Вы здесь

Окраина. Глава 2 (Бентли Литтл)

Глава 2

I

Они ехали вслед за фургоном с мебелью, останавливаясь только для заправки и похода в туалет. Грегори мало доверял перевозчикам мебели и не собирался упускать этих придурков из виду – все они выглядели так, что их не решился бы нанять даже владелец передвижного каравана. Дети, начиная с Феникса, постоянно жаловались и стонали, умоляя остановиться около «Макдоналдса», или «Тако Белл», или какого-нибудь еще ресторана быстрого питания, чтобы перекусить, но он велел им довольствоваться чипсами и крендельками, которые они захватили из дома.

Проехав через Тусон, они направились на восток в сторону Уилкокса.

Позавчера вечером семья устроила отвальную, пригласив на нее всех своих друзей с семьями, – громадную вечеринку в заведении у Дебби и Джона, которая позже плавно перетекла в их собственный дом. Гости сидели на упакованных коробках и пили из разовых стаканов, стоявших на кухонной стойке. Кончилось тем, что Джулия проплакала весь вечер, обнимаясь со всеми и обещая не пропадать. Она принимала все предложения остановиться в доме приглашавших во время своих уже обещанных частых визитов на каникулы в Южную Калифорнию. Сама Джулия приглашала всех и каждого приехать к ним в Аризону. Правда, на самого Грегори все это прощание не произвело никакого впечатления. Он был скорее взволнован, чем грустил, и смотрел больше в будущее, чем думал о прошлом, – и даже сейчас, два дня спустя, продолжал испытывать этот оптимизм. Ему нравилось ехать через пустыню, и, несмотря на жалобы детей и мрачное настроение Джулии, он чувствовал себя счастливым. Они все начинали заново, их будущее было светлым и широко распахнутым им навстречу, и они могли делать все, что, черт возьми, придет им в голову. Благослови, Господи, эту лотерею!

Для путешествия они купили новый автомобиль – фургон «Додж», – и теперь Грегори наслаждался мягким ходом машины, ее действительно работающим кондиционером и звуком ультрасовременного аудиокомплекса. Он привык к еле работающему кондиционеру и разбитой подвеске старого «Форда», и разительный контраст между этими двумя машинами делал достоинства фургона вдвойне приятными.

Посмотрев в зеркало заднего вида, он увидел, что Саша читает Дина Кунца, а Адам и Тео играют в «Старую деву»[7]. Позади них, на последнем сиденье, сидела его мать и смотрела прямо перед собой. Ее глаза встретились в зеркале с его взглядом, и она одарила его бледной улыбкой.

Он улыбнулся ей в ответ.

Его мать поехала вместе с ними в качестве эксперимента. Она захватила с собой одежду, Библию и другие необходимые мелочи, но даже не попыталась продать свой дом, все еще полный ее мебели, – таким образом она зарезервировала за собой возможность вернуться в любое время. Как Грегори и подозревал, а вернее знал, она не испытывала восторга от того, что ей придется расстаться со своими друзьями, и молельным домом, и другими членами семьи, но она, по-видимому, понимала, что уже не молода, а так как он был ее единственным сыном, то согласилась поехать с ними. Казалось, что в какой-то момент мать обнаружила, что зависит от него больше, чем готова в этом признаться. Сейчас Грегори был рад увидеть, что любовь к близким пересилила у нее приверженность к местной молоканской общине. Подобное ощущение появилось у него впервые в жизни.

Как и большинство молоканских женщин ее возраста, мать жила для церкви, и вся ее жизнь вращалась вокруг религии и присущих ей соответствующих общественных функций. Однако в последнее время она сильно постарела и теперь проводила в церкви времени больше, чем обычно, посещая все похороны. Грегори не любил, когда она одна ездила в Восточный Лос-Анджелес. В районе церкви расплодилось множество банд, но она продолжала видеть район таким, каким он был много лет назад, и ее ум отказывался мириться с изменениями, которые принесло время. Каждый день Грегори ждал сообщения о том, что его мать расстреляли по дороге или что она или кто-то из ее подружек был убит по пути от церкви до машины, однако пока члены мексиканских группировок и странно закутанные русские молельщицы умудрялись жить в мире друг с другом.

