие коррективы в план.

– И я должна занять твое место Верховной… но буду ли я пользоваться должным авторитетом как глава ведовского клана?

– Ты его приобретешь, Лилит. Со временем. Я согласен, для девушки, которой только что исполнился двадцать один год, принять на себя руководство кланом – это необычно. Необычно, однако вовсе не беспрецедентно. Подумай о тех, кто стоял там, где сейчас стоишь ты, и сомневался в себе так же, как в эту минуту сомневаешься ты.

– Но что, если я потерплю поражение?

– Этого не случится, – говорит он. – Посмотри на меня, дочка.

Я устремляю на него взгляд, мои губы решительно сжаты, но боюсь, что глаза выдают глубокую тревогу, которую я испытываю.

– Ты не потерпишь неудачу, потому что не должна. Ты меня понимаешь, не так ли, Лилит?

– Да, понимаю.

Отец медленно кивает.

– Ты моя дочь. Ты долго и упорно училась. Я знаю, ты, моя дорогая, достойна возглавить клан. И тебе известно, что ты будешь не одна. Тебя будет поддерживать клан, и прежде всего лорд Граймс и Друсилла. И разумеется, ты можешь рассчитывать на мою помощь и советы.

– Да, папа. – Я должна быть сильной, и не только ради того, чтобы оправдать чужие ожидания. Сколь многое сейчас стоит на кону! Я заставляю себя глубоко вздохнуть, чтобы успокоить нервы и не уронить своего достоинства. – Я не разочарую тебя, отец, клянусь.

– Все ли готово для церемонии?

– Да, все было сделано в соответствии с твоими указаниями. Когда минует ровно месяц с тех пор, как твое сердце остановилось, точно в полночь мы все соберемся здесь. Все члены клана уже оповещены.

– Хорошо, хорошо. Для меня, дитя мое, это будет прекрасная ночь. – Он улыбается мне, затем показывает на одну из скамей. – А теперь посиди со мной и развлеки меня рассказом о том, как прошел день. Мне интересно, как скоро граф Винчестер сообщил, что с удовольствием бы избавил мою малышку от свалившихся на нее обременительных обязанностей главы клана, сколько раз графиня Фрэмли назвала тебя своей душечкой и сколько на поминки было потрачено не самого лучшего кларета?

Чувствуя, как радость от общения с отцом поднимает мне настроение, я усаживаюсь рядом с ним, и мы начинаем болтать о событиях минувшего дня. Сказать ли ему о том неизвестном духе, который без приглашения заговаривал со мною нынче несколько раз? Но после последнего его обращения прошло уже много часов, и с тех пор он не объявлялся… Возможно, у меня просто расшалились нервы. Возможно, из-за горя, жары и терзавшей тревоги за семью мне все это почудилось. Мы с отцом успеваем поговорить всего лишь десять коротких минут, когда до нас доносится звон серебряного колокольчика, глухо отдаваясь от низкого потолка и толстых стен похожего на пещеру зала.

Я вскакиваю на ноги.

– Это Уизерс! Что-то стряслось.

– Ты должна идти, Лилит.

– Так скоро, папа? Мне хотелось побыть с тобой подольше.

– У нас еще будет для этого время. Ты нужна семье. Иди, – говорит он ласково, но твердо и, произнося эти слова, беззвучно отходит назад, в тень стен, пока сумрак не поглощает его целиком.

Поспешно вернувшись в дом вместе с Вайолет и Яго, я встречаю в вестибюле верного дворецкого.

– Простите, что побеспокоил вас, леди Лилит, но мне только что доставили вот это. – Он протягивает записку.

Взяв ее из его рук, я тут же узнаю необычный почерк мистера Чжоу Ли.

«Ф. М. стать худо. Лучше прийти забрать его».

У меня екает сердце. Почему это должно было произойти именно сегодня? Но если подумать, почему бы и нет? Ведь я не единственная, кто унаследовал от отца особый дар. И не единственная, кто горюет о его кончине.

– Уизерс, нам понадобится кеб.

– Я уже вызвал миледи. Он ждет на улице.

– Тогда нам надо спешить.

– Я взял на себя смелость попросить миссис Джессап постелить его светлости на кушетке в библиотеке. Может статься, что нам не удастся… помочь ему подняться по лестнице в спальню.

Я испытываю шок, услышав, как моего брата называют «его светлостью». Что ж, придется привыкнуть и к этому. Нравится мне это или нет, но наша жизнь изменилась навсегда, и Фредди, как бы мало он ни годился для этой роли, теперь носит титул герцога Рэднора.

