Вы здесь

Паэлья от Синей Бороды. II (Н. Д. Калинина, 2008)

II

Я благополучно проспала время завтрака и пробудилась уже тогда, когда стоило заботиться о полновесном обеде, а не о чашке чая и бутербродах, составляющих мой привычный утренний рацион.

Антонио в комнате не было, что не удивило: он писал мне, что по старомодной привычке встает ни свет ни заря.

Джинсы и футболка с длинными рукавами так и валялись с вечера в кресле. Одевшись, я прошлась по спальне, разминаясь от сна и стараясь не глядеть на разобранную постель, которая звала обратно и сулила самые медовые сны, которые бы компенсировали плохую ночь. Спала я беспокойно. Даже не спала, а находилась в какой-то странной, тягучей, как разогретая карамель, и быстро тающей дреме. Моему сну мешали звуки, которые издавал этот дом, словно страдающий бессонницей старик. Хотя мне казалось, что никого, кроме нас с Антонио, здесь быть не должно: укладываясь спать, я увидела в окно торопливо направляющуюся в сторону поселка домработницу Розу. Но дом, казавшийся днем тихим, ночью будто ожил и наполнился звуками. Какие-то стоны или вздохи, от которых я проснулась в первый раз и вначале подумала, что во сне стонет мой муж. Но нет, Антонио спал спокойно и бесшумно. Второй раз меня разбудил громкий стук упавшего тяжелого предмета, и, испугавшись, я еще долго лежала без сна. А под утро мне показалось, будто с тихим шумом приоткрылась дверь в нашу спальню и раздались тихие, крадущиеся шаги по направлению к кровати. Я не решилась открыть глаза, так и лежала, крепко зажмурившись, пока шаги не прошелестели обратно к двери. Недостатка в воображении у меня нет, а ночью, щедро подпитываемое темнотой и звуками, оно сорвало бы овации, если бы мне вздумалось обратить его в творчество. Представляя себе бог знает что, я пугливо жалась к спящему мужу, который впервые за непродолжительный период нашего знакомства стал мне по-настоящему родным и близким лишь потому, что вот так, обнимая его, я могла разделить с ним свои страхи. Между нами в эту ночь ничего не было: Антонио благородно решил дать мне отдохнуть с дороги и выспаться. Знал бы он, что за эту ночь я устала так, как не уставала за полный рабочий день.

Я приняла душ, переоделась в чистые джинсы и футболку и после этого спустилась в столовую, откуда доносилось позвякивание посуды.

– Ола! – жизнерадостно поздоровалась я с Розой, которая расставляла в навесном кухонном шкафчике тарелки. Женщина, не оборачиваясь ко мне, равнодушно бросила:

– Буэнос диас, сеньора.

Доброго дня. Слово «сеньора» она выдавила нехотя, будто я, по ее мнению, совершенно не заслуживала этого обращения.

Мне хотелось спросить у нее про Антонио, а также попросить завтрак, поскольку мой желудок проснулся и требовательно заурчал, но я не знала, как обратиться к ней. Мой словарный запас был слишком мал, однако заявить о голоде по-испански я могла. И также могла спросить о своем муже, но Роза, одним своим хмурым видом, говорившим о явном нежелании общаться, подводила черту под короткими фразами, изученными мной. Но все же я отважилась и сказала на испанском:

– Роза, ты красивая!

И улыбнулась ей как можно любезней, дабы заретушировать ложь льстивого комплимента. Роза отреагировала на комплимент снисходительной улыбкой и, наконец-то повернувшись ко мне, выжидающе уставилась на меня черными выпуклыми глазами. От ее взгляда мне снова стало не по себе, я еле удержалась от того, чтобы не опустить взгляд. Набравшись смелости, задала короткий вопрос на еще непривычном мне языке – где мой муж? И получила развернутый, довольно эмоциональный ответ, из которого, ясное дело, не поняла ни слова. Ну и как общаться? Я чуть не застонала от отчаяния, и на моем лице, видимо, отразилось такое страдание, что Роза, сжалившись, развела руками и выдала лаконичное:

– Но!

То ли не знает, где Антонио, то ли мой муж куда-то ушел, и это «но» означает, что его нет дома. Ладно, разберемся… Я вздохнула и сказала, что голодна.

– Кафе? – с ударением на последнем слоге спросила Роза. «Кафе»… Хочется ли мне кофе? Нет, я бы предпочла чай и большой бутерброд. Но домработница уже проворно плеснула в небольшую чашку темного, как деготь, кофе и щедро долила молока. Поставив чашку на небольшой подносик, она положила рядом два пакетика с сахаром и ложечку. Все. Забирай, сеньора, свой завтрак и проваливай. Она ничего мне не сказала, но я это поняла по выражению ее лица. И почему она меня так невзлюбила?

– Спасибо, Роза, – в отместку поблагодарила я ее по-русски и с подносиком в руках поплелась к себе наверх.

