Вы здесь

Народы и личности в истории. Том 1. Глава 3. Апология голландской культуры (В. Б. Миронов, 2000)

Глава 3

Апология голландской культуры

Вспомним, о чем вел беседу известный древнегреческий философ со своими слушателями (в платоновской «Апологии Сократа»)… Пытаясь прояснить для себя смысл прорицания богов, Сократ решает обойти всех, кто слывет знающим что-либо. Для этой цели он решает посетить самых мудрых и пользующихся наибольшей славой людей Греции.[66] Осмысление Сократом того, что можно было бы назвать изучением отечественного и зарубежного опыта, и привело к мысли, что «человеческая мудрость стоит немногого или вовсе даже ничего», а самым мудрым оказался Бог. Несмотря на то, что подобные выводы античного философа не назовем очень оптимистичными, попробуем, подобно ему, начать похожее путешествие. Если даже некоторых из нас охватит сомнение, вспомним признание Данте, изрекшего: «Сомнение доставляет мне не меньшее наслаждение, чем знание».

Рассказ о Нидерландах стоит предварить небольшой исторической справкой. Страну по-голландски называли – Nederland, по-немецки – Niederlanden, по-французски – Pays-Baas («Низовые земли»). Здесь сходились, сплетались и перекрещивались языки, веры, народы. Голландия в эпоху Средневековья была не очень благоустроенной страной. Историк, описывая ее территорию, говорил о ней как о «сплошном месиве грязи, в котором кое-где виднелись небольшие поселения». Население было малочисленным. Основные центры власти располагались не в городах, как это имело место в Италии или Фландрии, а в замках, которые выполняли одновременно роль военных крепостей, форпостов, тюрем. Голландцы издавна проявляли себя как неутомимые строители и архитекторы. Близость неспокойного моря вынуждала возводить плотины, спасавшие земли от прилива.

Однако уже во времена Карла V, императора Священной Римской империи, Нидерланды считались его богатейшей провинцией (под именем «имперской земли»). В общей суммарной экономике вклад ее земель в казну Священной Римской империи был исключительно велик, составляя в иные времена до двух третей всех поступлений. Затем целое столетие Нидерланды находились под властью испанской короны. Понятно и желание властителей удержать их в своем владении. Вскоре после отречения Карла V от престола его сын Филипп II (1527–1598) получил, помимо Испании, еще и 17 нидерландских провинций.

Наводнение в Голландии. 1621 г.

Посланцы отдельных провинций, в число которых вошли представители дворянства, священнослужителей и горожан, впервые собрались в г. Брюгге (1464). Тем самым была создана политическая база для развития страны. Этот орган получил у историков название «Генеральных Штатов» (нынче так называют и нидерландский парламент). Примерно в эту эпоху наметился бурный промышленный рост. Велика была и роль религии. Однако если в Германии и Англии религиозное движение стимулировалось преимущественно как бы «сверху» (т. е. властью), то в Нидерландах заметнее роль «низов» (народа). Развитию протестантизма во многом способствовало то, что треть населения страны к тому времени была грамотной. Труды реформаторов, переведенные на нидерландский язык, довольно быстро доходили до самой гущи народа. Все это укрепляло в массах демократическо-республиканские настроения.

В отличие от отца, Филипп II плохо понимал думы и чаяния голландцев. К тому же, он не знал фламандского языка. Всем в Нидерландах стал заправлять Тайный Совет. Жестокие преследования и тяжкие налоги привели к тому, что положение в экономике страны ухудшилось. Стремительно росла безработица. Голод и надзор католиков ожесточили народ. Правителям советовали смягчить гнет, но те презрительно говорили в адрес недовольных: «Ce ne sont pas que les queux!» («Это всего лишь нищие!»). Так слово «гезы» и их девиз «Никакой покорности тиранам и грабителям» станут символами борьбы с Испанией.

Морской гез Вильгельм ван дер Марк, повелитель Люмей.

