Вы здесь

Под знаком розы и креста. 11 (Владимир Кузьмин, 2012)

11

За обедом маменька стала интересоваться моими делами в гимназии.

– Мне вот придется на празднике с номером выступать, – пожаловалась я.

– Неужто петь станешь?

– Нет. Хорошо, хоть не петь.

– Да отчего же ты к этому так относишься? Тебе позаниматься, может, и станет получаться.

– Мне, конечно, приятно, что ты так считаешь, но мне как-то не хочется. Лучше уж фокусы показывать. Тем более что вышло так, что я сама на это напросилась. Я вот подумала, что просто фокусы показать будет не так интересно. Вот если бы номер придумать…

– Напрашиваешься на мою помощь?

– Напрашиваюсь.

– С удовольствием помогу. Можно прямо сейчас начать.

Но тут раздался телефонный звонок.

– Я возьму трубку, – сказала я, вскакивая с места, – это, наверное, адвокат Михаила.

Я угадала, звонок был действительно от адвоката Михаила. Он извинился, что не позвонил раньше, и предложил поведать ставшее ему известным при встрече.

– Вы уж простите за мою негалантность, но я человек подневольный и не могу контору покинуть. Так что если вам не терпится, приезжайте ко мне.

Я подумала, что мне в самом деле не терпится, а встретившись с адвокатом в его конторе, я сумею составить и о нем самом более верное мнение. Пусть не место красит человека, но и оно способно о нем немало поведать. И согласилась. А маменька разрешила мне взять нашу коляску.


– Ну что, сударыня, как прикажете ехать: короткой дорогой или быстрой? – спросил меня наш кучер Иван Фролович.

Вопрос был не пустым, в разгар дня ехать через центр Москвы дело трудное и долгое. Конки, трамваи и экипажи снуют туда-сюда. Автомобили, не столь часто, как в том же Лондоне встречающиеся, порой лошадей пугают. Да еще пешеходы норовят перебежать через улицу прямо перед лошадиной мордой. Лучше уж ехать кружным путем, по тем улицам, где движение не слишком тесное.

– Пожалуй, что быстрой, – ответила я, – хотя спешки и нету.

– Оно и к лучшему, тише едешь – быстрее доберешься. Н-но, залетная!

Лошадь, прислушивавшаяся к нашему разговору, выразила некоторое недоумение – то говорили, что тихо ехать нужно, то вдруг погонять принялись, пойди пойми этих людей. И тронулась так, как сочла нужным: не понеслась галопом, а затрусила бодрой рысью.

Как бы то ни было, совсем уж свободных улиц нам не попадалось, но через неполные полчаса, не особо поспешая, мы добрались до нужного нам места. Контора, в которой служил Осип Иванович Широков, располагалась в тихом переулке, но в двух шагах от многолюдной улицы. Дом был крепкий и солидный, швейцар подле дверей выглядел еще более крепким и солидным. Но все без вычурности и внешнего блеска: серьезно, солидно, крепко. Дедушке, который полагал, что адвокатов нужно выбирать не в бедных, но и не в шикарных, а именно в таких крепких и солидных конторах, тут бы все понравилось. У Осипа Ивановича был отдельный кабинет, не особо просторный, но и не тесный. Помимо стола и двух стульев перед ним тут умещались и два кресла для более доверительных и неофициальных бесед с клиентами, стоящие в углу. Вот в одно из этих кресел хозяин кабинета меня и усадил, после того как помог снять пальто.

– Итак, Дарья Владимировна, вы желаете узнать, как обстоят дела с Михаилом?

– Желаю.

Пока усаживались, я рассмотрела адвоката, оказавшегося приятным молодым человеком лет около тридцати, русоволосого и высокого. Лицо Осипа Ивановича украшали – именно что украшали, а не просто на лице присутствовали – аккуратные бородка и усы. А еще больше выгодному впечатлению от лица, и так в целом приятного и правильного, способствовал живой взгляд темно-серых глаз.

– Честно говоря, для меня это известие оказалось громом среди ясного неба. Плюс ко всему начальство мое не пришло в восторг от моей идеи защищать Мишу, но и не стало препятствовать, когда я объяснил, чем ему обязан.

