Вы здесь

На сеновал с Зевсом. 2 апреля (Елена Логунова, 2008)

2 апреля

Домой я попала далеко за полночь, но все равно на несколько минут опередила Зяму. Мой беспутный братец ввалился в квартиру, когда я меткими пинками загнала под обувницу в прихожей смертельно измучившие меня туфли и с наслаждением утвердила горящие ступни на холодной плитке пола.

Братец косо посмотрел на меня и желчно молвил:

– Стоишь?

– Стою, – согласилась я, с интересом ожидая продолжения.

– Хорошо тебе! – сказал Зяма и привалился к стеночке.

– Ты что, напился? – удивилась я.

К числу любимых грехов моего беспутного братца пристрастие к спиртному не относится. Не буду врать: пару раз мне случалось видеть его изрядно поддатым, но на то обязательно имелся самый серьезный повод.

– Нет, просто на ногах не держусь, – ответил Зяма и сполз по стеночке на пол.

При этом штанины его задрались и стали видны щиколотки, густо испачканные черным и красным. В первый момент я подумала, что братишка напялил какие-то необыкновенные дизайнерские носки – Зяма любит одеваться как гламурное чучело. Но тут прямо на моих глазах светлый фрагмент на узорчатом носке окрасился красным, и я с ужасом поняла, что у братишки изранены ноги.

– Зямка! – Я взвизгнула и бухнулась на четвереньки, точно Мария Магдалина перед снятым с креста Иисусом. – Что с ногами?!

– Тихо, не ори! – Мученик поморщился и прикрыл глаза. – Разбудишь мамулю.

Я послушно заткнулась. Мамулечка наша, даром что сочинительница кошмаров, в реальной жизни жуткая неженка. При виде крови она может рухнуть в обморок, а перед этим еще огласит окрестности воплем – куда там иерихонским трубам!

– Дети? Что случилось? – Сонно моргая, в прихожую выглянул папуля.

Взлохмаченные вихры образовали вокруг его плеши забавные рожки, однако голос у нашего родителя был командирский, и я отрапортовала как дисциплинированный боец:

– У Зямы ноги!

– У Зямы всегда ноги, – буркнул братец, пытаясь натянуть подскочившие штанины до пяток.

– Так, – папуля выдвинулся в прихожую, плотно закрыл за собой дверь, вынул из кармана халата очки, надел их, посмотрел сверху вниз и снова повторил:

– Так. Собака?

– Французский бульдог! – с ненавистью сказал Зяма. – С-скотина…

Папуля присел, заглянул за край узорчатого носка, кивнул и, поднимаясь, скомандовал:

– Дюша, промой места укусов водой с хозяйственным мылом, потом намажь кожу вокруг ран йодом и наложи стерильную повязку. Я за машиной. Поедем к хирургу.

Наш папуля – отставной полковник. В лоне семьи он обычно мил и кроток, но уж если отдает распоряжения – хочется встать по стойке «Смирно!» и щелкнуть каблуками. Каблуки я уже успела сбросить, но во фрунт все-таки вытянулась, гаркнула:

– Есть! – и побежала в ванную за мылом.

Папуля за минуту оделся и ушел в гараж. Я перевернула вверх дном все шкафчики, но хозяйственного мыла нигде не нашла и на свой страх и риск заменила его собственным туалетным – самым лучшим и дорогим, с маслом апельсина и пачули.

– Ой, щи-иплет! – ныл Зяма, когда я мылила его щиколотки.

– Ой, жжет! – пищал он, когда я разрисовывала их йодом.

– А нет у тебя бактерицидного пластыря с рисунками? – капризничал он, когда я приступила к сооружению стерильной повязки из бинта и лейкопластыря.

Тут я не выдержала и сердито сказала:

– Слушай, если ты не можешь заткнуться и терпеть молча, говори что-нибудь дельное! Расскажи, например, за что тебя собака покусала?

– Я?! – Зяма искренне возмутился. – Да я эту собаку пальцем не тронул!

– А кого-то, значит, тронул, – догадалась я. – И тоже не пальцем?

Бледные щеки братца окрасились нежным румянцем.

– Так, – сказала я с интонацией папы-полковника. – Живо колись, во что ты опять вляпался! Очередная любовная авантюра?

Конечно, так оно и было! Этот сладострастный идиот – я имею в виду своего братца, конечно, – познакомился на улице с симпатичной девушкой и навязался ей в провожатые. Чтобы растянуть прогулку, они пошли пешком. Весенний вечер был прохладен, барышня озябла, и галантный Зяма набросил ей на плечи свой вязаный кардиган.

– Стандартная ситуация! – хмыкнула я, проворно бинтуя братишкины ножки.

– Она перестала быть стандартной, когда мы пришли к ее дому, – злобно пробурчал Зяма.

Он пресердито посопел, а потом выругался:

– Проклятая Бангладеш!

Это было очень неожиданно. Я напряглась, припоминая географию, и не вполне уверенно постановила, что Бангладеш – это где-то очень далеко. Допустить, что Зяма с его новой подругой пешим ходом за пару часов добрались до иноземных территорий, было немыслимо.

– Эта твоя девица – она из Бангладеш? – откровенно недоверчиво поинтересовалась я.

– Да не она из Бангладеш, чтоб им всем там пусто было! – разъярился братец. – Чертовы бракоделы!

– О каком еще браке ты говоришь? – насторожилась я.

Наш Зяма так любит оригинальничать, что с него вполне станется жениться на первой встречной, да еще сделать это в обрядовых традициях экзотической страны. Причем в порыве страсти он даже не удосужится заранее выяснить, чем скрепляется скоропалительный брак по-бангладешски – кольцами на пальцах или собачьими челюстями на лодыжках!

– Ты сказал, бульдог был французский? – уточнила я.

Черт его знает, где эта Бангладеш, но точно не во Франции!

Зяма разразился ругательной тирадой, из которой явствовало, что отдельно взятый французский бульдог вызывает у него еще меньше симпатии, чем вся Бангладешская Республика.

Прояснить эту загадочную историю с географией я не успела – вернулся папуля, и мы поехали в травмпункт к хирургу.

Откровенно заспанный дядька в перекошенном халате поверх спортивного костюма вышел из кабинета только после того, как наш папа-полковник продемонстрировал хорошее знание основных приемов результативного средневекового штурма. Дверь с табличкой «Дежурный врач» уже мучительно трещала под натиском деревянной банкетки, когда дежурный эскулап в кабинете начал подавать признаки жизни в виде коротких матерных посылов, адресующих нас в такие места, где медицинскую помощь нам могли бы оказать только узкопрофильные специалисты – уролог и проктолог. Прибежал какой-то мальчик-охранник, и я уже думала, что курс оздоровительных процедур нам пропишут в милиции, но папуля показал, что в академии его научили не только военному делу, но и дипломатии. Он быстро простимулировал доктора денежными знаками, и тот сразу подобрел. Завел нас в кабинет, осмотрел Зямины раны – и, обрабатывая их, тоже очень живо заинтересовался личностью французско-бангладешского бульдога:

– Вы знаете эту собаку?

– Нас не представили, – морщась, высокомерно процедил Зяма сквозь зубы.

– Это плохо, – сказал эскулап. – Если вас укусила бродячая собака, нужна прививка против бешенства, а это от семи до двадцати пяти подкожных уколов в живот.

– Она не бродячая! – быстро возразил Зяма.

– Если собака домашняя, то ее прививка от бешенства должна быть подтверждена справкой ветеринара. Ведь животное может и не выглядеть больным, заразным оно становится за 8– 10 дней до появления первых признаков бешенства.