Филипп II издал ряд указов против «еретиков», включая знаменитый «Кровавый указ» от 25 сентября 1550 года, по которому тысячи людей были сожжены на кострах, обезглавлены и погребены заживо. С помощью этих драконовских мер король Испании пытался привести к покорности гордый и свободолюбивый народ. Историки так писали об этом страшном времени: «Костры не угасали, монахи, более умевшие жечь реформаторов, чем опровергать их, поддерживали огонь в кострах, подкладывая человеческое мясо». Голландцам стало ясно: Филипп твердо вознамерился превратить их страну в колонию. Испанские феодалы и духовенство старались завладеть богатствами страны городов и гаваней, пышных нив и торговых домов. При этом сам король Испании чаще всего отзывался о жителях Голландии с презрением, как о сборище еретиков и пьяниц. Жилища их предавались огню и мечу, имущество конфисковалось в пользу церкви и испанской короны. Следует добавить, что перед голландскими купцами оказались закрыты торговые пути в Индию и Америку, а торговля в Европе была крайне стеснена… Не мудрено, что столь жестокая и кровавая политика побудила народ Нидерландов к восстанию.[67]

Король Филипп II заявлял, что скорее готов увидеть Нидерланды разоренными, но покорными Богу, нежели процветающими, но попавшими под влияние пуританской «ереси». В Германии и Швейцарии к тому времени уже широко распространилось пламя протестантизма (Лютер, Кальвин, Цвингли). В Голландии и Фландрии еще удерживалось владычество католиков. Властные должности в тут отданы были на откуп испанцам. Повсюду свирепствовали суды инквизиции, итог работы которой можно выразить фразой, которую произнес шиллеровский герой маркиз Поза в споре с испанским королем («Дон Карлос»). Монарх утверждал, что Фландрия наслаждается счастьем, покоем и миром. Поза ответил дерзкой репликой: «Мир кладбища!» Нидерланды все более походили на кладбище.

В ту пору религиозные споры принимали порой самые дикие, чудовищные формы. В конце концов, вспомним: никто иной как протестант и реформатор Кальвин сжег Сервета! Разумеется, в рассматриваемую эпоху люди к вере относились очень серьезно. За неё шли на костры, подвергались заточению и жутким мукам. Долгом совести и чести каждого было «стоять за веру». В рамках вероучений и церковных служб совершалась тогда культурная жизнь. Поэтому запреты, налагаемые на верующих инквизитором Торквемадой, подрывали саму основу бытия тех, кто придерживался иных воззрений. Кодекс гласил: «Воспрещается печатать, писать, иметь, хранить, продавать, покупать, раздавать в церквах, на улицах и в других местах все печатные или рукописные сочинения Мартина Лютера, Иоанна Эколампадия, Ульриха Цвингли, Мартина Бусера, Иоанна Кальвина и других ересиархов, лжеучителей и основателей еретических бесстыдных сект, порицаемых святой церковью… Воспрещается разбивать или оскорблять иным способом образа пречистой девы и признаваемых церковью святых… Воспрещается допускать в своем доме беседы или противозаконные сборища, а также присутствовать на таких сходках, где вышеупомянутые еретики и сектанты тайно проповедуют свои лжеучения, перекрещивают людей и составляют заговоры против святой церкви и общественного спокойствия… Воспрещаем, сверх того, всем мирянам открыто и тайно рассуждать и спорить о святом писании, особенно о вопросах сомнительных или необъяснимых, а также читать, учить и объяснять писание, за исключением тех, кто основательно изучал богословие и имеет аттестат от университетов…»[68]

Голландцы не желали более терпеть тиранию. В 1565–1566 гг. начались волнения, которые вскоре переросли в буржуазную революцию. Народ стал изгонять испанских чиновников и инквизиторов. Наместница испанского короля Маргарита Пармская вместе с советником, кардиналом Гранвеллой, попыталась навести порядок. Борьба обострялась. Все подхлестывалось и религиозным конфликтом католиков с кальвинистами. Крестьяне громят католические церкви. Вскоре дворяне и буржуазия Голландии создали союз «Компромисс Бреды» (1565) и потребовали автономии для всей страны и свободы религии. Испанцы, вскоре поняли серьезность ситуации. С военной экспедицией сюда прибыл герцог Альба (1567), отправив за пять лет на костер и эшафот свыше 8 тыс. человек, включая графов Эгмонта и Горна. Введенные им налоги окончательно разорили народ. Многие покинули страну. Однако гезы не сдавались, нанося завоевателям удар за ударом. Дважды пытались испанцы взять штурмом город Лейден.