– А чем, если не секрет?

– Да нет тут никакого секрета, – чуть смущенно ответил адвокат, – пусть и не слишком я о том случае вспоминать люблю. Мы как-то в начале лета уже за полночь расходились с поэтической вечеринки. Так совпало, что я провожал одну из девушек, а Михаилу было по пути с нами. Но дойдя до определенного места, он стал прощаться. То ли действительно пути наши расходились, то ли он почувствовал себя третьим лишним и проявил деликатность. Короче говоря, мы распрощались с ним и едва свернули в переулок, как случился заурядный гоп-стоп. Э-э-э…

– Не стоит пояснять, я знаю, что это ограбление.

– Так оно и есть. Из подворотни вышли двое, третий замаячил чуть в стороне. Нож к боку, и предложение выбирать между кошельком и жизнью.

– Знакомая картина, – зря и не к месту сказала я.

– Что?

– Слышала и читала про это много раз.

– Да? Впрочем, неважно. Я человек достаточно крепкий и всегда полагал, что умею за себя постоять. Но в этом случае без тени сомнений счел бы правильным отдать все и даже раздеться до исподнего, потому как жизнь и здоровье много дороже вещей, денег и даже возможного стыда появления дома в таком виде. Но я был не один. И как поступать? Дозволить ограбить и унизить нас обоих? И таким образом пасть в глазах девушки, к которой ты не равнодушен?

Осип Иванович говорил о происшествии с легкой иронией и вопросы задавал, не требуя на них ответов. Да и не могла бы я на них ответить.

– Или кинуться в драку и подвергнуть ее и себя смертельному риску? Я заговорил, стал тянуть время в расчете на чудо. На появление городового, дворника или на худой конец просто прохожего. Стал убеждать напавших на нас отпустить нас и приводил столь странные даже для меня самого аргументы, что после и вспомнить их не сумел. Но чуда дождаться это позволило. Неподалеку раздался свисток! Грабителей это не особо напугало, но тут еще из темноты и человек вышел. Третий из грабителей, тот, что стоял в стороне, заслонил ему дорогу и тут же упал. Да так, что и подняться не смог, даже когда полиция появилась. Ну и я нанес удар одному из нападавших, пока второй от нас отвернулся, разбираясь, что там происходит. Тут подоспел тот случайный прохожий и одним уверенным ударом уложил на мостовую последнего из грабителей. К моему огромному удивлению, прохожим оказался Михаил, которого я до того момента полагал… ну слишком невысоким и хрупким. А тут оказалось, что он умелый боксер.

– А свистел кто?

– Да он и свистел, хотя свистка у него и не было, – заулыбался Осип Иванович. – Как бы вам объяснить? В литературных обществах или просто в компаниях, коих сейчас пруд пруди и к которым мы с Михаилом питаем определенный интерес, считается, что каждый должен обладать умением делать нечто экстравагантное. Или как в тех компаниях принято говорить, иметь свой особый номер. Есть такой поэт, что кентавра любит изображать…

– Или стакан с чаем на голове носить, – подсказала я.

– Верно, это Андрея номер. А Михаил выучился свистеть губами так, что от полицейского или дворничьего свистка не отличишь. Я вот пробовал, но у меня только пр-пр-пр выходит.

Осип Иванович выглянул в коридор и, сочтя, что его никто не услышит, протпрукал губами.

– Опять не получилось. Но у Михаила ловко выходит!

– Получается, что он спас вас от ограбления?

– Получается. Но главное, что спас мои старания той девушке понравиться. Это для меня втройне важнее. Надеюсь, что его освободят до нашей свадьбы. Я ведь тогда под нахлынувшими чувствами сделал предложение, а затем уже вполне расчетливо понял, что именно этого и хотел. Вот попросил руку у ее родителей и получил согласие и благословление.

– Поздравляю.

– Спасибо. Вот такая тогда картина вышла. Хорошо, что она и здесь в конторе впечатление произвела. Я само собой помогал бы Михаилу и без разрешения начальства, но не смог бы быть его официальным защитником. Удовлетворены моим разъяснением?

– Вполне!

– Тогда давайте вернемся к нашему подзащитному. Посетителей вроде не намечается, но вдруг кто появится и помешает нам. Что вас интересует в первую очередь?