Кофе закончился слишком быстро, и в желудке вместо сытости образовалась еще большая пустота. Я посмотрела на свои наручные часы и вздохнула: до обеда часа два. Ну и что мне делать? И где, черт возьми, мой муж? Неужели он так просто ушел, не оставив Розе никаких инструкций насчет меня и какого-нибудь сообщения мне? Сомнительно! Но возобновлять попытку разговорить угрюмую домработницу совершенно не хотелось. Поэтому я порылась в сумке, вытащила учебник испанского и, почти бегом спустившись по лестнице, выскочила во двор. В поисках мужа, да и просто из любопытства, обошла дом кругом и увидела, что реставрационные работы все еще не закончены, но, похоже, пока приостановлены. Внутренний двор был завален строительными материалами, а сам дом с задней части, начиная от полуразрушенного козырька на уровне второго этажа и до самой крыши, закрыт строительной сеткой ярко-зеленого цвета. Под козырьком, видимо, раньше располагался другой выход, но сейчас дверной проем был заложен новыми, подобранными по цвету и форме «в тон» старыми камнями. Козырек пока остался, поскольку с него было удобно вести строительные работы. Антонио я не встретила и, усевшись на оставшийся с лета разложенный шезлонг возле бассейна, открыла учебник. Чтобы этот языковой вакуум, в который я попала, едва успев приехать, не свел меня с ума, я должна как можно быстрее овладеть испанским хотя бы до более-менее нормального разговорного уровня. Однако меня хватило на прочтение лишь двух новых уроков, после чего я, окончательно запутавшись в спряжениях глаголов, закрыла книгу и вытянулась в шезлонге, подставив незагорелое лицо теплому, но уже не обжигающему октябрьскому солнцу.

Лежала я в блаженном спокойствии недолго: рядом раздался тихий шелест травы, а через мгновение кто-то вспрыгнул на шезлонг. Я вскрикнула от легкого испуга и открыла глаза. Но, увидев примостившуюся у меня в ногах кошку с неопрятной свалявшейся грязно-белой шерстью, рассмеялась:

– Кис-кис, иди сюда.

Кошка, видимо, не понимала русского и, презрительно фыркнув, спрыгнула с шезлонга на траву. Но не ушла, а села чуть поодаль и вперилась в меня изучающим взглядом разноцветных глаз – голубого и желто-карего. От того, что ее глаза были такими контрастными по цвету, от того, что смотрела она на меня так пристально, мне стало не по себе.

– Иди сюда! – попыталась расшевелить я ее, лишь бы избавиться от этого взгляда. – Кис-кис!

Кошка потянулась, томно выгибая спину и не спуская с меня глаз. «Я здесь хозяйка, а ты – кто?» – прочиталось мне в ее взгляде.

– Тоже теперь хозяйка! – попыталась пошутить я с ней. На что кошка, громко фыркнув, повернулась и, задрав кверху распушенный грязно-белый хвост, с достоинством удалилась по направлению к дому. Мой статус хозяйки она не приняла, это точно.

Оставшись в одиночестве, я задумалась о своей жизни, которая представлялась мне раскрытой книгой: прочитанные страницы, отделенные от непрочитанных линией переплета. Моя «книга» разломилась на две части: первая – «до». До нашей первой встречи с Антонио, до писем от него, до этого аэрофлотовского билета в одну сторону. И вторая – «потом», к чтению которой я приступила с волнительным ожиданием чего-то нового, необычного, чего еще никогда не было в моей жизни и, казалось, никогда и не будет. Прочитав лишь первую «страницу», сложно сказать, насколько тебе понравится сюжет и не разочарует ли финал своей недописанностью или нелогичностью. Я боялась ошибиться в своих надеждах. Но что с уверенностью могла сказать себе, лежащей в шезлонге на краю бассейна, так это то, что на данный момент моя «прочитанная» жизнь на фоне новой бассейно-шезлонговой казалась более тусклой.

Я закончила экологический факультет, после вуза отправилась работать не по профилю (честно говоря, мне как-то сложно представлялось, куда бы я могла пристроиться со своей специальностью), а в первую откликнувшуюся на мое краткое резюме, не изобилующее трудовыми подвигами, фирмочку, торгующую посудой. Работа мне не нравилась, но я прилежно выполняла обязанности и за довольно короткий срок сделала карьеру сомнительной прелести, от помощника менеджера по продажам до старшего менеджера. Можно сказать, что в отношении учебы и работы я просто плыла по течению, отдавая предпочтение некой стабильности, чем рискованным, но делающим жизнь менее монотонной поискам «себя».