Пехотинец, заряжающий аркебузу.

То была революция, грозная и мучительная… На примере Нидерландов Европа поняла весь ужас деспотического правления. Все были наслышаны об обороне Маастрихта, Алькмаара, Харлема, Лейдена, где даже женщины предпочитали погибнуть от рук врага, но не сдаться. Как пишет историк, самые гордые граждане, ревностные кальвинисты погибли в боях, сложили головы на плахе или нашли убежища на Севере, в 7 свободных протестантских провинциях. К концу правления Альбы 60 тысяч семей вынуждены были эмигрировать. После взятия Гента еще 11 тысяч отправились в изгнание. Антверпен потерял половину населения, Гент и Брюгге – две трети. Улицы опустели. По главной улице Гента ходили одни лишь лошади. Страну и нацию поделили надвое (на католическую Бельгию и протестантскую Голландию). «Будучи объединены, – пишет И. Тэн, – они имели один дух; разделенные и противопоставленные друг другу, они стали иметь два различных духовных склада. Антверпен и Амстердам стали по-разному смотреть на жизнь и создали поэтому разные школы живописи; политический кризис, раздвоив страну, вместе с тем раздвоил искусство».[69] Таков итог правления Испании.

Чтобы представить себе всё ожесточение войны, эпитетов недостаточно. Возможно, тут помогут средства живописи. В серии гравюр, названной им «Величайшие бедствия войны» (1633), художник Жак Каллот (Callot) изобразил то, что сопровождает все войны – горе, гнев, жестокость, несправедливость, отчаяние. Эти гравюры сравнивают с знаменитыми офортами испанского художника Гойи, посвященные ужасам войны. Знаковой гравюрой этой серии является гравюра «Казнь на виселице». На ней изображены несчастные пленники и солдаты, которых приговорили к смерти через повешение. Остро ощущается драматизм ситуации. Около двух десятков повешенных болтается на ветвях дерева. На переднем плане группа осужденных, которую сопровождает к виселице монах (для отпущения грехов). Тут же лежат пожитки повешенных, которые передают в руки официальных властей.

О том кровавом времени рассказывает роман Шарля де Костера «Легенда об Уленшпигеле», волшебное творение гения (в равной степени принадлежащий бельгийцам и голландцам). Роман Костера ознаменовал собой рождение бельгийской литературы. Впоследствии будут называть его «фламандской Библией». Кто таков Уленшпигель? Под этим именем жил реальный исторический персонаж – Uylen Spiegel (умер в 1350 г.). Известен и герой немецких народных рассказов Тиль Эйленшпигель (ХII в.), пустобрех, гуляка, выпивоха.

Шарль де Костер из гущи народных поверий Фландрии сотворил борца за свободу народа. В романе даны антиподы тогдашней истории – Филипп Кровавый и Уленшпигель: «Филипп будет палачом, ибо он порождение Карла Пятого, палача нашей страны. Уленшпигель будет великим мастером на весёлые шутки и детские проказы и будет отличаться добрым сердцем, ибо отец его Клаас – славный работник, который честно и незлобиво умеет добыть свой хлеб. Император Карл и король Филипп пройдут через жизнь, сея зло битвами, вымогательствами и всякими преступлениями. Клаас будет безустали работать и всю жизнь проживёт по праву и закону, не плача над своей тяжелой работой, но всегда смеясь, и останется примером честного фламандского труженика. Уленшпигель будет вечно молод, никогда не умрёт и пройдёт через всю жизнь, нигде не оседая. Он будет крестьянином, дворянином, живописцем, ваятелем – всем вместе. Он станет странствовать по всем странам, восхваляя всё правое и прекрасное, издеваясь во всю глотку над глупостью».[70]

Р. Роллан впоследствии напишет: «Его эпоха – век палача Филиппа Второго и Вильгельма Молчаливого. И вместе с тем он – Фландрия всех времен. Он – знамя своего народа. Он – знамя и герб своей нации». В образе Уленшпигеля предстал великий Гез. Как скажет русский поэт А. И. Несмелов в стихотворении, посвященном памяти этого героя Нидерландов:

По затихшим фландрским селам,

Полон юношеских сил,

Пересмешником веселым

Уленшпигель проходил.