Сам он уже много лет не ходил в молельный дом, с того самого момента, как они переехали в Калифорнию. Ребенком родители брали его на молитву каждое воскресенье. Служба длилась весь день, и, хотя ему нравилась еда, которую они приносили с собою – огурцы и помидоры, свежеиспеченный хлеб и только что приготовленную lapsha, – он боялся самой службы и того, как вели себя взрослые дяди и тети, когда в них вселялся Святой Дух. Все они были его родственники или родители его друзей, люди, которых он хорошо знал и с которыми ежедневно встречался. Но в церкви они были совершенно другими, как чужие, – он крепко держался за руки своих родителей в те моменты, когда на молящихся одного за другим начинал снисходить Святой Дух: они вскакивали со скамеек, передвигались, дергаясь, по залу, громко топали ногами по деревянному полу и что-то выкрикивали по-русски. Было странно наблюдать за этим внезапным изменением поведения и самой сущности этих людей – это приводило в ужас даже мальчика, который был воспитан в этой религии. Там имелся один совсем древний старик, которому было далеко за восемьдесят и которого он не знал и видел только в церкви. Этот старик пугал его больше остальных – он подпрыгивал на месте с закрытыми глазами, кричал и размахивал руками в разные стороны. Однажды этот старик приснился ему в ночном кошмаре – Грегори так его никогда и не смог забыть: в этом кошмаре этот одержимый человек с закрытыми глазами стал кричать, бросаться на него и наносить ему удары, стараясь сбить с ног.

Сам Грегори никогда не испытывал вселения Святого Духа, и, когда он был ребенком, это сильно его беспокоило. Он считал себя виноватым и недостойным, потому что Бог не считал нужным в него вселяться. Даже его родители периодически подвергались сошествию Святого Духа: в этих случаях его отец начинал раскачиваться взад-вперед, а мать танцевала, распевая псалмы. Хотя никто об этом ему ничего не говорил, маленький Грегори боялся, что другие молокане считают его человеком недостаточно праведным и достойным того, чтобы его коснулся Господь. Именно по этой причине, несмотря на все свои старания, он появлялся в церкви как чужак, как наблюдатель, а не как реальный участник действа.

Действительно, религия молокан была довольно странной, но, хотя он никогда не считал себя ее частью, Грегори всегда был готов ее защищать. В Макгуэйне на них всегда смотрели как на нелепость, предмет насмешек и оскорблений со стороны ковбоев-алкоголиков и мормонов-трезвенников. Молокане были иностранцами, говорили с русским акцентом, держались своим кланом, а в маленьком американском городке это вызывало подозрения.

Грегори особенно запомнил одно воскресное утро, когда группа ковбоев-батраков с загоревшими до кирпичного цвета шеями, которая сидела возле бара по пути в молельный дом, стала издеваться над их одеждой и оскорбительно называть его отца молокососом. Хотя это и было практически точным переводом слова «молоканин», однако в их исполнении это звучало презрительно и издевательски.

Его родители не обратили на оскорблявших никакого внимания, и Грегори почувствовал стыд и за отца, и за его религию. Именно тогда он решил, что, когда вырастет, не будет ходить в молельный дом. А еще он решил, что когда вырастет, то вернется и надерет обидчикам задницы.

Те же самые чувства Грегори испытал в середине восьмидесятых, когда в Лос-Анджелесе проходила охота на сатаниста Макмартина. В то время публике чудилось сексуальное насилие над детьми буквально под каждым деревом. Кто-то сообщил в полицию о том, что видел дьяволопоклонников на кладбище, и все закончилось тем, что полицейские нарушили погребальный обряд молокан. В этом не было ничего ненормального. Анонимный информатор сообщил о том, что ночью видел среди могил группу людей, одетых во все белое и распевавших ритуальные песнопения, и полиции ничего не оставалось делать, как направить туда наряд. Но нормальным было и то, что молокане почувствовали себя не только глубоко оскорбленными, но и сильно разозленными.