– Я уверен: у этой собаки есть все необходимые справки!

Я приподняла бровь: Зяма говорил горячо, но недостаточно искренне.

– Если такой справки нет, собаку надо изолировать от людей на десять дней, – монотонно бубнил доктор, наполняя шприц. – Если в течение этого времени у животного не появятся слюнотечение, нарушение походки и водобоязнь, то собака здорова и прививка вам не требуется. В любом случае сейчас я введу в рану и окружающие ее ткани специальную сыворотку и назначу вам дни для продолжения вакцинации.

– Ай! – вскрикнул уколотый Зяма.

Я отвернулась. Мамулина чувствительность в некоторой степени передалась и мне.

– Маме скажем, что ты подвернул ногу, играя в теннис, – предупредил нас папуля уже по дороге домой.

Я кивнула, а Зяма, напичканный лекарствами, промолчал: он уже клевал носом. Мне тоже очень хотелось спать, и я искренне радовалась, что завтра Бронич не появится в конторе раньше полудня: по пятницам он исправно посещает заседания общественного комитета по культуре при городской мэрии. Я твердо намеревалась проспать работу и наивно полагала, что никто не сможет мне в этом помешать.


Элечка могла воспользоваться стеклянным лифтом, но, как всегда, постеснялась. Торчать, точно пень на пригорке, в прозрачной кабине, зная, что на нее глазеют все прохожие на улице, было бы невыносимо. Они ведь будут смотреть и смеяться, и говорить, подталкивая друг друга локтями: «Боже, какая толстая, нелепая, уродливая клуша! Красуется как на витрине, а на нее просто тошно смотреть!».

Элечка криво усмехнулась. Если бы эти люди могли видеть, что творится у нее в душе, их бы просто вывернуло наизнанку!

Она, как обычно, боязливо остановилась перед раздвижными дверями. Маман страшно ругала ее за эту глупую робость, но Элечка никак не могла заставить себя войти в здание уверенной целеустремленной поступью, которую демонстрируют топ-модели и бизнес-леди. Ей всякий раз казалось, что для такого ничтожества, как она, двери не откроются. А если откроются, то тут же коварно придавят ее, даря бесплатное развлечение зевакам на улице и служащим в холле. Однажды такое уже случилось, и Элечка не забыла пережитое ощущение позорной беспомощности и жгучего стыда. Впрочем, теперь ей было с чем сравнить.

Двери разъехались и выжидательно замерли. Элечка вздохнула и проскочила между ними с поспешностью, которая, конечно же, выглядела комично. Наверняка именно это потешное зрелище вызвало широкую улыбку на красивом лице охранника. Да и юноша-уборщик, ловко уводя швабру из-под ее косолапых ног, тоже улыбался.

Элечка покосилась на парня с ненавистью. Мужчины! Она ненавидела мужчин. Боялась и ненавидела. Всех, особенно молодых и красивых. При этом ей самой красивыми казались почти все, а она – никому. Конечно, такая толстая, рыхлая, с отвратительными веснушками, которые с первыми лучами весеннего солнышка запятнали даже плечи и руки!

Она, как обычно, первой поздоровалась с охранником:

– Добрый день!

Она врала: добрым не был ни этот день, ни утро, ни минувшая ночь. Но охранник этого знать не мог – Элечка очень постаралась выглядеть как всегда – нелепой, толстой, уродливой клушей, которую не могут сделать прекрасной женщиной, достойной уважения и любви, даже мамочкины миллионы.

– Привет, Элечка!

Вот, опять. Простой охранник обращается к ней на «ты» и запросто называет уменьшительным именем! Ее зовут Ариэлла, ей двадцать девять лет, но кто об этом помнит? Даже маман называет ее только Элечкой, как трехлетнюю несмышленую крошку. Впрочем, и «Элечка» она тогда, когда мама ею довольна – то есть очень редко. Гораздо чаще она «Горе мое».

– Галина Михайловна у себя? – заискивающе спросила Элечка, не решившись прилюдно назвать Саму Лушкину мамой.

– Они поднялись в аэрарий, – почтительно понизив голос, ответил охранник.

Это царственное «они» в применении к одной немолодой и некрасивой женщине вызывало уважение и зависть.

– А мне… можно? – Даже точно зная, что ей не откажут, Элечка все равно робела.

– Я попрошу кого-нибудь вас проводить.

Конечно, это не было ни любезностью, ни проявлением уважения. Гораздо проще дать этой нелепой клуше провожатого, который проследит, чтобы она попала куда нужно, чем позволить ей бродить по этажам, отвлекая персонал от работы. Ведь люди неизбежно будут засматриваться на уродину, которая так смешна, что ее можно показывать в цирке!

И конечно, в провожатые ей дали самого жалкого человечка – бабульку, которая мыла фикус, опасливо поглядывая на парня-уборщика, видимо, приходящегося ей начальником. Но даже эта ничтожная личность смотрела на Элечку с жалостью и недоумением. Понятно было, о чем она думает: как у Самой Лушкиной может быть такая дочь? Ответа на этот вопрос в природе не существовало. Элечка не сумела найти его за все свои двадцать девять лет.

Сама Лушкина принимала воздушные ванны на крыше здания. В полосатой тени аэрария был раскинут шезлонг, но Галина Михайловна им пренебрегла. Облаченная в легкие кисейные штаны и такую же рубаху, она стояла на солнышке, подняв лицо к небу и широко раскинув руки, и выглядела почти так же величественно, как знаменитая статуя Христа в Рио-де-Жанейро. Элечка в таком наряде и аналогичной позе смотрелась бы огородным чучелом.

– Я же сказала – меня не беспокоить! – не оборачиваясь, сердито бросила Сама.

На крыше никого и не было. Даже садовник, обычно часами занятый благоустройством висячего сада, ушел, оставив незаделанной брешь в живой изгороди.

– Мама, – безжизненным голосом позвала Элечка.

– А, это ты, горе мое, – Сама обернулась, посмотрела на дочь, и персональная коллекция Элечки пополнилась очередным брезгливо-жалостливым взглядом. – Что-то случилось?

– Ничего, – соврала Элечка.

Откровенничать с маман окончательно расхотелось.

– А жаль, что ничего, – припечатала Сама и снова отвернулась, подставив лицо солнечным лучам. – Я уже не знаю, как тебя растормошить.

Она несколько раз присела, а затем стала делать рывки перед грудью.

– Не надо меня тормошить, – пробормотала Элечка, пристально глядя на шевелящиеся под полупрозрачной тканью рубахи лопатки.

Видно было, что спина у маман голая. Вот она-то нисколько не комплексует, может позволить себе ходить без лифчика!

– Значит, тебя не впечатлило даже вчерашнее сексуальное шоу? – переходя к наклонам, спросила Сама. – Выходит, и это было напрасно! А мне говорили, что те ребята способны воспламенить и монашенку!

Если бы Сама видела в этот момент лицо дочери, то не сумела бы сохранить свое легендарное хладнокровие. Элечка покраснела, словно перезревший помидор, – даже белки глаз налились кровью, как у быка на корриде. Пугающий румянец разом смыл с ее щек ненавистные веснушки, губы и пальцы искривились.

– И-раз! – бодро произнесла Сама, разводя руки в стороны. – И-два!

Она поднялась на носочки, вытянула руки над головой – и на счет «три!», озвученный клокочущим от ненависти голосом Элечки, красиво, ласточкой, полетела с высоты восьмиэтажного здания на далекий асфальт.