А в стране веселья мало,

Слышен только лязг оков,

Инквизиция сжигала

На кострах еретиков…

Упомянем о другом славном сыне голландского народа – Вильгельме Оранском (1533–1584). В 23 года он был членом Государственного Совета (имел богатства и высокие посты). Филипп II пытался купить его поддержку, включив в круг обладателей Ордена Золотого Руна. С появлением Альбы обозначилась политика иностранца-завоевателя, выраженная в словах «Oderint, dum metuant» (лат. «Пусть ненавидят, лишь бы боялись»). Филипп считая Голландию гнездом еретиков, он с упорством, достойным гораздо лучшего применения, стал носиться с безумной, преступной мыслью – уничтожить всех протестантов во Франции и Нидерландах, равно как и в других странах «христианского мира». Эта страшная новость, которую Вильгельм узнал от короля Франции Генриха II, буквально потрясла его… В «Апологии» Оранский, как пишет Роберт ван Роосбрек, отмечал, насколько глубоко потрясло его это сообщение. Именно тогда он принял решение всеми силами противостоять планам католических королей, вместе с простым народом борясь против намерений изуверов.[71] Вильгельм сделал выбор в пользу своего народа. Какое величие, какое благородство!

Отношение к Оранскому было различным у католиков и протестантов. Кальвинисты осуждали его как атеиста, в письмах 1566 г. он предстает католическим дворянином, в письмах 1566–1570 гг. – как лютеранин, после 1573 г. – как умеренный кальвинист. Он подолгу не являлся к мессе, но был человеком религиозным. Полагаю все же, что на первом месте у него была Родина. В лице Вильгельма Оранского мы видим яркого патриота, борца за единство страны. Идея «общей родины» утверждалась в умах и сердцах непросто. Этому мешало и разноязычие страны. На севере Нидерландов говорили на фламандском диалекте голландского языка; на юге же (Геннегау, Намен, Люксембург, Артуа) – на валлонском диалекте французского языка; центр и бургундское дворянство говорило по-французски. Различия не способствовали единству.

Вильгельм Оранский.

Конфликт и война Нидерландов с Испанией имели как религиозный, так и политический и экономический подтексты. Мало того что испанцы держали свои войска в провинциях, выжимали из страны огромные налоги, но они еще решили полностью подчинить народ чуждой ему католической религии. Многие города Голландии отказались принять вновь назначенных епископов (Антверпен, Босх и др.). Таким образом интересы нидерландских дворян и буржуазии совпали с интересами духовенства. Выступая в Государственном совете (1564), Оранский заявил, что монарх не может самовольно навязывать веру (или идеологию) своим подданным! Напряжение нарастало. Радикальные настроения были особенно сильны среди «пролетариев»… Именно в собраниях кальвинистских ремесленников Восточной и Южной Фландрии и зародилось Иконоборческое восстание: «В середине августа 1566 г. толпа двинулась на церкви и капеллы, уничтожая картины, разбивая витражи и грабя монастыри и аббатства. 22 августа восстание вспыхнуло в Антверпене… Беспорядки длились два дня и из Антверпена распространились на Гент, Мехельн, Герцогский лес (Герцогенбосх), города Зеландии, Голландии и др.». По сути дела, выбор был уже сделан. Испанский король вынашивал планы мести и наказания вождей оппозиции. В свою очередь оппозиция вербовала свои войска, укрепляла замки, вела активные поиски денег (в том числе в Германии).