Несмотря на гарантии религиозных свобод, записанные в Конституции, то, как вели себя простые американцы, сильно отличалось от идеала. Молокане покинули Россию, скрываясь от религиозных преследований со стороны царского государства и Русской православной церкви. По своей сути они были пацифистами, живущими в строгом соответствии с Библией. Тот факт, что они признавали как христианские, так и еврейские праздники, такие, как Пассовер[8], привело к такой же массе недопонимания в США, как это ранее случилось в России. Еще больше американцев раздражал тот факт, что молокане были идейными непротивленцами, которые по религиозным мотивам отказывались служить в армии. Это привело к дискриминации молокан в США, особенно в период Второй мировой войны, причем эти предубеждения гражданского населения всячески подогревались официальными лицами.

И дело здесь было не в полиции. Проблема была в средствах массовой информации. Копы тогда все осмотрели, извинились и уехали, но местные новостные станции в своей сумасшедшей погоне за рейтингом выдоили из «сатанизма» все по максимуму. Ведущие новостей, получающие миллионные гонорары, весело шутили о смоге и уровне загрязнения воды со своими придурками-метеорологами, а затем профессионально стирали веселую улыбку с лица и с выражением абсолютной серьезности торжественно сообщали, что последователи сатанизма, проповедующие сексуальное насилие над детьми, были обнаружены за осквернением кладбища в Восточном Лос-Анджелесе. Хотя это и было абсолютной ложью и полиция уже давно опровергла любую возможность связи между похоронным обрядом молокан и сатанистами, выступающими за сексуальное насилие над детьми.

Грегори возмущался молоканами в те два дня, когда они были во всех заголовках новостей, но он так же был зол на их обвинителей и послал целый ряд писем на местные телеканалы и в «Лос-Анджелес таймс», призывая их прекратить заведомо ложные и распаляющие публику репортажи.

Возмущение и оборонительная тактика. Вот в чем заключался вечный дуализм его жизни.

Тео и Адам устали наконец от своей «Старой девы», и Тео в сотый раз попросила отца описать их новый дом. И Саша, и Адам громко застонали, но Грегори нашел, что это будет полезно всем, и стал рассказывать, как они с мамой нашли этот дом и как мгновенно в него влюбились. Он подробно описал громадный земельный участок, на котором стоял дом, и холм, примыкавший к заднему краю их собственности, а потом стал описывать расположение каждой спальни и то, как они их все обставят.

Грегори еще раз поймал взгляд матери в заднем зеркале. Самые лучшие новости он приберегал напоследок, и теперь было самое время поделиться ими.

– А еще там есть banya, – сообщил Грегори.

Глаза его матери расширились.

– Banya? – переспросила она с ноткой восхищения в голосе.

– Ты помнишь Шубиных? – улыбнулся он в ответ. – Они раньше жили рядом с нашим новым домом…

– Рядом с Меганами?

– Ну да, – рассмеялся Грегори. – Рядом с Меганами. А теперь это наш дом. А жилище Шубиных давно сгорело, так что предыдущие владельцы нашего дома прикупили заодно и их землю. И теперь оба участка принадлежат нам. От дома Шубиных вообще ничего не осталось, а banya все еще стоит.

– И совсем не поврежденная, – заметила Джулия.

– А что такое banya? – спросила Тео.

– Это такой купальный дом, – объяснила Джулия. – В старые времена в домах не было ни проточной воды, ни ванных комнат. Воду доставали из колодца, а ванные располагались вне дома. Поэтому вместо душа и ванной люди использовали banya.

– Не все люди, – уточнил Грегори.

– Русские, – поправилась Джулия. – Американцы наполняли водой ванны или обтирались мокрой губкой, а русские пользовались banya. Сначала туда заходили женщины и девочки, а потом – мужчины и мальчики.

– И что, они все были голые? – хихикнула Тео.

– Да, – улыбнулась Джулия. – Они сидели на деревянных лавках вокруг раскаленных камней и поливали их водой, чтобы получить пар. Пар очищал их кожу, а они слегка похлопывали себя ветками эвкалипта по спине, груди и ногам.

– Зачем?