Столкнув с крыши мать, Элечка притиснула руки к бокам, глубоко вдохнула и прыгнула вниз, в полете трусливо поджимая ноги и истошно вопя.

Воспоминание о том, что этот дилетантский стиль опытные прыгуны в воду пренебрежительно называют «бомбочкой», насквозь пропитало последние мысли Элечки жгучей завистью к стильной маман и нестерпимым отвращением к самой себе.


Разбудила меня Алка. Она склонилась надо мной, как плакучая ивушка над сонным озером, делала магические пассы и трясла распущенными волосиками, щекоча мне плечо:

– Инка! Инка, проснись!

– Тро-о-ошкина! – Я мучительно зевнула. – Совести у тебя нет! Сегодня пятница, мне можно спать сколько влезет, а тут ты!

– Это у тебя нет совести! – укорила меня подружка. – Как ты можешь спать, зная, что жизнь близкого человека в опасности?!

Я похлопала ресницами, убедилась, что никаких других людей, кроме самой Трошкиной, поблизости нет, и переспросила:

– Кто это у нас в опасности?

– Как это – кто! – всплеснула руками Алка. – Твой единственный брат!

– С ним еще что-то случилось? – Я села в постели.

– Неужели того, что бедняжку травили собаками, недостаточно?!

Я почесала в затылке, внимательно посмотрела на взволнованную подружку и рассудительно заметила:

– Судя по тому, что ты вроде в курсе Зяминой ночной эпопеи, наш бедняжка успел с тобой пообщаться. Стало быть, он на ногах.

– Это я на ногах, – слегка смущенно ответила Трошкина. – А Зямочка вызвонил меня по телефону. У него постельный режим.

– Самый любимый из всех его режимов, за исключением только режима питания, – кивнула я, тоже с сожалением вылезая из кровати.

– Кузнецова! Ты, мне кажется, не осознаешь серьезности ситуации, – хмурясь, сварливо сказала Алка.

– Возможно, – легко согласилась я. – Но это только потому, что ситуация в целом мне неясна. Что там Зямка рассказал?

– Это очень грустная и поучительная история под девизом: «Не делай людям добра – не увидишь зла», – вздохнула Трошкина.

– Вот как? – Я высоко подняла брови и посемафорила ими, поощряя подружку пересказать мне басню, которую успел сочинить для нее мой изобретательный братец.

В отредактированной для Алки версии французско-бангладешская история звучала совершенно душераздирающе. Оказывается, великий художник Казимир Кузнецов в одиночестве гулял по ночным улицам, любуясь видами и продумывая концепцию очередного гениального интерьера, когда ему встретилась юная девушка, заплутавшая на пути к отчему дому. Невооруженным глазом разглядев природную доброту и врожденное благородство, сквозящие в каждом жесте, взгляде и черте Казимира Кузнецова, потерявшаяся малютка обратилась к нему с мольбой о помощи. И Зяма не только подсказал бедняжке дорогу, но даже проводил ее до родного порога, заботливо оберегая милую кроху от уличных хулиганов и ночной прохлады. С последней целью на плечи малютки был наброшен вязаный кардиган бангладешского производства.

– Ага, – веско сказала я, понимая, что более-менее правдивая история только-только начинается.

Бангладешский трикотаж оказал доброму человеку Зяме медвежью услугу. Стопроцентный хлопок, послуживший сырьем для производства кардигана, так и норовил вернуться в исходное первобытное состояние и обильно линял. Это стало особенно заметно, когда милая крошка на пороге своего дома сняла одолженный кардиган. На черном свитерочке барышни налипло столько белого пуха, словно она отработала двойную смену на птицефабрике, ощипывая гусей. Чувствуя свою вину, владелец предательского кардигана помог девушке привести себя в порядок. К несчастью, в это самое время в окно выглянул папа малышки, обеспокоенный ее долгим отсутствием. Увидев, что незнакомый мужчина (наш Зяма) наглаживает его дочь по тыльной стороне организма (это он там, типа, пух собирал!), строгий отец недолго думая спустил на коварного негодяя собаку.

– Ах, вот как все было! – Я покачала головой и надула щеки, из всех сил сдерживая улыбку. – Ну, теперь мне понятно, почему Зяма так сердит на Бангладеш! Хотя я на его месте гораздо больше сердилась бы на хозяина бульдога.

– Башку ему откусить! – кивнула Трошкина, не уточнив, кому именно. – Ну, когда начнем?

– Что начнем? – немного напряглась я.

Откусывание чьей бы то ни было башки не входило в мои ближайшие планы. Людоедство и живодерство не по моей части!

– Как – что? Бульдога искать! Надо же убедиться, что у него есть прививка от бешенства, иначе бедному Зяме вкатят двадцать уколов в живот, а это, говорят, очень больно!

– Трошкина, тебе самой нужна прививка от бешенства! – Я покрутила пальцем у виска. – Ты хочешь, чтобы я убила свободное утро на поиски какого-то там бульдога?!

– Мы вместе его убьем, – предложила Алка, опять не уточнив свои кровожадные планы. – Зяма бы сам поискал, но ему ходить больно.

Подружка жалостливо шмыгнула носом. Я внимательно посмотрела на нее и поняла, что отговаривать дурочку бесполезно. Со мной или без меня, но Трошкина действительно пойдет обшаривать город в поисках собаки, от состояния здоровья которой напрямую зависит судьба ее любимого мужчины. Не понимаю, как Зяме удается сводить с ума даже самых умных женщин!

– А где живет собака? – сдаваясь, спросила я.

– То-то и оно, что это неизвестно! – сокрушенно вздохнула Алка. – Где-то на Дровянке, в получасе ходьбы от ресторана «Луара», точнее Зяма сказать не может. Когда они с девочкой шли туда, он глядел, нет ли поблизости хулиганов, а таблички с названиями улиц даже не замечал.

– Ну, конечно! – фыркнула я.

На хулиганов он глядел, ага! Небось заранее присматривался к тем местам, с которых поприятнее будет пух собирать.

– А на обратном пути Зяма прыгнул в чудом подвернувшееся такси и по дороге домой тоже по сторонам не смотрел, потому что считал свои раны, – закончила Алка.

– Ладно, проявим благородство. – Я прошлепала к шкафу, чтобы выбрать универсальный наряд, подходящий и для поисков собаки в первой половине дня, и для тихого офисного сидения – во второй.

От ресторанчика, с открытой площадки которого Зяма с его несостоявшейся подругой Татьяной начали несуетное поступательное движение к отчему дому барышни, через парк вела одна-единственная аллея. Так что на этом этапе мы с Алкой заблудиться не рисковали. Непонятно было, куда идти дальше: путеводная аллея вывела нас к шумному перекрестку.

– Налево пойдешь – на рынок попадешь, – задумчиво завела Трошкина в лучших фольклорных традициях. – Направо пойдешь – в жилой микрорайон придешь. А прямо пойдешь – до реки дойдешь.

Означенными основными вариантами открывающиеся перед нами перспективы отнюдь не исчерпывались. На подступах к водной артерии велись какие-то масштабные строительные работы, а из ближайшего двора доносились звуки бессмертного блатного хита «Гоп, стоп!», так что Трошкина еще не учла весьма вероятные расклады «в канаву упадешь», «ногу сломаешь», «на хулиганов нарвешься» и «кошелек потеряешь».

– Надо было взять на всякий случай газовый баллончик, – пробормотала я.

– Или здоровенного охранника, – вздохнула Трошкина.