Возглавив сопротивление, Оранский снарядил на собственные средства две военные экспедиции (заложены драгоценности принца и семьи Нассау, затем серебро, гобелены и т. д.). Борьба за свободу Нидерландов продолжалась с 1568-го по 1648 годы. Голландцы еще называют её «80-летней войной», испанцы же – «Войной во Фландрии». Филипп II объявляет Вильгельма Оранского вне закона. Тот отвечает ему «Апологией», где подтверждает право своего народа на восстание (поскольку король не желал прислушаться к требованиям). Вильгельм отлично понимал, что сохранение ненавистного режима означает в будущем полнейшую катастрофу для Нидерландов и ее народа. Он писал брату Иоганну (1574): «Если эта всеми покинутая страна снова попадет под власть испанской тирании, может статься, что везде начнутся религиозные гонения, и тогда ей будет грозить полное уничтожение…»[72]

Народ любил Вильгельма, назвав его еще при жизни «Отцом отечества»… Увы, даже любовь народа не всегда может уберечь от покушений фанатиков. Патриота, глашатая мира и веротерпимости, подло убили (убийца Б. Жерар купил роковой пистолет на деньги, которые были щедро выданы ему самим Вильгельмом Оранским). Последними словами «мятежного принца» стали слова, произнесенные им по-французски: «Господи, спаси мою душу! Господи, спаси бедный народ!» Это был человек, отмеченный высокой судьбой… Хотя недруги и прозвали его «Молчаливым», его жизнь кажется более красноречивой и цельной, нежели жизнь иных царствующих болтунов.

Противостояние Испании с Нидерландами распространилось: на Средиземноморье, Карибы, Индию, Филиппины, побережье Африки и Латинской Америки. Это было начало непримиримой и жестокой битвы за гегемонию в тогдашнем мире. Не случайно один английский историк даже назвал тогдашнюю схватку между Испанией и Голландией Страны Европы разыгрывали «свою карту». В этой связи было бы ошибкой рассматривать события тех лет исключительно в духе «борьбы народа против угнетателей», как это зачастую бывает среди голландских историков. Подобный подход, как кажется, значительно сужает проблему глобального международного противостояния до уровня локального конфликта. Повторю, борьба включала в себя явные и тайные интересы не только Нидерландов и Испании, но Англии, Франции и других важнейших субъектов международного права. В этом смысле знаменательно то, что итогом войны и последовавших затем мирных договоров (Мюнстерского и Вестфальского) стало создание своего рода Европейского союза и воплощение прочного и стабильного мира.[73]

В 1609 году (после заключения двадцатилетнего перемирия с Испанией) Республика Соединенных Провинций была признана всеми странами мира как самостоятельное государство. В содружество вошли современная Бельгия, Голландия, Люксембург, небольшие территории северо-восточной Франции… Города Гент, Брюгге, Брюссель, Турне, Лувен являли собой очаги новой бюргерской культуры.

Каким же образом произошло чудесное превращение провинциального уголка Европы в одну из самых процветающих стран (особенно, если учесть разрушения и жертвы, понесенные голландцами)? С помощью тяжкого труда народа, подкрепленного талантом и волей мудрых правителей. С Утрехтской унии (1579) страна быстро превращается в мировую державу. Достойно удивления и назидания то, как семь маломощных провинций, объединившись, всего-то через сто лет – срок ничтожнейший для истории – стали играть столь важную политическую и экономическую роль в мире. В другой части земного шара, четыре века спустя, 16 республик сделают роковой шаг в противоположном направлении.

В городах шло сосредоточение людей, товаров и капиталов. А там, где город, там и культура. Вспомним, что само слово «urbanitas» у римлян означало – «образованность и утонченность». В городах создана неповторимая архитектура, отражающая дух деловитости Нового времени. Новые художественно-эстетические воззрения в архитектуре выражены Якобом ван Кампеном, Питером Постом, братьями Винкбонсами, главой гарлемской школы архитекторов Ливеном де Кеем (мясные ряды в Харлеме). Путешественники особо отмечали удивительно быстрое развитие Амстердама, «Северной Венеции», население которой выросло с 30 тыс. жителей в 1585 году до почти 130 тыс. в 1650-м. Созданный гением голландцев город достоен самых пылких восторгов. Поэт К. Хейгенс (1596–1687), композитор и дипломат, закончивший юридический факультет Лейденского университета, написал городу Амстердама посвящение:

Прибереги восторг, о незнакомый друг,

По поводу чудес, простершихся вокруг:

Что стоят все слова о царствах небывалых

Пред роскошью, что здесь отражена в каналах!