– Затем, что эвкалипт хорошо пахнет. Они думали, что эвкалипт расширяет поры и делает их еще чище. А потом бежали к ручью или реке и обмывались холодной водой.

– Так это просто как паровая ванна, – заметила Саша.

– Ну да, – согласилась Джулия. – Очень похоже.

– И у нас такая есть? – Адам расплылся в улыбке. – Круто.

– Дурак! – Саша ткнула его локтем под ребро.

– Я и сам так раньше мылся, – сказал Грегори.

– Полный примитив, – состроила гримасу Саша. – Даже думать об этом не хочу.

Грегори и Джулия рассмеялись. Вслед за фургоном с мебелью они съехали с федеральной трассы на шоссе, ведущее к Макгуэйну.

Где-то через час или около того его мать вдруг выругалась по-русски. В ее голосе слышался не то страх, не то паника, и Грегори быстро повернул голову, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

На лице у нее было написано замешательство.

Dedushka Domovedushka[9], – только и смогла произнести она.

Только не это, подумал Грегори.

Он впился в нее глазами и показал на детей, прежде чем опять посмотреть на дорогу.

– Ведь ты же не пригласил его с нами, правда? – спросила она, не обращая внимания на его жестикуляцию.

Грегори вздохнул, не зная, то ли начинать с ней спорить, то ли обернуть все в шутку.

– Забыл, – коротко ответил он.

– Деду-ушка До-о… Как дальше? – переспросил Адам.

– Моведушка. Домо-оведу-ушка.

– А что это такое?

– Он Главный в Доме. – Голос его матери был тонким и наряженным.

– Это русское… – Грегори чуть не произнес «суеверие», но вовремя остановился. – Традиция. – Он так и не смог объяснить своей матери, что они с Джулией не разделяют ее суеверий и специально держат детей подальше от них.

Грегори виновато посмотрел на Джулию. Она понимающе кивнула.

– Я сама виновата, – подала голос с заднего сиденья его мать. – Мне надо было сказать тебе. Напомнить.

– Все в порядке, – сказал Грегори.

– Все в порядке, – повторила за ним Джулия.

– Мне надо было об этом подумать. Надо было самой его пригласить.

– Почему? – повторил вопрос Адам.

– Потому что в доме он самый главный. Он нас защищает. Следит, чтобы все в доме были здоровы и в безопасности и чтобы с домом не происходило ничего плохого. Поэтому, когда переезжаешь, его надо приглашать с собой, чтобы он защищал уже новый дом.

– Ты что, хочешь сказать, что все это время он жил вместе с нами?

Старая женщина утвердительно кивнула.

– Именно поэтому с нами не случалось ничего плохого.

– А на кого он похож?

– Это маленький человечек с бородой.

– А где он живет? На чердаке или в подполе?

– Он живет там, где его нельзя увидеть.

– Мне страшно! – захныкала Тео.

– Мама, – сурово произнес Грегори.

– Нет, он не страшный, – сказала старушка, обняв Тео. – Он хороший. Он живет для того, чтобы защищать тебя и охранять. – Она улыбнулась. – Однажды мой отец его видел. Мы жили на ферме в Мексике, и папа пошел кормить лошадей. Ночью. И там стоял маленький человек, который скармливал лошадям сено. Папа понаблюдал, вернулся и сказал маме: «Dedushka Domovedushka кормит лошадей». Он тогда совсем не испугался. А утром мы обнаружили, что гривы у лошадей были заплетены в косы. – Тут она бросила на Грегори вызывающий взгляд. – Так что он есть на самом деле.

– И ты не боялась? – поинтересовалась Тео.

– Нет. Не боялась. А вот косы расплести было невозможно. Dedushka Domovedushka помог папе накормить лошадей и хотел, чтобы мы все видели, что он… о нас заботится и следит за нами. Но Dedushka Domovedushka не страшный. Он – Главный в Доме и не делает никому зла.

Грегори продолжал молчать, ожидая, пока этот разговор закончится. Тео уже была испугана, и в новом доме им не обойтись без ночных кошмаров. Да и Адама нельзя было назвать смельчаком. Переезд и так был для них тяжелым событием, даже без этих страшных сказок. Грегори надеялся, что до матери дошло, насколько он рассердился и расстроился. Позже ему придется серьезно поговорить с нею: в доме должны быть правила, которые ей придется выполнять, если она хочет жить вместе с ними.