– Хотя бы собаку, – подумала я вслух, с сожалением вспомнив Барклая – верного четвероногого друга Дениса Кулебякина.

– Гав, гав! – послышалось из-за кустов.

Это совпадение мыслей и фактов меня заинтересовало. Я вытянула шею, высматривая источник лая, а Трошкина вдруг радостно завопила:

– Эврика! Эврика! – и бросилась напролом через самшитовую изгородь.

Я было подумала, что она неожиданно увидела знакомую собаку по кличке Эврика, и немного удивилась такому мощному порыву к общению с фауной – после того как ее в Австралии безвинно лягнул кенгуру, Алка держит дистанцию со зверушками крупнее хомяка и темпераментнее черепашки.

– Здра-авствуйте! Ой, кто это такие хорошенькие, с лапками, с хвостиком, с такими ушками расчудесными! – Из-за покореженных кустов вперемежку со звуками веселой возни донеслось сладкое сюсюканье Трошкиной. – И как же нас зовут?

Похоже было, что на лужайке резвятся сразу несколько хорошеньких сущностей с расчудесными лапками и хвостиками, однако Алка пока знакома не со всеми.

– Это Гапа, а я Марина Андреевна, – послышалось в ответ. – Мы сенбернарчики.

То есть никакой Эврики среди них не было. Но я решила, что на говорящих сенбернарчиков тоже имеет смысл посмотреть, и без задержки полезла в самшитовую брешь.

– Гапочка, ах ты, зайка! – безудержно умилялась Алка, сидя на корточках перед толстым пятнистым щенком.

Песик очень мало походил на зайца, а вот лохматая Трошкина в обрывках вечной зелени изрядно смахивала на сумасшедшую. Особенно эта ее внезапная любовь к четвероногим меня насторожила. Впрочем, тетка, придерживающая толстопятого Гапочку за ошейник, смотрела на щенка с еще большей нежностью.

– Гапусик у нас прелесть, – проворковала она. – Малюсенький еще совсем мой сыночек, трехмесячный!

Малюсенький трехмесячный Гапа при желании запросто мог бы перекусить тридцатилетней Трошкиной ручку или ножку, но вел себя паинькой, сидел тихо и даже, кажется, улыбался.

– Часто тут гуляете? – Алка задала риторический вопрос, голосом заранее выразив глубокое одобрение правильного подхода к воспитанию здоровых собачьих младенцев.

– Дважды в день по два часа, – с законной гордостью ответила заботливая собачья «мама» Марина Андреевна.

– Наверное, и других собачников встречаете? – Алка наконец встала и перевела заострившийся взгляд с добродушной морды Гапы на довольное лицо его хозяйки.

Тут только я начала понимать, что неумеренное восхищение лапками и хвостиками моя подружка демонстрировала с конкретным умыслом.

– Французского бульдога поблизости не видали? – подтвердила Трошкина мою догадку прямым вопросом.

– Это Фунтика, что ли?

– Может, и Фунтика, – согласилась Алка. – Я не знаю, как его зовут. А хозяйка у него молодая, симпатичная девушка. Они неподалеку в частном доме живут.

– Точно, это Фунтик и Танечка, они иногда гуляют тут по утрам, – кивнула Гапина хозяйка. – Где-то на Окраинной их дом, они обычно с той стороны выходят. А вам они зачем?

Умница Трошкина с ответом на этот вопрос не затруднилась.

– А мы хотим предложить им сняться для иллюстрированного календаря, – ловко соврала она. – Мы в нашем московском издательстве календарь готовим с собачками, и как раз для французского бульдога у нас есть вакансия.

– А сенбернарчик вам не нужен? – сильно оживилась Марина Андреевна.

– Сенбернарчик? – Трошкина посмотрела на меня.

– Наверное, понадобится, но попозже, – пробормотала я, недоумевая, чего ради все эти хлопоты с песьим кастингом для вымышленного издания. – Месяца через два, когда мы будем готовить календарь с крупными собаками.

– Как раз наш Гапа подрастет! – обрадовалась Марина Андреевна.

Она заставила нас записать ее телефон и ушла довольная. Гапочка подпрыгивал у ног хозяйки – вероятно, тоже радовался будущей карьере фотомодели.

– Значит, улица Окраинная, – совсем другим, свободным от нездоровой восторженности, голосом сказала Трошкина, отворачиваясь от щенка и его хозяйки. – Судя по названию, она должна быть где-то с краю.

Практическая ценность этого глубокомысленного замечания была невелика. В поле нашего зрения имелось сразу два четко выраженных края, образованных границами глубокой канавы. Ее с неизвестной целью выкопали поперек проезжей части на улице, ведущей к реке. Длинная яма была подозрительно похожа на окоп. Наверное, поэтому Трошкина не поленилась заглянуть в нее поглубже – не иначе, высматривала внутри гранатометчиков, притаившихся в ожидании танковой атаки.

– Свеженькая канавка-то, – заметила я, носком туфли спихнув в траншею вязкий глинистый ком. – Думаю, улица Окраинная появилась в нашем городе в более давнее время и была названа безотносительно этого фортификационного сооружения.

– Логично, – с сожалением признала Алка.

Она оглядела окрестности на высоте метра над уровнем окопного бруствера и порывисто бросилась навстречу дедушке в потрепанном френче и трикошках, заправленных в резиновые сапоги. В отличие от нас с Алкой дедуля в костюме заслуженного красноармейца очень гармонировал с глинистым окопом. До полноты образа ему не хватало винтовки с примкнутым штыком и бугристого вещмешка. Вместо винтовки у бравого старца была клюка, а вещмешок с успехом заменял старый школьный ранец.

– Дедуля! – окликнула старого солдата активная Трошкина. – Не подскажете, где тут улица Окраинная?

– Ходь туды! – ответил дед, махнув клюкой в глубь скопища частных домов. – Прямо, прямо и раз направо!

Посовещавшись, мы решили, что «прямо, прямо» – это два квартала вперед, а «раз направо» – один в сторону, и целеустремленно зашагали вдоль пыльного зеленого забора. По дороге разговорившаяся Трошкина многословно хвалила старца за военную простоту и точность формулировки, но диаметрально изменила свое мнение о трезвости ума и твердости памяти дедули, когда выяснилось, что он отправил нас не на ту улицу.

– Это же не Окраинная! – возмутилась Алка, завершив короткое странствие по маршруту «прямо, прямо и раз направо» у таблички «ул. Украинская».

Увы нам, старый боец оказался глуховат.

– Имени Украинского фронта, не иначе! – нездорово развеселилась я.

– И что смешного? – Алка обиделась и принялась меня воспитывать. – Вот какая ты после этого своему брату сестра?

– Бедная и несчастная, – вздохнула я.

– А должна быть любящая и заботливая! – уела меня подружка. – Как Иванушкина Аленушка!

Я не сразу поняла, что Иванушкина – это не фамилия, но Алка помогла мне вспомнить первоисточник:

– Уж она-то своего братца не бросила, даже когда он козленочком стал! Ну, что ты хохочешь? Зямя в беде, ему помочь надо, а ты ржешь тут как лошадь!

Сравнение с Аленушкой меня дико рассмешило по той простой причине, что ее братец козленочком стал, а мой, можно сказать, является таковым с рождения: красивое имя «Казимир» Зямины знакомые по детскому саду и начальной школе упорно расшифровывали как «Козий Мир». Козий Мир Борисович Кузнецов.