Одно время по молодости мне пророчили неплохую модельную карьеру. Вроде обладала внешними данными, нужными для подобной деятельности: высокий рост, худоба до костлявости. Однако я, как девочка-подросток, которая видит в зеркале лишь гадкого утенка, не любила свою внешность. Не комплексовала, просто не любила. Хотя, парадокс, именно в подростковом гормонально-слезном периоде я себе нравилась. Что случилось потом? Не знаю. Мне просто хотелось быть другой. Иметь темные, отливающие глянцем, идеально прямые волосы, а не белобрысый «одуванчиковый пух», который не укладывался ни в одну прическу (единственным выходом было носить длинные волосы и заплетать их в косу). Мое лицо люди называли «кукольным» и хорошеньким, а мне отчаянно хотелось отделаться от этого сомнительного барбиобразного комплимента. Я и в самом деле была чем-то похожа на куклу: фарфорово-белая кожа, чуть вздернутый маленький нос (предмет маминой гордости, которая считала, что по-настоящему хорошенькая девушка должна обладать маленьким аккуратным носиком) и светло-голубые глаза. Я могла бы любить свое лицо и гордиться им, но не любила за эту всеми признаваемую кукольность. И чтобы хоть как-то бороться с ненавистным мне «имиджем», вместо ожидаемых от меня оборчатых и кружевных юбок и платьев носила джинсы, спортивного стиля свитера, толстовки, футболки и обувь на плоской подошве. Можно было порадоваться тому, что моя фигура отличалась от «барбиобразной» тем, что у меня хоть и были аккуратные узкие бедра и ноги длиной не подкачали, но отсутствовал бюст. Но это отличие от Барби доставляло не радость, а, понятное дело, огорчение.

У меня даже имя было кукольное – Даша.

Антонио говорил, что моя внешность в Испании экзотична и потому еще более привлекательна. А мне, напротив, нравилась южная красота, и я боялась, что на фоне ярких испанок острее почувствую свою не «экзотичность», а блеклость.

Возможно, причиной такого ревностного, граничащего с паранойей отношения к южной красоте послужило то, что мой бойфренд Иван, с которым мы встречались без малого пять лет, за месяц до нашей свадьбы изменил мне с одной знойной красоткой. Не знаю, как там у них сложилось дальше. По слухам, Иван недолго переживал мой уход и закрутил уже открытый роман с разлучницей.

Я грустила по поводу измены и расторгнутой свадьбы ровно десять месяцев – до января этого года. А потом поддалась Веркиным уговорам, и мы с ней отправились в брачное агентство, которое специализировалось на знакомствах с иностранцами. У моей подруги, имевшей не один неудачный опыт несложившихся отношений с нашими соотечественниками, возникло стойкое убеждение, что мужчину мечты нужно искать не на родине и в республиках-соседках, а за рубежом. Честно говоря, я не разделяла подобной одержимости подруги и отправилась с ней за компанию. Но анкету все же заполнила, положенный взнос уплатила и фотографии сделала.

Отклики пошли сразу. Не могу сказать, что все написавшие нам «женихи» были сплошь принцами. Верке, которая параллельно мониторила в поисках иноземных женихов просторы Интернета, порой попадались такие экземпляры, что с них можно было писать многотомные истории психиатрических заболеваний. Хорошо, подруга благодаря своему выстраданному опыту нескладывающихся отношений раскусывала таких «букетников болезней» еще во время переписки и нокаутировала личные встречи. Я же, в отличие от нее, наивно встретилась с первым попавшимся «женихом», который как раз гастролировал по великой и могучей России в поисках невест.

Ко мне в Москву на свидание заглянул в день отлета в свою картофельную Америку – уже поистратившийся и, я бы сказала, поистрепавшийся «принц» (о, этот чуть ли не в совершенстве владел русским, что меня и подкупило), поскольку, как выяснилось в ненавязчивом разговоре, он совершил довольно долгий и утомительный «гастрольный тур» по невестам. И из этого путешествия американец увозил в своем сердце трехфиалковый букет русских красавиц: ярославской Маши, ивановской Юли и московской Даши, то есть меня. Жених терзался сомнениями, какому «цветку» в итоге отдать предпочтение. Святая простота, он даже разложил на не совсем чистом столике в дешевом кафетерии, где мы с ним встретились, веер из фотографий русских красавиц и спрашивал у меня совета. Я мстительно ткнула пальцем в самую страшную «невесту» из глухого Тамбова – чудовищно толстую тетку с накрашенными алыми губами и выбеленными перекисью почти до прозрачности волосами, составляющими незабываемый контраст с угольно-черными мохнатыми бровями.

– Эта! – уверенно ответила я обескураженному «жениху». У того даже отвисла челюсть, а открытый рот стал идеально круглым, как буква «О».

– Но почему? – спросил меня этот то ли Билл, то ли Джон.

– Гром-баба! – с восхищением ответила я. – Посмотри, какая красавица! Куда твои глаза смотрели, когда ты эту девушку отверг? К ней и возвращайся. А таких, как мы…

Я пощелкала пальцами по почетно занимающим самый чистый уголок стола отобранным фотографиям трио «Даша-Маша-Юля».

– Таких, как мы, в твоей Америке полно! А вот таких – нет. Настоящая русская красавица! Ее и бери в жены. Она тебе и борщ сварит, и картошки с луком пожарит, и на груди своей пригреет.

– А ты? – с надеждой спросил Джон-Билл.