– Обвинение, которое выдвинули Михаилу.

– Удивительная история, но мне пришлось немало побегать, чтобы добиться выдвижения обвинения. В полиции сказали, что дело об убийстве тетушки Михаила им было приказано передать в жандармский корпус. В жандармском управлении мне сказали, что пока не решено, будут ли они оба дела объединять в одно и под чью юрисдикцию оно попадет. Но мы, с вашей, кстати, подачи, решили, что лучше уж сразу быть обвиненным и арестованным, чем долгое время сидеть и ждать, когда дамоклов меч[30] опустится на твою голову. И ваш расчет на то, что в таком случае отношение к Михаилу будет чуть более дружелюбным, если такие слова вообще подходят к отношениям с полицией или жандармами, тоже оправдался. Я многих своей просьбой побыстрее арестовать моего клиента насмешил, еще больших удивил, но кажется, нас поняли правильно. Короче говоря, ему пока предъявлено обвинение в убийстве его приятеля Пискарева и он находится под арестом в специальной жандармской тюрьме. И это к лучшему, потому как там он пребывает в одиночной камере, и ему не приходится общаться с уголовниками. Но это же и настораживает.

– Что именно?

– Такое повышенное к нему внимание.

Я кивнула, показывая, что поняла – действительно, этакое «уважение» со стороны охранного отделения не могло быть простым проявлением сочувствия, видимо дело Пискарева там считалось весьма важным.

– О времени смертей что-нибудь знаете? – спросила я.

Адвокат глянул на меня непонимающе:

– Простите, как посмотрю на вас, так меня всякие такие правильные вопросы в тупик ставят от того, что никак не жду их из ваших уст. Время смерти? Ну, о времени смерти Пискарева нам и так было известно достаточно точно: от пяти часов утра с четвертью до половины седьмого. Михаила видел дворник, он и сказал, во сколько тот ушел. А вскоре был обнаружен труп. Пришла уборщица, чтобы мыть лестницы, и увидела через приоткрытую дверь тело. Явилась полиция в лице городового, следом, и очень скоро, объявились следователи из жандармского управления. А еще через полчаса и самого Михаила привезла туда полиция. Поскольку врач указал в своем заключении, что время смерти наступило от пяти до семи часов утра, то нам это ничего не добавило. А отчего вас этот вопрос так интересует?

– Была надежда, – пояснила я, – что соседи слышали крик или шум и на этом основании более точно определено время смерти.

– То есть вы надеялись, что убийство произошло в то время, когда Михаил уже общался с полицией у себя дома?

– Совершенно верно. Кстати, никто не видел его приходящим в дом Пискарева?

– Неизвестно. Мне сказали, что нет, но верно ли такое заявление, не знаю. Могут и скрывать некоторые факты. Возможно, когда на допросах на Михаила станут давить, то выложат больше, чем сказали мне. Но я с ним встречусь лишь завтра.

– А что с его тетушкой?

– Там как раз были слышны крики ссоры, которые привлекли внимание соседей. Но они сразу не кинулись узнавать, в чем дело, и если бы не бессонница одной старой дамы… В общем дама эта не сумела заснуть, услышав крики и скандал, в голове у нее, по ее же словам, начали создаваться картины страшных преступлений, и какое-то время спустя она решилась выйти на лестничную площадку и постучать. Но ей не ответили. Дама – вот ведь настырство какое! – сходила за дворником, и тот сумел отворить дверь квартиры. Так труп и обнаружили. Время смерти, по показаниям той дамы, которая, впрочем, на часы не глядела, и то, что названо доктором, совпадают. От трех часов утра до пяти.

– То есть все это укладывается в ту версию, что была высказана Михаилу?

– Совершенно справедливо. Что он поссорился с тетушкой и, убив ее, имел время добраться до своего приятеля и убить его.

– Только как он мог незаметно выйти из дома тети и войти в дом Пискарева?

– Первое вполне возможно, мог выйти незаметно через черный ход и через калитку из двора или через забор перелезть. А второе является единственным слабым местом в этой фантастической на первый взгляд версии. Попасть, по сути ночью, в чужой дом непросто.