– Могу ржать не тут, а в любом другом месте, – отсмеявшись, предложила я. – Например, на том перекрестке! Видишь, там другая табличка виднеется, по-моему, как раз «ул. Окраинная»!

– Где?!

Алка так резко стартовала в указанном направлении, что впору было заволноваться. Если бы оказалось, что Окраинная улица действительно находится на краю какой-нибудь впадины, разогнавшаяся Трошкина сорвалась бы с обрыва, как кирпич с крыши.

«Как Катерина в «Грозе»!» – подобрал более лестное для Алки сравнение мой начитанный внутренний голос в продолжение блицпарада литературных героев.

Только зря он это сказал – буквально накликал: в следующую секунду зазвонил мой телефон, а в нем зазвучал грозовой голос нашей секретарши Катерины. По всей видимости, отчитывать меня она начала еще до того, как нас соединили, потому что всей ругательной фразы я не уловила, меня хлестнуло только ее колючее охвостье:

– …шляешься, а мы за тебя каштаны из огня выхватываем!

– Да в чем дело, черт возьми? – почувствовав себя незаслуженно обиженной, огрызнулась я. – Сегодня же пятница! Бронич полдня будет в своем культурном совете штаны протирать!

– Да здесь он уже, здесь! И рвет и мечет!

По истеричному тону Катьки можно было догадаться, что рвет и мечет шеф отнюдь не собственные протертые штаны. Я поняла, что произвольную программу надо срочно сворачивать и пулей лететь на работу.

– Кузнецова, ты не ошиблась! Это она! Улица Окраинная! – покричала мне Алка с перекрестка.

Она приплясывала под пыльным забором, украшенным ржавой табличкой, радуясь обнаружению жалкой ул. Окраинной едва ли не больше, чем матросы Колумба – открытию целого материка.

– Это здорово, но… Ты прости, я дальше с тобой не пойду, меня срочно на работу вызвали! – виновато сказала я.

– Эх ты! – Трошкина явно хотела снова привести в пример сказочную сестрицу Аленушку, но увидела мое расстроенное лицо и сжалилась. – Ладно, дальше я сама справлюсь. Беги в свои рудники!

– Спасибо, дорогая!

Я послала верной подруге признательный воздушный поцелуй, повернулась к тупиковой улице Окраинной задом, к торным тропам общественного транспорта передом и побежала.


– Ну, наконец-то! – подняв голову над папкой с прошлогодними документами, вскричала Катерина, едва я появилась на пороге. – Явилась – не запылилась!

В сердцах она с треском захлопнула папку, которая запылиться очень даже успела, и оглушительно чихнула. На шум из кабинета выглянул Бронич. Он не успел заметить за распахнутой дверью меня и обратился к Катерине:

– Будь здорова, – это прозвучало, как «чтоб тебе пусто было». – А Кузнецовой всё нет?

– Уже есть, – буркнула я, выдвигаясь на середину предбанника, как на лобное место.

Ощущение, что меня собираются казнить, усилилось: голос у шефа был уж очень мрачный. И по фамилии он меня до сих пор называл только дважды: когда я устраивалась на работу и когда нагло вымогала беспроцентную ссуду.

– Давай быстрее! – неласково скомандовал шеф и вернулся к себе, сердито стукнув дверью.

Что нужно давать и кому именно, я не поняла, но заранее надулась. Нестерпимо захотелось дать: а) кому-нибудь по морде; б) страшную клятву «ноги моей тут больше не будет!»; и в) дёру. Хотя для уточнения дальнейшей программы не мешало бы выяснить, о чем все-таки говорил шеф.

Я прищурилась и остро посмотрела на секретаршу, по роду работы призванную проводить в массы все идеи начальства.

– Срочно нужно написать Лушкиной, – уныло объяснила Катерина.

– Опять?! Мы ведь уже поздравили Галину Михайловну! Кстати, день рождения у нее был позавчера, – напомнила я.

– Позавчера у нее был день рождения, а сегодня совершенно наоборот, – прикрыв рукой телефонную трубку, сказала Зоя.

Она тоже пребывала в образе: губы загнуты крючочками вниз, а голос проникновенно-печальный, как реквием.

– Хризантемы? – выжидательно посмотрев на Катерину, переспросила Зоя в телефон.

Катька помотала головой.

– Нет, хризантемы – это слишком просто, – решила Зоя. – Давайте белые лилии.

– Самое то! – кивнула Катерина.

– И зелень чтобы не хвойная была, а какая-нибудь лиственная. Идеальны будут пальмовые ветви, – уныло распоряжалась Зойка.

Я прислушивалась к этому разговору с подозрением, постепенно понимая, что гвоздем сегодняшней печальной программы будет вовсе не моя казнь. Очень похоже, что бессловесная роль в белых тапках уже кем-то занята. Я понизила голос до общего траурного тона и боязливо спросила:

– Что, кто-то умер?

– Да Лушкина же! – раздраженно ответила Катерина.

Я присела на ближайший стул и с недоумением посмотрела на монитор, где уже третий день красовалась безумная белка с орехами. И глаза у грызуна были такие же круглые, как у меня, когда я спросила:

– Зачем же ей писать, если она уже умерла?

«Уважаемая Галина Михайловна! От всей души поздравляем Вас с избавлением от тяжкого бремени жизненных забот и переходом в лучший мир!» – с готовностью подсказал начало оригинального посмертного поздравления мой внутренний голос.

– Умерла не та Лушкина, – непонятно объяснила Зоя, набирая новый телефонный номер. – Сама жива, вот ей-то и нужно написать… Алло? Скажите, есть у вас розовые шелковые ленты, пригодные для золотого тиснения?

«Уважаемая Галина Михайловна! Примите наши поздравления с тем, что это не Вы избавились от тяжкого бремени жизненных забот и перешли в лучший мир!» – без промедления учел важную поправку мой внутренний голос.

– Ну, что ты смотришь как баран на новые ворота? – рассердилась Катерина. – Галина Лушкина жива, у нее дочка умерла, вот и нужно написать соболезнование.

– У Лушкиной была дочь?

Я так удивилась, словно мне сказали, что потомка породил бронзовый монумент. Однако изумление мое можно было понять. Галина Михайловна Лушкина – фигура во всех смыслах заметная. И деловые газеты, и таблоиды упоминают ее имя нередко и по самым разным поводам: Лушкина на радость любителям сенсаций то новый завод откроет, то свежего кавалера в свет выведет. Однако о дочери Галины Михайловны я лично никогда ничего не слышала.

– Маленькая, наверное, была девочка?

– Ну, как сказать – маленькая… – Зоя забыла, что она в образе, и насмешливо фыркнула. – Под тридцать!

– Это был ее возраст, – Катя тоже не упустила случая позлословить. – А вес раза в три побольше!

Мне хотелось подробностей, и я обратилась за ними сначала к Смеловскому, а потом к Кулебякину. С Максом было проще, ему не пришлось объяснять природу моего интереса к личности покойной Лушкиной-младшей. Настоящий журналист, Смеловский сам жаждал делиться с массами имеющейся у него информацией.

– Элечка Лушкина? Конечно, я знал ее, – не разочаровал меня Максим. – Видел пару раз, когда мы снимали Саму для программы «Мой дом – моя крепость». Эта самая Элечка была жутко закомплексованная особа. Стеснительная, робкая – нипочем не скажешь, что наследница миллионного состояния! Кажется, старая дева.

– Это с чего ты так решил?