Он взглянул на мать, но она не выглядела ни смущенной, ни виноватой. Ее лицо было серьезно и неподвижно, а когда их взгляды встретились в зеркале, то в ее взгляде чувствовалось осуждение.

– Мне надо было самой его пригласить.

II

Во время поездки Джулия смотрела в окно. Пейзаж был совершенно потрясающим, такой можно увидеть только в кино. Бескрайние просторы, голубые небеса, облака, по размеру напоминающие целые континенты. На площади в сотни миль можно было наблюдать одновременно совершенно разные погодные явления: далеко направо – ливень, грозовые облака собираются слева, а впереди – чистое, голубое небо. Цепь темных холмов и голубых гор на горизонте прямо перед ними совсем не менялась в размерах, что еще раз подчеркивало невероятные расстояния, раскинувшиеся впереди, – они не могли вызывать ничего, кроме восторга.

Джулия наблюдала за поздними летними цветами, которые росли по обеим сторонам шоссе. Цветущая фукьерия, темно-зеленые кактусы-суагаро и светло-зеленые деревья паловерде[10] заполняли весь пейзаж и разрушали представление о пустыне как о мертвой, высохшей земле, начисто лишенной жизни. Она сама была потрясена красотой и богатством окружающей ее земли, когда они впервые ехали выбирать дом. Сначала эта неожиданная идея Грегори насчет того, чтобы обрубить все концы и переехать, не очень понравилась Джулии. Она попыталась объяснить мужу, что всю жизнь прожила в Южной Калифорнии и, несмотря на свое постоянное недовольство и жалобы, не может себе представить жизнь где-то еще.

Но поездка по открытой бесконечной пустыне с музыкой в исполнении Лиз Стори[11], звучащей в стереонаушниках, заставила ее всерьез задуматься о возможности жизни в небольшом городке, где все знают друг друга, где соседи помогают и заботятся друг о друге и хотят вместе работать на благо своей общины. Мысль показалась Джулии приятной и многообещающей, поэтому чем дальше они отъезжали от Калифорнии, тем больше она убеждалась в правильности плана Грегори.

Даже дети примолкли, когда дорога пошла вдоль высохших русел рек, стала огибать невысокие холмы и, наконец, стала извиваться по каньонам морщинистой горной цепи, вставшей на их пути посреди пустыни. Макгуэйн располагался как раз в этих горах, и Джулия опять почувствовала, как ее захватывает первобытная красота окружавшей их дикой природы. Справа над ними возвышались скалы, сделанные из такого же многоцветного полосчатого материала, как и скалы Большого Каньона[12]. Высоченные виргинские тополя[13] покрывали дно каньона, а под ними скрывались едва различимые загоны для скота и редкие ранчо.

– Почти приехали, – сказал Грегори, указывая вперед. Шоссе ныряло в недавно пробитый тоннель, а на краю скалы были все еще видны остатки старой грунтовки. – Макгуэйн прямо на другом конце тоннеля.

– Классно, – произнесла Тео.

И наконец они увидели городок.

По словам Грегори, он ничуть не изменился с того времени, как он из него уехал. Здесь не было сетевых супермаркетов или корпоративных заправочных станций. Даже сети быстрого питания, которые давно оплели всю Америку словно паутиной, здесь отсутствовали. Ни «Уол-Март» или «Стор»[14], ни «Тексако» или «Шелл»[15], ни «Макдоналдс» или «Бургер Кинг»[16]. То, что Макгуэйну удалось сохранить свой уникальный характер, а не превратиться в один из тысячи других небольших городков, разбросанных по всей Америке, с самого начала произвело на Джулию большое впечатление.

Выезд из тоннеля походил на выход из машины времени, и Джулия чувствовала себя так, как будто перенеслась лет на тридцать назад и вошла в мир детства Грегори.