* * *

По мнению Николаса Стрикленда, ему работается лучше всего в часы, когда за окнами темно и меньше людей может прерывать ход его мыслей. В Уайтхолле в силу его предназначения вечно царит суета, поскольку здесь великое множество государственных служащих делает все, что в их силах, чтобы управлять политиками, которые доверены их заботам. Именно для того, чтобы избежать этой неразберихи, Стрикленд и постарался заполучить для себя несколько служебных кабинетов и жилых комнат в Арке Адмиралтейства, соединяющей юго-западный угол Трафальгарской площади и улицу Пэлл-Мэлл. Борьба между чиновниками за то, чтобы занять столь престижное рабочее место, была воистину яростной, но Стрикленд был абсолютно уверен в том, что получит то, чего хочет. Его личные апартаменты находятся на верхнем этаже, их окна выходят прямо на Пэлл-Мэлл, и из них открывается вид на Букингемский дворец. Окна же выбранных им для себя служебных помещений, располагающихся на этаж ниже, находятся на фасадной части здания, что позволяет ему смотреть на крыши зданий на Даунинг-стрит и башни и шпили Вестминстерского дворца, где заседает парламент. Никогда еще, по убеждению Стрикленда, никакое здание не было расположено столь идеальным образом для того, чтобы продемонстрировать, где в Британии находится центр власти, ибо именно здесь сходятся монархия и государство. К западу отсюда размещается королевская семья, уважаемая и привилегированная. На востоке работают парламент и правительство, напористые, опасные и умные люди. Власть и тех и других зиждется на труде обычных работяг. И те и другие обязаны своим выгодным положением любви все тех же рабочих масс, вьючных животных королевства. И тех и других обслуживает – или же, если у вас другая точка зрения, – и теми и другими руководит хитроумный ум тех, кто является мостом между этими двумя мирами. Здесь, в точке, где право монарха сталкивается с мандатом, полученным от общества, стоят невидимые чиновники, способные манипулировать и теми и другими в своих собственных целях. Одним из таких чиновников и является Стрикленд. Разумеется, мелкие желания этих следующих заветам Макиавелли фигур не имеют никакого значения ни для кого, кроме них самих. Стремительный взлет чиновника по служебной лестнице, попытка заработать симпатии власть предержащих и возможность зарабатывать деньги на фондовом рынке или общаться с аристократами в их загородных поместьях никак не влияют на жизнь пахаря, идущего за плугом, или школьника, повторяющего у доски таблицу умножения. Национальная безопасность при этом не страдает, существующему порядку также ничто не угрожает. Обычно. Но Стрикленд – отнюдь не обычный человек, и его планы тоже совсем не обычны.

Он обставил как служебные помещения, так и личные апартаменты в деловом «спартанском» стиле. Размеры находящегося здесь широкого письменного стола красного дерева, привезенного из Сингапура и весящего почти столько же, как те четверо дюжих грузчиков, которые доставили его на место, так и царящий на нем порядок отражают особенности работы ума Стрикленда. Своими размерами этот стол идеально соответствует помещению, в котором стоит, и тем не менее от него исходит ощущение основательности и силы. На его столешнице, обитой зеленой тисненой кожей и обрамленной полосками золотой фольги, аккуратно расставленные, располагаются безупречно чистое пресс-папье, массивная хрустальная чернильница, три перьевых ручки и два аккуратно заточенных карандаша. Резинки для стирания здесь нет, ибо Стрикленду она не нужна. По его мнению, сделать что-либо правильно – значит выполнить все идеально, следовательно, нужды в каких-либо исправлениях не появится никогда. Слева от пресс-папье, перпендикулярно к краю стола, стоит простой черный телефон, трубку которого можно легко взять в руку, сидя в резном деревянном кресле, на которое не дозволяется садиться никому, кроме Стрикленда.

Стол располагается прямо напротив двери, чтобы хозяин кабинета мог лицом к лицу встретить любого, кто в него войдет. Находящееся позади стола окно и открывающийся из него великолепный вид можно увидеть, только если встать. Этим вечером постоянный личный секретарь министра иностранных дел пребывает в задумчивости. Удостоверившись в том, что шестой герцог Рэднор в самом деле мертв, он должен решить, как и когда ему надо будет устроить встречу с его преемницей. Пока не ясно, затруднит ли осуществление планов Стрикленда то, что место герцога во главе Клана Лазаря займет женщина. Стражи как раз собирались сделать ход, когда покойный герцог заболел. Но после этого любые планы были отложены. Кончина Верховного Мага изменила расклад сил, в этом нет никаких сомнений.