– Ревнуешь? – обрадовался Макс. – Только это не я, а мой оператор Петька Красильников диагноз поставил. Он у нас малый корыстный, попытался приударить за бедной богатой Элечкой, думал за красивые глаза и крепкие бицепсы отхватить себе принцессу и полцарства в придачу. Да куда там! Элечка от одного откровенного мужского взгляда в обморок падала, а от комплиментов далеко убегала и надолго пряталась.

– Бедняга, – посочувствовала я.

Если бы я так болезненно реагировала на мужские взгляды, полжизни провела бы в коме!

– Да уж, не сладко ей, наверное, жилось в тени такого баобаба, как Галина свет Михайловна, – согласился Макс.

– Так ушла бы от маменьки на свои хлеба, в тридцать-то лет уже большая была девочка! – заметила я. – У нее профессия-то имелась?

– Ага. Ботаник! – Смеловский заржал, но, очевидно, вспомнив, что Элечки уже нет в живых, быстро оборвал недобрый смех. – Куда она могла уйти, такая затюканная, безвольная, трусливая? Разве что на тот свет, прости господи, что так и вышло…

Информация, полученная от Макса, не сильно прояснила взаимоотношения матери и дочери Лушкиных, а этот момент представлялся мне очень важным – хотелось найти самые правильные слова для соболезнования. А еще Макс почти ничего не знал об обстоятельствах внезапной смерти Элечки. Сказал только:

– Вроде она покончила с собой – говорят, прыгнула с крыши, но подробностей пока никаких. Это же только час назад произошло! Позвони мне попозже. Я уже послал нашу группу в «ЮгРос», может, ребята нароют что-нибудь.

Тогда я подумала о других ребятах, которые уже сто процентов что-нибудь нарыли, и позвонила своему любимому милицейскому капитану.

– А почему тебя это интересует? – спросил Денис.

Я объяснила, что мне поручено найти слова утешения для Самой Лушкиной. Вот поэтому я и должна быть в материале, чтобы ненароком не ляпнуть лишнего.

– А почему я должен тебе об этом рассказывать? – Кулебякин слегка поменял вектор вопроса.

Следующей фразой могло стать классическое: «А что мне за это будет?», и я осуществила контрманевр на упреждение:

– Ты же хочешь, чтобы мы стали одной семьей? Значит, между нами не должно быть секретов. И я ведь не прошу выдавать мне страшные тайны следствия. Мне лишь надо поскорее узнать официальную версию, которую твое ведомство так или иначе сообщит народу. Так что случилось с Элечкой Лушкиной?

– По официальной версии, – Денис интонационно подчеркнул ссылочку. – Ариэлла Вадимовна Лушкина наложила на себя руки по причине гибели самого близкого ей человека – любимой матери.

– Что, Галина Лушкина тоже умерла?! – вскричала я, переполошив коллег.

Катерина уронила в цветочный горшок лейку с водой, а хваткая Зойка с деловитым бормотанием: «Надо просить оптовую скидку!» принялась вновь набирать номер конторы, плетущей похоронные венки.

– Галина Лушкина жива, хотя и не совсем здорова, – Кулебякин успокоил меня, а я – девочек, прошептав в сторону: «Она жива, второй венок не нужен!». – История не вполне понятная, но сама Лушкина-старшая утверждает, что дело было так: они с дочкой загорали на крыше, грубо нарушая технику безопасности…

– Солнцезащитным кремом не намазались, что ли?

– Да каким кремом! Ты здание «ЮгРоса» видела?

– Я там даже недавно была, – похвалилась я.

– Ну, и как тебе оплот империализма?

– Мне не понравилось, – честно сказала я. – Всюду камень, металл и стекло, очень неуютно.

– Почему же? На крыше здания премиленький деревенский садочек разбит. Клумбочки, газончики, всякое такое, а вместо нормального ограждения – заборчик из карликовых деревьев в кадках.

– Живая зелень? Даже зимой? – не поверила я.

– Зимой по периметру ставят кадки с елочками, а летом – с пальмочками, – объяснил Денис. – Замену одного вида на другой производят осенью и весной. Как раз сегодня утром садовник приступил к ротации горшечных растений, елки убрал, а палки поставить не успел. Сама Лушкина на солнышке грелась, грелась и, видно, перегрелась: голова у нее закружилась, все остальное закачалось, нога на мокром оскользнулась, и полетела грандмадам с верхотуры, аки божья пташка.

– Что, Сама Лушкина упала с восьмого этажа?! – Я опять не сдержала эмоций.

Зойка, решив, что при таком раскладе без второго венка все-таки не обойтись, снова схватилась за телефон.

– Упала, но чудесным образом не разбилась, – недоверчиво хмыкнул Денис. – Напротив башни «ЮгРоса» здание «Крайбанка», помнишь? У них на втором этаже большая веранда, а на ней летний ресторан. И как раз вчера над ней натянули парусиновый тент! Лушкина упала прямо на него и отделалась вывихнутым плечом и легким испугом. А вот дочка ее испугалась буквально до умопомрачения! Как мать с крыши упала, Лушкина-младшая видела, а вот ее мягкой посадки на навес заметить не успела, потому что поторопилась прыгнуть следом за маменькой.

– Вот это да… – протянула я, не зная, что еще сказать.

Слыхала я про неразрывную духовную связь, но чтобы она вот буквально проявлялась на физическом уровне? Маманя ухнула с крыши, и доча за ней, как бычок на веревочке! Жуть!

«Минуточку! – влез с неожиданным вопросом мой внутренний голос. – А почему же одна Лушкина на навес бухнулась, а вторая на асфальт? Промахнулась мимо тента, что ли?»

– Понимаешь, старшая-то поскользнулась и ушла вниз по дуге, а младшая полетела отвесно, как кирпич, – объяснил Денис, когда я переадресовала ему каверзный вопрос. – А навес был ближе к противоположной стороне проулка. Вот вторая Лушкина на него и не попала.

После разговоров с Максимом и Денисом я залезла в Интернет. На местном информационном портале уже висело сообщение о трагической гибели единственной дочери генерального директора ООО «ЮгРос» Г.М. Лушкиной – без всяких подробностей. Рядом с коротким текстом имелась фотография в траурной черной рамочке. Я внимательно рассмотрела снимок и прониклась жалостью к бедняжке Ариэлле, а вот к ее мамаше совсем не добрым чувством.

Еще не старая женщина – единственная наследница миллионного состояния! – имела вид бедной родственницы из аграрного захолустья. Ее простоватое лицо с безвкусным и неумело нанесенным макияжем являло богатейшую коллекцию кожных дефектов, неухоженные пшеничные брови вплотную приблизились к стадии колошения, а губы, наоборот, безнадежно увяли. С прической дела обстояли и вовсе плачевно: не слишком густые светлые волосы Ариэллы были прихвачены грошовым пластмассовым ободком, полностью открыв широкий, как у сома, выпуклый лоб. И даже в таком виде он не уравновесил рыхлые щеки! В общем, дочь Лушкиной воплощала типичный образ простой русской бабы, по причине общей замордованности и перманентного безденежья не приобщившейся к успехам современной индустрии красоты.

– Господи, благослови моего косметолога! – вздохнула я, представив, как при неблагоприятных жизненных условиях могла бы выглядеть я сама.

Фактура-то у меня хорошая, но за ней ведь тоже уход нужен!

Заочно познакомившись с уже покойной Элечкой, я решила, что градус материнских чувств Самой Лушкиной был отнюдь не высок. Галина Михайловна явно уделяла своей покойной дочке гораздо меньше внимания, чем более любимому детищу – компании «ЮгРос». В противном случае богатая наследница и выглядела, и вела бы себя совсем по-другому. И уж точно у бедняжки не развилась бы та поистине смертельная зависимость от родительницы, которая толкнула ее на роковой шаг с крыши!