– А я – нет. Потому что картошка у меня подгорает, а грудь такая, что и прижать не к чему, – усмехнулась я. Не знаю, наверное, иронии моей он не понял. Потому что улетал Джон-Билл в свою Америку с растерзанным сердцем, в котором бились за место ярославская Маша, ивановская Юля, ваша покорная слуга и тамбовская тетка, против мощи которой наше трио ничего поделать не могло.

А я после первой и единственной встречи с иноземным женихом решила завязать с этой авантюрой. И в тот день, когда собиралась набрать номер агентства, чтобы заявить о том, что выхожу из игры, меня опередила звонком взволнованная «сваха» Нина. Она велела срочно приехать в агентство, а все мои хлипкие возражения и просьбы убрать анкету из базы данных решительно отмела.

– Приезжай, и немедленно! – таков был ее приказ. Я повиновалась – отчасти потому, что хотелось узнать, что такое приключилось, ради чего меня вызвали в срочном порядке.

– …Испанец. Состоятельный и важный господин. Наш VIP-клиент, – с придыханием перечисляла Нина достоинства нового жениха, который остановил выбор на моей анкете. Я же слушала ее безо всякого интереса и лишь выжидала, когда она сделает нужную мне паузу для того, чтобы вставить свое веское слово о том, что импортные женихи меня больше не интересуют и я собираюсь расторгнуть контракт.

– Огромный частный дом с садом и бассейном недалеко от Барселоны. Винный бизнес, экспорт во многие страны, – продолжала наизусть расхваливать мне жениха Нина. При этом ее глаза лихорадочно блестели, будто она оценивала редкостной величины алмаз. Я же всегда была равнодушна к золоту и камням, поэтому и бровью не вела, слушая сваху. Откуда Нина все это знала, волновало тоже мало. Я была тверда, почти тверда в своем решении завершить эту брачную авантюру сегодня же, не встречаясь с этим, как его…

– …Антонио Мартинес Баррэра, – торжественно, словно представляла на дипломатическом приеме, объявила сваха мне полное имя кандидата на руку и сердце.

– Это его так зовут, да? – наивно поинтересовалась я, уже знавшая по латиноамериканским сериалам, что «там» любят называть детей трехэтажными именами: между первым именем в честь папы и последним – в честь мамы вставить все имена игроков любимой футбольной команды, не забыв при этом и запасных.

Нина посмотрела на меня как на полную дуру и нахмурилась.

– Антонио – это его имя. А Мартинес Баррэра – фамилия. У испанцев по две фамилии.

Она, проработавшая в сводническом бизнесе не первый год, наверняка уже изучила тонкости каждой нации. Я мысленно в знак уважения к знаниям Нины сняла перед ней шляпу.

– В общем, Дарья, прихорашивайся, в субботу он собирается с тобой встретиться.

Ох. Вот это удар под дых. Я даже невольно согнулась на стуле, будто и в самом деле получила удар в живот.

– Нина!..

– Слушай, детка, – приблизила ко мне она свое мастерски накрашенное не молодое, но выглядевшее молодым лицо. – Я уже не одной нашей девочке счастье устроила. И некоторые кривлялись похлеще тебя, а теперь вон из-за кордона письма благодарственные шлют. Этот Антонио настолько завидный жених, что ты себе и представить не можешь. Богатый, знатный, красивый, несмотря на то что ему сорок девять лет…

– Сколько?! – ужаснулась я. Старше меня на двадцати три года, чуть ли не вдвое. Кого мне сватает эта плутовка Нина? Наверняка какого-нибудь самого завалящего хрыча, которого никто брать не хочет даже с наклеенной бирочкой, заманчиво сулящей: «Распродажа! Скидка 70%». Этот Антонио, запылившийся на самых дальних полках брачного агентства, видимо, решил щедро заплатить Нине комиссионные, лишь бы его пронафталиненную персону выставили в витринный ряд.

– Детка, ты этого Антонио не видела! Говорю тебе, мужик – стоящий. И не только кредитная карта в нем привлекательна, поверь мне, он и внешне еще о-го-го. Некоторые мужчины с возрастом лишь краше делаются. А уж испанцы и сами по себе красивы. Я знаю Антонио уже порядочный период времени, он наш давний клиент. Поверь, многие девочки желали с ним познакомиться, я ему гору фотографий наших девушек предлагала – таких красавиц, что не устоишь. Но Антонио всем во встрече отказал. Искал свою жемчужину, как говорил. А тут увидел твои фотографии, которые я ему позавчера отправила, и тут же перезвонил сообщить, что в пятницу прилетает встретиться с тобой. Ты только представь – летит специально, чтобы увидеть тебя!

– И чем я ему так глянулась?

Странно это. Странно. Первой красавицей я себя не считала, а фотографии, которые мне сделали в агентстве, не были удачными.

– Глянулась, и все, – сердито отрезала Нина. И с надеждой спросила: – Ну как, Даш? Поедешь к нему на встречу?