Гармония воды и звонких мостовых,

Магнит для ценностей и кладезь таковых;

Вдвойне Венеция; дворец тысячестенный;

Торф, ставший золотом! Не мотствуй, гость почтенный:

Рекут: роскошен Рим; кричат: красив Каир

Но Амстердаму честь воздаст в молчанье мир!

Голландцы предстали динамичной и процветающей страной мира, которую отличал ровный уровень благосостояния народа. Посетившие Голландию британцы были поражены тем обстоятельством, что многие крестьяне, как они их уверяли, обладают собственностью порядка 10 тыс. фунтов каждый. Это создавало прочные демократические устои в народе.

Натюрморт.

В XVI–XVII веках маятник экономической активности заметно качнулся в сторону севера. Инфляционный механизм заработал в этот период чрезвычайно мощно, направляя потоки капиталов, товары и кредиты в северные страны, воспользовавшиеся преимуществами ценовой политики и ростом спроса на товары. Голландцы, показавшие себя превосходными купцами, трансформировались из «маргиналов» в создателей мировой торговой и колониальной империи. Хотя они и раньше проявляли себя прекрасными мореходами («морскими цыганами Запада»). С помощью философии бизнеса и «дешевых денег» (в XVII в. процентная ставка в Амстердаме была самой низкой – 2,5–5 процентов годовых) голландцы стали властителями тогдашнего полумира. Не меньшее значение для очевидного триумфа страны сыграли свобода мысли и печати. Наряду с ростом богатства большей части народа (а не кучки разжиревших плутократов) укреплялся и дух пуританской этики. Согласно ее правилам, все граждане страны обязаны уделять первостепенное внимание решению общественно полезных задач.

Торговое могущество Нидерландов усилилось после того, как в 1602 году Штаты учредили «Объединенную Ост-Индскую компанию». Капитал этого акционерного общества достигал 6,5 млн. гульденов. Торговля с Востоком (Молуккские о-ва, Ява, Суматра и Целебес) приносила уже и тогда сумасшедшие доходы. В течение двух веков акционерам выплатили 3600 процентов дивидендов. Вместо конкурирующих мелких фирм голландцы создали сверхмонополию. Правительство страны было мудрым и понимало, что малым компаниям не выжить. Ост-Индской компании поручили снарядить и военно-торговый флот республики. Флот захватил земли Индонезии (княжества Джакарта) и Китая (Тайвань). Компания создавала торговые фактории в Индии, Бенгалии, на Цейлоне.

Вряд ли случайным было и то, что Испания, после возобновления военных действий в 1621 г., решила нанести удар республике в области торговли. Испанский король запретил импорт голландских товаров и продуктов во все уголки своей империи. Выгодной ситуацией не преминули воспользоваться иные страны и купцы (англичане, немцы), вытеснившие голландцев в торговле с испанской территории. Знаменательно, что во время переговоров о будущем мире между Испанией и Голландией наиболее активную позицию в пользу мирного разрешения многолетнего конфликта заняли коммерческие круги Амстердама, Роттердама, Дордрехта, то есть, крупнейших торговых центров и портовых городов, которые несли наибольший ущерб от войн и блокад. Против же выступали граждане Лейдена, Гарлема, Утрехта, некоторых других городов, желавшие продолжать войну во имя распространения протестантизма на католические регионы, а также с целью упрочения своей текстильной гегемонии в Нижних Провинциях.[74]

В основе большинства конфликтов лежат финансовые и коммерческие интересы. Многое в борьбе уже тогда зависело от состояния флота, от уровня военной и технической оснащенности армий. Нельзя добиться прочного положения на международной арене без серьёзных успехов в области современных технологий. Пример Голландии (и не только её) ясно и определенно указывает на это. В 1595 г. голландцы добились первенства в мореходной технологии: на верфях страны в заливе Зейдер-Зее были построены первые флайты, то есть более быстрые и маневренные суда, оснащенные штурвалом и совершенным парусным вооружением. Вскоре голландский флот из 22-х кораблей прорвался в Индийский океан, где до того господствовали португальцы. В 1605 г. они укрепились на «островах пряностей», а флаг страны гордо реял над морями «от берегов Африки до берегов Японии».