В общем, мне казалось, что в самоубийстве Ариэллы есть большая доля вины Галины Михайловны, поэтому как следует посочувствовать Самой в постигшей ее утрате никак не получалось. Одно за другим я написала четыре соболезнующих письма, Катя с Зоей в складчину сочинили еще два скорбных текста, но Бронича ни один из них не устроил. Как верно выразилась Катька, он рвал и метал бумажки с нашими записями, обвиняя сотрудников агентства в бесталанности и душевной черствости. Это было обидно. Я в конце концов не выдержала и от лица всего обруганного коллектива дерзко предложила шефу:

– Может, сами напишете?

– И напишу! – с вызовом сказал он и надолго заперся у себя в кабинете.

Тогда я постановила считать свой взнос в искусство сочинения маленьких трагедий вкладом без возможности его пополнения, попрощалась с девочками и поехала домой, на ходу придумывая развлекательную программу на вечер. Очень хотелось компенсировать скверный рабочий день качественным отдыхом.


Никакой перегородки между обычными больничными покоями и платным отделением не имелось, однако граница все-таки существовала и даже отчетливо просматривалась: в той части холла, через которую можно было проследовать к ВИП-лифту, потрескавшаяся керамическая плитка пряталась под ворсистым ковровым покрытием.

– Куды в уличном потопали?! – прикрикнула на Юстаса и Алекса сердитая бабулька в синем халате.

Она бродила вдоль «границы» с опущенной шваброй, как сапер с миноискателем.

– А ну, пошли взад за бахилами!

Алекс, плохо знакомый с больничными порядками, сбился с шага. В зад за бахилами – это будило воображение. Грубые и невоспитанные люди, случалось, посылали его в разные нехорошие места, но никогда – с такой конкретной целью.

– Возвращаться не будем! – подстегнув отставшего Алекса колючим взглядом, отчеканил Юстас.

– Та шо ж вы делаете, ироды! – бессильно завопила им вслед злая бабка. – Это ж надо! В ботинках поперлись на половое покрытие!

– Оно не половое, а напольное! – Юстас, старательно выдерживая роль сурового начальника, обернулся на ходу и погрозил бабульке пальцем. – А половое покрытие, бабушка, ежели вы запамятовали, это со-овсем другое!

– И туда мы в ботинках ни-ни! Ни в коем разе! – без улыбки поддакнул ему Алекс.

Старательно удерживая на лицах выражение подобающей заведению серьезности, они вошли в лифт, дождались, пока двери закроются, переглянулись и захохотали.

– Дзинь! – укоризненно тренькнул лифт.

– Всё, хорош веселиться! – Юстас посуровел, задрал подбородок и завертел шеей, спешно поправляя под твердым воротничком узел галстука.

Алекс одернул на себе пиджак. Он надевал парадный костюм нечасто и чувствовал себя в нем неуютно.

– Пошли! – скомандовал Юстас, первым выходя из лифта. – И смотри там, чтобы ни одной улыбочки, ни одного словечка!

– Я ж не дурак! – обиделся Алекс, след в след, как по кочкам на болоте, шагая за товарищем по пушистому ковру.

– Простите, вы к кому? – За конторкой, похожей на стойку бара, приподнялась симпатичная медсестрица.

– К госпоже Лушкиной, – веско ответил Юстас, на ходу ловко распахнув и тут же шумно захлопнув служебное удостоверение.

– Позвольте, я вас одену! – Приятно фигуристая девушка выскочила из-за стойки с халатом в руках.

– Лучше разденьте! – пробормотал Алекс, непроизвольно облизнувшись.

За эту вольность Юстас наградил балагура сердитым взглядом, а медсестричка выдала слишком короткий халат с подозрительными рюшечками на рукавах.

– Слышь, Юрка? Тебе не кажется, что это женский халатик? – с сомнением разглядывая большую перламутровую пуговицу и незряче спотыкаясь, задумался Алекс.

– Неважно!

Юстас остановился под дверью, снова поправил узел галстука и четко, как дятел, постучал:

– Тук-тук-тук-тук-тук! Галина Михайловна, вы позволите?

– Да.

Возле широкой кровати, как часовой, высилась капельница. Женщина, лежащая в постели, показалась Алексу очень старой. Казалось странным, что эта некрасивая пожилая особа обожает молодых мужчин атлетического телосложения и не стесняется добиваться их внимания всеми возможными способами. Алекс на всякий случай постарался ссутулиться. Он успел навести справки и выяснил, что Галина Лушкина, владея контрольным пакетом акций спортивного клуба «Геракл», предпочитает получать свои дивиденды натурой. И в ночных клубах города ее хорошо знают и ценят, как постоянного клиента, если не сказать – оптового покупателя. А уж о том, как утомительно внимательна Сама Лушкина к молодым и симпатичным подчиненным мужского пола, Алексу не раз рассказывал Юстас. Бедный Юрка! В самом начале своей работы в «ЮгРосе» он, чтобы избавиться от приставаний хозяйки, вынужден был наврать про бандитскую пулю, отстрелившую отнюдь не ухо! Ну, за те деньги, которые там платят начальнику охраны, можно и евнухом прикинуться.

Алекс с трудом подавил неуместный смешок и спрятал раскрасневшееся лицо за плечом Юстаса, но тот качнулся в сторону:

– Галина Михайловна, это тот самый человек, о котором я вам говорил.

– Частный сыщик?

Голос у Самой был хриплый, больной, но взгляд неожиданно ясный и цепкий:

– В милиции все улажено?

– Да, – Юстас коротко кивнул. – Официальная версия – самоубийство.

– Хорошо, – острый взгляд Самой переместился на Алекса. – Вы в курсе своей задачи?

– В общих чертах. – Он стойко выдержал пронзительный взгляд и сдержанно кивнул. – Вы хотите, чтобы я провел независимое расследование и выяснил причину, которая толкнула вашу дочь на самоубийство.

– На убийство!

– Что? – Алекс вопросительно посмотрел на Юстаса.

Тот неуютно поежился, кашлянул и пробурчал:

– На самоубийство и попытку убийства – два в одном.

– Ариэлла пыталась меня убить! – некрасиво кривясь, объяснила Сама. – А когда у нее не получилось, она убила себя! И теперь я хочу знать имя мерзавца, который хотел уничтожить меня руками собственной дочери!

– Вы кого-нибудь подозреваете? – спросил Алекс, вытаскивая из кармана записную книжку.

Что-то подсказывало ему, что список «мерзавцев», страстно желающих Самой Лушкиной скорейшей кончины, должен быть длинным.

– Того, кому это выгодно, – многозначительно заметил Юстас.

– Есть такой человек, – сказала Сама. – Пишите имя: Михаил Брониславович Савицкий…


Во дворе нашего дома я встретила папулю. Деловито помахивая большой парусиновой сумкой, он следовал в направлении овощного рынка и приветствовал меня словами:

– Дюшенька, ты сегодня пораньше? Молодец, поможешь мне с профитролями.

Я сразу же пожалела, что не задержалась на работе до глубокой ночи. Папулин овощной суп-пюре с профитролями вкусен, полезен и питателен, но приготовление его подразумевает мытье и чистку огорчительно большого количества бугристых твердых корнеплодов.

– А что, больше никого нет? – огорченно спросила я, втайне надеясь передоверить почетные обязанности кухонного рабочего бабуле.