Я в знак согласия лишь обреченно вздохнула, подумав про себя, что, может, отправлю на эту встречу Верку…

И все же поехала на свидание сама. Но если сказать честно, ехала без особого энтузиазма, ожидая увидеть клон американского жениха Джона-Била, чье сердце разрывалось между несколькими русскими невестами. В этот раз не американец, а испанец, но суть от этого, на мой взгляд, не менялась. И неважно, что там пела мне сваха Нина про разборчивость нового жениха, остановившего свой выбор на моей анкете, я все равно была уверена, что этот незнакомый мне Антонио тоже проехался жениховским туром по российским просторам.

Дабы иностранец более-менее сориентировался в линиях московского метро и не потерялся в их паутине, встречу мы назначили в кафе неподалеку от брачного агентства. Эта дорога была знакома и Антонио, и мне, так что найти друг друга не составило бы особого труда. Предполагалось, что испанец сам узнает меня по фото. Впрочем, сваха Нина тоже показала мне его фотографию. Однако испанец мне не запомнился. Помню, мелькнула мысль, когда я увидела фото, что да, в общем-то Нина права, недурен собой, но фотография могла оказаться и десятилетней давности. Откуда мне знать, сколько лет анкета этого Антонио пылится в архивах брачного агентства в ожидании «жемчужины»? С такой разборчивостью жених успел уже и состариться.

Мы сразу узнали друг друга, будто были знакомы и виделись неоднократно. Едва я вошла в кафе, на ходу растирая варежкой покрасневший на февральском морозе нос, из-за столика возле окна навстречу мне поднялся невысокий, как мне показалось на первый взгляд, импозантный мужчина в представительском костюме. Он больше сошел бы за бизнесмена, поджидающего партнера на бизнес-ланч, чем за мужчину, ожидающего девушку на романтичное свидание.

– При-ивьет! – неожиданно поздоровался Антонио по-русски и, притянув меня к себе, по-свойски расцеловал в обе щеки. Уже потом я узнала, что испанцы при встрече и прощании целуются два раза, а тогда, помнится, смутилась и немного растерялась. Внешне Антонио выглядел моложе своих сорока девяти лет и был довольно привлекателен, даже, пожалуй, гораздо привлекательней, чем на бездушном цифровом фото. Черные, с благородной проседью волосы, несколько пижонски удлиненные и зачесанные с помощью геля назад. Легкий загар и идеальный, словно вылепленный скульптором профиль. Антонио сразу же объяснил мне, что немного говорит по-русски (я тут же ответила, что не знаю по-испански ни слова, а английский, который учила в школе и университете, успела забыть), но чтобы нам проще было общаться, у него в ноутбуке установлен переводчик. К слову сказать, мы с Антонио тогда, в нашу первую встречу, умудрились разговориться, почти не прибегая к машинному переводу. К концу вечера я запомнила несколько слов на испанском: «ола» («привет»), «грасиас» («спасибо»), «гуапа» («красивая») и еще пару-тройку, чем привела моего собеседника в неописуемый восторг.

Помню, Антонио то ли в шутку, то ли всерьез посетовал на то, что ему очень нравится Россия, но вот кофе оставляет желать лучшего. И рассказал об испанских кофейнях, которые есть на каждом шагу. И можно прийти туда в любое время, взять газету, заказать кофе и сидеть так долго, как тебе хочется. Почему-то эта кофейная тема расположила меня к испанцу еще больше. Он рассказывал, используя простые русские слова, но картинка, которую пытался обрисовать, нисколько не страдала от нехватки словесных красок, напротив, иностранный акцент, игнорируемые спряжения и падежи лишь придали ей особую пикантность, даже уютность. Мне в тот момент ужасно захотелось оказаться в солнечной Испании, сидеть в маленькой кафешке, пить расхваленный кофе со взбитым до пены молоком и читать какую-нибудь интересную книгу. И никуда не торопиться. Принять испанский ритм жизни, по сравнению с которым московский – это бег на выживание по узким улочкам от раздразненных быков. Я, потягивая горячий чай и слушая Антонио, смотрела в заснеженное окно на рано спускавшиеся на землю сердитые сумерки, и мне хотелось сойти с дистанции, сделать остановку, передышку, чтобы, глянув со стороны на несущуюся эскалаторную ленту московской жизни, осмыслить спокойно, что я хочу, чего добиваюсь, зачем оказалась на этой ленте и нужно ли это мне. Антонио ничем не напоминал американского «гастролера» Джона-Билла, он создавал впечатление серьезного человека, уверенно идущего к своим целям и не мечущегося меж нескольких возможностей, не зная, какой отдать предпочтение. И вместе с тем, несмотря на кажущуюся серьезность, он был не лишен чувства юмора, чем нравился все больше. Мне казалось, что главное препятствие в общении, которое может возникнуть между русским и иностранцем, – это разное чувство юмора. Но, к моему удовольствию, смысл многих шуток и поговорок оказался одинаковым. Мы в тот вечер увлеклись поиском общих пословиц и почти ничего не рассказывали о себе. Будто действительно были знакомы очень давно и успели хорошо изучить друг друга.