– Вы опрашивали свидетелей?

– Да. Беседовал с той дамой и с двумя дворниками. Уборщицу лестниц я не застал. Иных же свидетелей пока нет. Но, к сожалению, ничего сверх сказанного вам не узнал.

– Тогда, быть может, вам известно об орудиях убийства?

– Ничего, кроме того, что это в обоих случаях были ножи. Ну, или другие колющие или режущие орудия. Обе смерти наступили от ножевых ран и последующей кровопотери. Что это за орудия, были они оставлены на месте преступления, имеются ли на них отпечатки пальцев и чьи, если имеются – все это замалчивается под предлогом тайны следствия. Михаил, правда, говорил…

– Я знаю. Мне он тоже говорил про масонский кинжал. И я уверена, что именно им и убита его тетя.

– Не понял вашей уверенности.

– Это единственное, что может объяснить участие в деле жандармского корпуса. То есть не сам кинжал, а то, что Пискарев имел отношение к масонам или иному нелегальному тайному обществу. И то, что оба убийства пытаются объединить в одно преступление.

– А вы полагаете, что они не связаны?

– Полагаю. Иначе выйдет, что Михаил говорит неправду. Но тогда ему незачем было просить меня о помощи.

– Я и сам уверен, что нам с вами он рассказал только правду. И если на меня, будь все же иначе, он мог бы полагаться как на адвоката, то от вас ему может быть нужен лишь настоящий преступник. Или преступники. Но тем не менее я до конца не вижу логики в вашем утверждении, что преступления не связаны. Существует ведь и такой вариант, что преступник пожелал подставить Михаила и сделал все так, чтобы обвинение пало на него.

– Караулил всю ночь, пока тот уйдет от Пискарева, убил того и сумел обогнать его и убить тетю?

– Не передергивайте, сударыня! – строго заметил адвокат. – Убийства происходили в обратном порядке.

– Тогда еще хуже получается! – заявила я уверенно. – Преступник должен был знать, что Михаил находится у Пискарева и что он уйдет от него в определенное время, о чем он и сам не знал. Он же мог, к примеру, остаться ночевать. Если задачу выследить некая таинственная организация могла решить, то вычислить поступки Михаила было весьма трудно.

– Положим, что они следили. Положим, что после убийства тети они решили просто явиться к Пискареву, оглушить Михаила, инсценировав его драку с приятелем, а его друга убить! Но Михаил вовремя ушел, и получилось даже лучше для них.

– Вы так сильно верите во всемогущество масонов?

– Кхм… то, что я о них слышал, позволяет говорить не о всемогуществе, конечно, но о могуществе.

– Хорошо. Просчитайте все еще раз. И если сойдется, то мы с вами на самом деле имеем дело с могущественной и очень умелой организацией.

– Договорились, просчитаю.

Я собралась уходить, Осип Иванович помог мне одеться и, уже открывая дверь, не удержался от вопроса:

– Михаил мне рассказал о ваших подвигах в Томске. Это правда?

– Что?

– Что вы сумели раскрыть два очень серьезных и, можно сказать, таинственных преступления? Или газеты сильно преувеличивали ваши заслуги?

– Честно сказать, нам, то есть мне и моему приятелю, очень и очень повезло. События сами нам помогали двигаться в нужном направлении, нужно было их лишь правильно оценить, сообразить, что они означают. Ну и поискать подтверждения своим выводам.

– То, что вы соображаете прекрасно, я уже убедился. Но позвольте спросить еще об одном? – Осип Иванович чуть закусил губы, пряча улыбку.

– Спрашивайте.

– Михаил говорил, что вы в ходе судебного разбирательства сломали адвокату палец?

– Дался всем этот палец! – недовольно фыркнула я. – Да и не ломала я адвокату никакого пальца, только вывихнула. В ходе следственного эксперимента, на который он сам и напросился!

– Только одно и успокаивает, – засмеялся Осип Иванович, – мы с вами в этом деле вряд ли окажемся по разные стороны. Пойдемте, я вас провожу к выходу.

Но проводить меня адвокату удалось лишь до приемной.

– Осип Иванович, к вам посетитель, – доложил секретарь. – Минут десять как дожидается.