Они проехали мимо небольшого ресторанчика и заметили пикап и несколько велосипедов на парковке перед ним. Пять или шесть тинейджеров сгрудились вокруг деревянного стола, стоявшего рядом с парковкой. Все они подняли головы и помахали проезжающему фургончику. Джулия подумала, что в Южной Калифорнии им бы крикнули что-нибудь оскорбительное или запустили бы чем-нибудь вслед. На противоположной стороне дороги двое ребят, смеясь, спрыгнули с дерева прямо в дорожную пыль.

Все это здорово отличалось от того, к чему она привыкла, и теперь Джулия понимала, что Грегори имел в виду, когда говорил о том, что Макгуэйн – прекрасное место для воспитания детей. Городок больше походил на мир Гека Финна[17], на рай для детей, на место, где мальчики и девочки могли карабкаться по скалам, исследовать каньоны, строить крепости и дома, вместо того чтобы тупо сидеть дома и смотреть телевизор или играть на приставке «Нинтендо».

Шоссе входило в город с западной стороны и заканчивалось на покрытой булыжником площади перед зданием суда. Здесь оно разделялось на две узенькие улочки, которые пролегали по разделенным половинкам поселения.

География городка определялась геологией его земли. На южной окраине Макгуэйна располагалась шахта – уродливая глубокая яма, давно закрытая и отгороженная от шоссе изгородью из ржавой сетки-рабицы. В старом здании шахтоуправления теперь располагалось агентство по продаже недвижимости, где они и купили свой дом, и это здание казалось карликом, сидящим на самом краю массивной дыры, которую хорошо дополнял заброшенный высохший бассейн. Остальной город извивался на северо-запад от шахты по двум каньонам, которые выходили на плато, покрытое полынью. В лучшие годы, по словам Грегори, население городка составляло около тридцати тысяч жителей, потом, когда он здесь жил, оно сократилось до десяти тысяч, а сколько в городке жило сейчас, он не знал.

– Мы что, уже приехали? – заныл Адам.

Грегори взглянул на Джулию и улыбнулся.

– Почти, – ответила женщина.


Места для того, чтобы сдать назад, было мало, поэтому фургон с мебелью остановился на улице, а не на подъездной дороге. Грегори же проехал на своей машине по подъездному пути и остановился прямо на стоянке перед домом. Грузчики еще не успели выбраться из кабины, не говоря уже о том, чтобы открыть борта фургона, а Грегори уже нашел ключ и открыл переднюю дверь. Он собирался вернуться к фургону и следить за их работой.

– Поторопись, папа, – сказала Саша, – мне срочно надо в туалет.

– Стой! – Грегори уже открыл дверь и собирался войти внутрь, когда его мать вытянула перед ним свою худую руку. – Мы должны благословить дом, – сказала она, посмотрев на сына.

Грегори кивнул, жестом велев детям отойти в сторону и бросив на Джулию извиняющийся взгляд, пока его мать произносила русскую молитву.

– А что, там действительно могут быть злые духи? – спросил Адам, вытаращив глаза.

Отлично, подумала Джулия, теперь Тео точно не заснет.

– Нет, – ответил Грегори.

– Тогда почему Бабуня…

– Это просто традиция.

Несколько минут спустя старуха появилась из входной двери и кивком показала, что теперь можно заходить в дом. Саша бросилась мимо нее в сторону туалетной комнаты. Джулия могла только надеяться, что водопроводная компания не забыла подключить воду.

– А в нашем доме есть злые духи? – спросила Тео.

Грегори взглянул на мать, а та улыбнулась и погладила внучку по голове:

– Даже если и были, то теперь все убежали.

Тео и Адам с криками и смехом бросились внутрь и стали носиться из комнаты в комнату.

– Адам! – крикнула Джулия, переступая через порог. – Тео! Сейчас же прекратите бегать.

Позади них послышались звуки захлопываемой водительской двери грузовика. Грегори посмотрел на мать.

– Тебе надо было пригласить его, – сказала она. – Dedushka Domovedushka.

– Я знаю, – ответил он. – Мне очень жаль.

Женщина похлопала сына по спине, вздохнула и вслед за остальными членами семьи вошла в дом.