После кафе, помнится, я повезла Антонио ужинать на Мясницкую, в пролетарско-студенческий ресторан популярной сети «Му-му», нисколько не озаботившись тем, что, возможно, такому внешне элегантному иностранцу не с руки будет толкаться в очереди с подносом. Но мне в первую очередь думалось о вкусных салатах и ароматном борще, которые там подавали, и хотелось, чтобы Антонио тоже оценил по достоинству тамошнюю кухню. Оценил. И принял с юмором и неким умилением эту мою выходку – отказаться от предложенного им респектабельного ресторана в пользу дешевого общепита системы самообслуживания.

До его отъезда мы увиделись еще три раза.

– Ты поедешь со мной в Испанию? – спросил Антонио в последний вечер. Для верности он перевел эту фразу с помощью переводчика, потому что вопрос казался ему чрезвычайно важным. И я, думая об испанских кофейнях и размеренном образе жизни, о солнце, которое сияет с безоблачного синего неба круглый год, кивнула, молча принимая предложение. Меня не смутило то, что я дала так скоро, лишь после четырех встреч, согласие малознакомому человеку ехать в его страну. Пусть только и на неделю, с туристической целью.

– Я куплю тебе тур, – пообещал Антонио, вначале переведя эту фразу в компьютере, а потом зачитав мне. Мы в тот же вечер отправились в туристическое агентство и забронировали тур в Барселону. Антонио, несмотря на мои возражения и предложение самой оплатить поездку, отсчитал затребованную девушкой-оператором сумму и решительно сунул ее мне в руки.

В ожидании моего приезда он писал мне каждый день с помощью косноязычной программы-переводчика длинные подробные письма. Так, в письмах, мы постепенно и узнавали друг о друге. Я узнала, что Антонио никогда не был женат, в молодости уехал в Латинскую Америку и там довольно неплохо раскрутил бизнес (какой именно – он умолчал), но пару лет назад вернулся в родную Испанию, занялся экспортом вин, купил старинный дом, бывший в запустении, и постепенно его реставрирует. Дом огромный, живет он в нем один, если не считать женщины Розы, приехавшей с ним из Латинской Америки и помогающей вести хозяйство. Моя мама, которой я читала эти письма, бросалась из крайности в крайность. От излишних переживаний за свою единственную дочь, которая намылилась ехать далеко-далёко к заморскому принцу, она выискивала в письмах фразы, компрометирующие безупречную репутацию Антонио.

– Вот, вот, смотри, ему почти полтинник, а он до сих пор не был женат! Что-то здесь не то! Это ненормально, Даша! Либо он тебя обманывает и у него – богатое прошлое, либо что-то у него не в порядке… гм… ну, в интимном плане. Как так можно!

Я парировала, что она меряет все российскими мерками, по которым женятся-разводятся очень рано, а в Европе (не знаю, в Латинской Америке, может быть, тоже?) семью заводят уже осознанно, имея прочную материальную базу и, следовательно, гораздо позже. Мама хмыкала, поджимала губы и тут же начинала противоречить сама себе:

– Смотри, Дашка, не упусти такого жениха! Ну что ты здесь забыла, какое будущее тебя ожидает в нашей нестабильной стране? Дурой будешь, если упустишь его! Ну и что, что ему уже под пятьдесят, значит, умный и зрелый человек. Смотри, какие письма хорошие тебе пишет!

Я смеялась и уверяла маму, что все сложится так, как и должно сложиться, и если Антонио – моя судьба, то никуда ни я от него, ни он от меня не денемся.


…Кажется, я задремала в шезлонге, потому что чье-то неожиданное прикосновение к плечу напугало меня. Я вздрогнула, мгновенно выныривая из омута сладкой дремы, и резко открыла глаза. Надо мной склонилась Роза.

– Сеньора, – сквозь зубы произнесла она. Видимо, такое обращение ко мне коробило ее. И протянула мне трубку радиотелефона: – Сеньор Антонио.

Слово «сеньор» она произнесла с подчеркнутым уважением, словно стараясь указать мне на лишь ей понятную разницу.

Я кивком поблагодарила Розу и взяла из ее рук трубку.

– Ола? – спросила-поздоровалась я и выразительно покосилась на бестактно оставшуюся стоять на месте домработницу. Ноль эмоций. Обратившись в слух, она замерла выжидающей скульптурой возле моего шезлонга.

– Ола, Дача! – весело поздоровался Антонио. Он все время забывал, как звучит наша русская буква «ш» и прозносил ее на испанский манер как «ч». Вот так я каждый раз в его устах перевоплащалась из девушки в загородный дом.