Размышления Стрикленда прерываются появлением письмоводителя, Илайеса Фордингбриджа. Ростом клерк не выше пяти футов четырех дюймов, но он все равно нарочно сутулится, словно боится, как бы его начальник не подумал, что он задирает нос. Он переступает порог кабинета, как всегда, бочком, будто желая занять как можно меньше пространства, хотя его место в этом мире ничтожно и так.

– Прошу простить меня за беспокойство, мистер Стрикленд, сэр, – говорит Фордингбридж, уставив глаза в пол, чтобы ни в коем случае не посмотреть начальнику прямо в глаза, – но я подумал, что вы захотите это увидеть. – И он протягивает Стрикленду вечернюю газету, аккуратно сложенную таким образом, чтобы была видна заметка в левом нижнем углу первой полосы.

Стрикленд берет у него газету и читает заголовок:

СЕГОДНЯ СОСТОЯЛИСЬ ПОХОРОНЫ
ШЕСТОГО ГЕРЦОГА РЭДНОРА

Стрикленд поджимает губы. На первый взгляд заметка не имеет особого значения. Всего лишь несколько строк, занимающих совсем небольшое место в издании одной из лондонских газет. Но он-то хорошо знает, что в действительности означает смерть герцога. Известно ему также, что это знает и Фордингбридж. И он хмурит брови и бросает газету на стол, ибо его беспокоит, достаточно ли осторожно вел себя подчиненный, чтобы скрыть то, что ему известно, от внимания других. Пожалуй, сложив газету так, чтобы выставить сообщение о смерти герцога напоказ и торопливо пройдя по коридорам с написанным на лице рвением, граничащим с перевозбуждением, письмоводитель явно не выказал понимания того, насколько осмотрительность важна для успеха начальства. Стрикленд вздыхает. Ему ясно: благоразумием жалкий секретарь совершенно не обладает и его надо снова и снова муштровать.

– Где вы приобрели газету, Фордингбридж? – как всегда, тихо спрашивает он.

– В киоске перед главным входом, мистер Стрикленд.

– В киоске перед главным входом. Понятно. А сколько людей, по-вашему, наблюдало, как вы ее покупали?

– Улица была полна народу, сэр, но я не думаю, что моими действиями могли заинтересоваться. Сэр. – Письмоводитель сжимает руки перед собой, и вид у него становится все более и более смущенным.

– Вы не думаете, Фордингбридж, боюсь, в этом по большей части и заключается проблема. Полагаю, вы совсем не подумали, сколько людей могли взять на заметку ваше внимание к этому сообщению в газете, а также могли отметить про себя ту спешку, с которой вы стремились донести эту новость до моего сведения, демонстрируя тем самым, что она… представляет для меня немалый интерес. Вы хоть понимаете, куда это может нас завести, Фордингбридж?

Выражение ужаса на лице Фордингбриджа свидетельствует о том, что он отлично знает, куда это может их завести, и ему явно не хочется там оказаться.

– О, мистер Стрикленд, сэр, клянусь вам, я был осторожен, правда, – хнычет он, сжимая и разжимая руки и склоняя свое хилое тело еще больше, так что почти что кланяется начальнику.

– Однако вы были недостаточно осторожны, – говорит Стрикленд. – Вы же со мной согласны, не так ли Фордингбридж? Или же вы собираетесь стоять здесь и усугублять свое положение, ставя под сомнение мои слова?

– О! Нет, сэр, пожалуйста…

На лице Стрикленда видна скука, он насылает на клерка Заклятие Мучений. Он находит до крайности возмутительным тот факт, что ему приходится так часто напоминать прислужнику, что его ждет, если он будет пренебрегать своим долгом.

Он наблюдает за тем, как Фордингбридж сносит наложенную на него кару, и решает, что это жалкое создание хотя бы учится принимать болезненные наказания как должное. Он не вскрикивает, когда кожа на его руках начинает пузыриться, а просто таращится на нее, почти загипнотизированный зрелищем собственных мучений. Только когда невыносимая боль, вызванная копанием в плоти призрачных червей, достигает максимума, он испускает высокий жалобный крик. Стрикленд решает, что подчиненный усвоил преподанный урок, и мысленно отменяет заклятие. Фордингбридж переводит дух и мало-помалу приходит в себя. Потом сглатывает.

– Итак? – спрашивает Стрикленд. – Разве тебе нечего мне сказать?

– Спасибо, хозяин! – лопочет клерк. – Спасибо.

Постоянный личный секретарь министра иностранных дел удовлетворенно кивает и взмахом руки отсылает письмоводителя прочь.