– Почему? Дома мама с Зямой сидят, – ответил папуля, ничуть меня этим не обрадовав.

На мамулю с братцем, в смысле дежурства по камбузу, рассчитывать не приходится. Они у нас натуры творческие, к суровым реалиям кухонного быта решительно не приспособленные. Так что я могла считать, что дома вообще никто не сидит, да так оно в принципе и было: Зяма лежал, а мамуля вертелась у зеркала.

– Отличное платьице, – похвалила я, метко забросив сумку на рогатую вешалку. – Папуля его видел?

– В общем, да, – уклончиво ответила мамуля, при упоминании ревнивого супруга непроизвольно защипнув сверхдлинный разрез на бедре.

– А в частности? – не отстала я, выразительным взглядом показав, о каких именно частностях спрашиваю.

Мамуля повернула корпус вправо, а голову влево и попыталась в этой йоговской позе произвести замеры обширного выреза на спине. Я помогла ей добрым советом:

– Под это платье нижнее белье лучше не надевать.

– Ладно, не буду, – с готовностью согласилась она.

Я подняла брови:

– Можно узнать, куда это ты собираешься?

– Не я – мы с тобой собираемся! – Родительница покачала головой, на которой уже была сооружена элегантная вечерняя прическа. – Конечно, если у тебя нет других планов на вечер.

– Абсолютно никаких, мамочка! – горячо заверила я, с большой радостью послав к чертовой бабушке овощные профитроли. – Когда идем?

Жизненный опыт подсказывал мне, что имеет смысл убраться из дома раньше, чем папуля вернется с буряками и репками.

– А куда мы идем, тебе неинтересно? – уколола мамуля.

С губ само рвалось: «Все равно, лишь бы не на кухню!», но я промолчала. Необязательно было просвещать родительницу относительно того, какая именно альтернатива сподвигла меня принять ее любезное предложение без расспросов и уговоров.

– Мы собираемся в театр! – так и не дождавшись ответа, торжественно сообщила она.

– Опять?! – ляпнула я.

– Ты уже была в театре? – удивилась мамуля.

Она выразительно оглядела меня с непричесанной головы до туфель, на которых оставила зримые следы окопная глина, и недоверчиво хмыкнула.

– Я туда уже собиралась, – ответила я.

– Ты? В театр?! – Мамулино недоверие достигло невиданных высот и сделалось откровенно обидным.

Пришлось объяснять, что я вовсе не такая темная малограмотная личность, как некоторые, наверное, думают. Не красавица-блондинка из анекдотов, я вполне образованная современная девушка, временами испытывающая тягу к культурной жизни не только в ее инговых формах.

– В каких, в каких формах? – услышав незнакомое слово, наша великая писательница засмущалась и потеряла весь свой апломб.

– В инговых! – повторила я. – Ну, знаешь: пирсинг, дансинг, шопинг…

– Спарринг! – громко и радостно подсказал из своей комнаты Зяма. – Но только не тот, где морды бьют, а где бессистемно спариваются.

– Если бессистемно, то это уже свинг! – возразила я, шагнув поближе к дверному проему, чтобы видеть братца.

– Тоже инговая штука, – охотно согласился он, неторопливо перелистывая «Плейбой».

– Эх, Зяма, жаль, что ты не можешь пойти с нами! – без видимой связи со сказанным взгрустнула мамуля. – Тебе бы понравился этот спектакль! Он буквально для тебя и про тебя!

– Неужели в нашем театре наконец поставили «Идиота»? – ехидно спросила я.

«Плейбой», трепеща листочками, прошуршал над моей головой, стукнулся о стену и убитой молью упал на пол. Я подняла сексуальную дохлятину, любезно вернула ее Зяме и пошла снаряжаться в культпоход.

Пока я выбирала наряд, а потом одевалась, причесывалась и раскрашивалась, мамуля морально готовила меня к восприятию спектакля.

– Рассказывают, что это совершенно возмутительное безобразие! – возбужденно блестя глазами, говорила она. – Нечто абсолютно непристойное: хористки топлес, кордебалет исполняет стриптиз, а главные герои прямо на сцене очень зажигательно имитируют процесс интимной близости.

– Из скольких актов? – ревниво поинтересовался Зяма, не уточнив, какие именно акты его интересуют.

Мамуля его не услышала, потому что я перебила брата:

– Так мы идем в ТЮЗ на «Яблоко раздора»?! Вот здорово! Я как раз хотела его посмотреть, да обстоятельства помешали! А разве вчера был не самый последний спектакль?

– В ТЮЗ?! – Зяма не смог удержаться в стороне от интересного разговора.

Он прихромал к нам, увидел меня в белье, пробормотал: «О, миль пардон!», прикрыл глаза ладонью, вслепую нашел диван, бухнулся на него, едва не придавив мамулю, и продолжил тему:

– Неужели теперь такие спектакли показывают в ТЮЗе? Ах, где ты, моя пуританская молодость! Или нынешний ТЮЗ – это уже не Театр Юного Зрителя?

– По мнению некоторых моих коллег из художественного совета, наш ТЮЗ после этой постановки следует называть Театром Юродивого Зрителя, – хихикнула мамуля. – А постановку «Яблока раздора» переименовать в «Яблоко разврата». Ах, дети, слышали бы вы, какая словесная баталия развернулась на сегодняшнем заседании! Этот бездарь Цапельник из городского союза писателей призывал власти санкционировать гражданскую казнь автора пьесы с обязательной конфискацией его гонорара в пользу наиболее высоконравственных литераторов края. Завотделом народного образования предлагала устроить на входе в театр бесплатную раздачу тухлых яиц, оформив эту акцию как спонсорскую помощь птицекомбината. А вот активисты из студенческого комитета, спасибо им, потребовали организовать дополнительный показ спорного спектакля для ценителей высокого театрального искусства, которые не имели возможности испытать глубокое отвращение к данной постановке ТЮЗа по причине огорчительно высокого спроса на билеты. Так что сегодня вечером спектакль повторяют, и нам, членам художественного совета, дали места в ложе!

– Кажется, я неправильно оделась, – пробормотала я, и незамедлительно поменяла строгий брючный костюм на маленькое черное платье с вырезом «лодочка», который мой милицейский бойфренд неодобрительно, но поэтично называет «утлый челн в бурлящем море»: из него так неожиданно и интересно выныривает то одно-другое плечико, то весомый фрагмент бюста…

В общем, нарядились мы с мамулей эффектно и даже вызывающе. Однако наши домашние Отелло – Денис и папуля – могли не беспокоиться: на фоне хористок топлес мы обе смотрелись застенчивыми монашками.

А пресловутый скандальный спектакль оказался совсем не дурен! Постановщику не удалось серьезно испортить мифологический сюжет про Париса, единолично и далеко не беспристрастно судившего первый в истории конкурс красоты. Опять же, некоторый перебор с обнаженной натурой показался нам отчасти оправданным скудной на покровы древнегреческой модой. Потом мы с мамулей решили, что красавец Парис в полотенце через плечо и белой юбочке с золотым геометрическим орнаментом на чреслах выглядит очень симпатично, а субтильная фигура Прекрасной Елены вполне позволяет выставлять ее на обозрение публики, вооруженной театральными биноклями. Хотя даже мы сочли, что мускулистый Амурчик, в тонком розовом трико на голое тело, меткой стрельбой обеспечивший героям пьесы пылкое взаимное чувство, выглядит совсем не по-детски.

Конец ознакомительного фрагмента.