– Привет, Антонио! Не «дача», а «Даш-ша», – смеясь, поправила я его и бросила еще один выразительный взгляд на Розу, которая чуть заметно нахмурилась, услышав, что мы собираемся общаться на русском. И поскольку домработница вновь проигнорировала мой намек, я встала из шезлонга. Пусть мы с Антонио и собираемся общаться на лишь нам понятном языке, состоящем из набора русско-испанских слов, мне было очень неловко разговаривать под внимательным контролем чрезмерно любопытной Розы. Мелькнула даже нехорошая мысль: а не ревнует ли она меня к своему «сеньору Антонио»? Тогда стала бы понятна та неприязнь, которую она испытывает ко мне.

– Ты где? – этот вопрос мы задали друг другу одновременно, и оба рассмеялись. Антонио уступил мне право ответить первой, и я, перейдя на испанский (пора привыкать!), сообщила, что нахожусь в его саду. Из его же ответа, составленного специально для меня из максимально упрощенных фраз, стало ясно, что у Антонио есть очень важное дело и что домой он прибудет только к ужину. Но завтра, поняла я с его слов, мы поедем гулять в Барселону и весь день проведем вместе. Хочу ли я этого, спросил он у меня. Странный вопрос! Конечно, хочу!

До прихода Антонио я успела прочитать еще два урока испанского, пообедать (Роза прямо в сад на подносе принесла приготовленную на гриле свинину с жареным картофелем и кофе с молоком), позвонить со своего мобильного маме и разобрать чемодан с сумкой. Я убрала в шкаф свою немногочисленную одежду: три футболки с короткими рукавами, четыре – с длинными, две «толстовки», две пары джинсов и легкую болоньевую курточку. Сложила в один выдвижной ящик нижнее белье, в выборе которого тоже отдавала предпочтение спортивному стилю – гладкая ткань без кружев, единственное, на что я «покупалась», так это на цвета. Люблю цветное белье. Другой ящик заняла колготами и носками, в третий положила спортивные тапочки, кроссовки и единственные ботинки на каблучке. Заполненными оказались лишь три ящика и оставалось еще два. Я разочарованно заглянула в опустевший чемодан, словно ожидая найти в нем еще что-нибудь, и вздохнула. С собой я взяла лишь любимую одежду и обувь «на каждый день», а остальное собиралась купить уже здесь. Но пустые ящики-полки не любила, они создавали тоскливое ощущение незавершенности, нестабильности, казенности. Словно своей пустотой намекали на то, что я здесь – временно, как в гостиничном номере.

Что за глупые мысли лезут в голову?

Вынутые из сумки книги и диски я выложила на трюмо – к косметике, взяв на заметку, что надо бы попросить Антонио купить небольшую этажерку. Стопка книг и выставленные по поверхности трюмо баночки-скляночки с моей косметикой создавали некую иллюзию обжитости комнаты. Я, бодро улыбнувшись своему отражению, громко сказала:

– Все будет хорошо.

«Все будет хорошо» – мой девиз. Моя мантра. Моя молитва. Все будет хорошо, иначе и быть не может.

Приняв напоследок ванну, я облачилась в свой любимый, немного вытертый, но от этого ставший еще более уютным домашний костюм. И только собралась устроиться на диване с книгой, как в дверь деликатно постучали. После моего ответа вошел муж.

– Ола, Дача!

– Даша, – машинально поправила я его. Еще чуть-чуть, и стану отзываться на «дачу».

– Даш-ша, – старательно выговорил он. – Как ты? Что ты делаль?

Он, сев рядом на диван, обнял меня одной рукой и уткнулся носом мне в висок. Я чувствовала щекой его шершавый подбородок, и мне были приятны эти покалывающие кожу прикосновения. И я не без удовольствия добавила монетку в воображаемый мешочек в пользу возникающих моих чувств к Антонио. Я, до сих пор еще не разобравшаяся в своих чувствах к мужу – влюблена ли в него или просто очарована нежным отношением ко мне, считала очки в его пользу. Мне казалось, что по мере наполнения вымышленного «мешочка» монетками-очками мои чувства к Антонио растут. И когда-нибудь, когда этот мешочек окажется полным, я смогу сказать себе: «Дашка, а ты влюбилась раз и навсегда. В собственного мужа».

Глупость какая… Мешочек. Я, прогоняя всякие мысли о «подсчетах баллов», покачала головой, и Антонио, приняв этот жест за мой протест против его объятий, отстранился. А жаль. Мне нравилось.

– Как ти? – настойчиво переспросил он, потому что я так до сих пор и не ответила.

– Хорошо. Сделала много вещей.

От испанского я успела устать, мой язык просил отдыха – знакомого, сладкого, как карамель, русского произношения. Боже мой… Станет ли когда-нибудь для меня родной язык мужа близким или навсегда так и останется чужим? Я на русском короткими предложениями, чтобы Антонио меня понял, перечислила все, что делала сегодня. Он понял. Удивительно, но мы почти не испытывали сложности в общении, хоть я только недавно начала осваивать уроки испанской грамотности, а супруг хоть и мог немного изъясняться на русском, но тоже не владел им в совершенстве. Наши разговоры с ним иногда напоминали диалог телепузиков, потому что фразы состояли в основном из двух-трех слов и повторяли их мы друг для друга и друг за другом по нескольку раз. В одном из писем Антонио писал мне, что русский язык начал самостоятельно изучать два года назад. А заинтересовался русской культурой еще раньше, читая в испанском переводе наших классиков. Два раза он был в России. Удивился экстремальному вождению на дорогах, влюбился в русскую кухню и очаровался элегантностью и красотой наших женщин. И еще тогда решил, что женится только на русской.

– Кушать? – спросил Антонио после того, как я закончила рассказывать о своем дне. Я кивнула и радостно соскочила с дивана.

– Тебе нравица эта? – поморщился он, указывая пальцем на мой костюмчик.

– Ну да, – неуверенно произнесла я. – А тебе нет?

– Нет, – твердо отрезал муж и, резко встав с дивана, жестом попросил меня подождать.

Он ушел куда-то, но уже вскоре вернулся с большой коробкой в руках. И торжественно, будто дарил нарядную куклу пятилетней имениннице, поставил ее рядом со мной на диване.

– Что это? – удивленно посмотрела я на Антонио и перевела взгляд на коробку из плотного темно-коричневого картона. Не дожидаясь ответа, попробовала двумя пальцами приподнять крышку и любопытно заглянуть в темное нутро, сулящее мне какой-то сюрприз.

– Это подарок?

Антонио немного замялся с ответом, а потом все же медленно, словно нехотя, разжал губы:

– Нет, не есть подарок. Подарок – завтра. Это… Как это сказать по-русски…

Он изобразил, будто продевает руки в невидимые рукава.

– Одежда? – поняла его я и в нетерпении открыла коробку. Но моя улыбка тут же сползла с лица, как смытая дождем дешевая косметика. Потому что то, что я вытащила из коробки, сложно было назвать… гм… одеждой. Это было синее трикотажное платье с нелепыми широкими плечами из-за пришитых изнутри толстых, как подушки, подплечников, с широким поясом и короткой юбкой. Старомодное и, видимо, кем-то когда-то ношенное.

– Что это, Антонио? – подняла я недоуменные глаза на застывшего в выжидательной позе мужа. – Откуда это?

Он пожал плечами, то ли не понимая моих вопросов, то ли не зная на них ответов.

– Ты хочешь, чтобы я надела… это? – Я уже не заботилась о примитивном построении фраз для того, чтобы он меня понимал, настолько была обескуражена этой непонятной и неожиданной выходкой.

– Да. Пожалуйста, Дача.

– Даша.

– Да, извините, Даш-ша.

– Черт, Антонио… – Я растерянно вертела в руках это тряпье, не зная, как отреагировать. Муж хочет, чтобы я вот это напялила, потому что мой домашний костюм показался ему куда отвратительней? Чудеса в решете.

– Пожалуйста, – умоляюще сложил ладони перед грудью Антонио. – Потом ми купим другой.

У меня так и вертелся на языке вопрос, где он взял это платье, но я, чуть помедлив, решилась:

– Хорошо.

Антонио просиял и, хлопнув в ладоши, встал, намереваясь выйти из комнаты, чтобы я могла переодеться в одиночестве. В дверях он обернулся и послал мне, все еще продолжающей сидеть на диване с вытянутым от удивления лицом, воздушный поцелуй.

Во дела… Когда за мужем закрылась дверь, я вскочила и быстро заходила по комнате, не зная, как понимать эту странную его просьбу. Где он взял это платье? Чье оно? Я ради интереса приложила его к себе, примеряя. Если бы не эти подушкообразные подплечники, которые делали плечи чуть ли не вдвое шире, то платье было сшито словно на мою фигуру. Оно кому-то принадлежало раньше или все же Антонио купил его для меня? Может быть, сейчас мода такая странная и это платье – писк сезона, а я, помешанная на джинсах и толстовках в стиле унисекс, безнадежно отстала от современных тенденций? А может быть, Антонио, как человек другого, более старшего поколения – ярый противник «неженственности», и джинсы, спортивные костюмы, кроссовки считает мировым злом, сводящим на нет женскую красоту? И это платье (возможно, где-то у кого-то второпях одолженное) – как некий намек, что я должна носить «женскую одежду»?

Прекратив бессмысленное кружение по комнате, потому что от беспочвенных домыслов даже начала болеть голова, я бросила платье на диван и, прищурившись, еще раз окинула его оценивающим взглядом. В конце концов, ничего страшного не случится, если я выполню этот каприз мужа, а дабы свести на нет свои подозрения, спрошу у Антонио прямо, откуда взялось это платье и почему он так страстно хочет меня в нем видеть.

…Я не ошиблась, подумав о том, что Антонио хочет увидеть меня в этой одежде страстно. Едва я, облаченная в обтянувший меня, словно перчатка, трикотаж, с непомерно огромными плечами и босая (не надевать же под платье кроссовки!), вошла в нашу спальню, как Антонио, быстрым жадным взглядом скользнув по моей фигуре, схватил меня за руку и, обрывая все вопросы раскаленным поцелуем, опрокинул на кровать.