«Зал бюргеров» в городской ратуше Амстердама.

Вскоре их флот насчитывал 15 тысяч кораблей, что втрое больше, чем у остальных европейских народов вместе взятых. Голландия перехватила пальму лидерства у могущественной Венеции, став главным центром мировой торговли.[75] Все, созданное в Нидерландах, имело отношение к морю и торговле. Достаточно попасть в район старых складов в Амстердаме (Oostenburg), где расположена внушительная постройка (Zeemagazijn), обслуживавшая с 1656 г. весь морской бизнес, чтобы уяснить себе всю исключительную значимость торговли и моря. Ныне здесь расположен Национальный морской музей, где хранится одна из богатейших коллекций карт, глобусов, рисунков и навигационных инструментов, а также уникальных книг. Яркими достопримечательностями, музеями, коллекциями обладал и самый крупный морской порт мира – Роттердам.

Торговля давала мощный прирост капитала. «Капиталы республики были, быть может, значительнее, чем совокупность капиталов всей остальной Европы». Надо воздать должное купеческой хватке голландцев. Как известно, в 1610 г. они впервые привезли в Европу китайскую «сушеную травку» (всем известный чай). Продукт к середине XVII в. стал популярным у европейцев, а значит и экономически прибыльным. Европа стала потреблять его наравне, а затем и в больших количествах, нежели азиаты. Только Китай и возможно еще Индия могли соперничать с европейскими чайными. С Востока непрерывным потоком шли и другие предметы обихода (шелк, драгоценности, лакированные изделия). Наконец, в песках Аравии голландцы обнаружили драгоценнейший продукт, каковым был популярный ныне кофе. В 1616 г. в южной части аравийского Иемена (в селении Моха, по-голландски звучавшее как «Мокка») они впервые узнали об этом великолепном напитке… Вскоре плантации «мокко», благодаря их же энергичным усилиям, возникли на Антильских о-вах, в Индонезии, Южной и Центральной Америке (в том числе и в Бразилии). А через некоторое время и американское производство кофе вытеснит из оборота кофе из Аравии.[76]

По тому, чем торговали или что привозили из далеких экзотических стран голландские купцы, можно в какой-то мере судить и о культуре народов того времени (Музей этнологии в Лейдене, Этнографический музей в Делфте, музеи в Гренингене, Бреда, Тилбурге, Роттердаме). Большую роль в распространении культурно-экономического влияния играли миссионеры («белые отцы»). О влиянии голландцев говорит и девиз их военно-морских и торговых сил, что гордо заявляли своим соперникам: «Qua patet orbis!» (По всему миру).[77]

Многие по праву считают семнадцатый век «золотым веком» Нидерландов. К середине века урбанизация шла столь стремительно, что уже треть населения страны проживала в 150-и городах (уникальная ситуация для Европы). В условиях постоянной борьбы с суровой морской стихией единственным надежным строительным материалом был камень. Поэтому практичные голландцы создавали дома прочно и основательно, всерьез и надолго. Дома их порой напоминают корабль и дамбу одновременно. Необходимость ведения частых военных действий требовала от них превращения городов в подобие крепости.

Многие крупные города в Голландии, как известно, стоят прямо на воде (Амстердам, Гарлем, Делфт, Девентер, Лейден, Утрехт, Маастрихт). Иностранцы восклицали: «Голландия имеет больше домов на воде, чем на суше». Города снабжены надежной системой каналов. Среди создателей системы каналов в Амстердаме называют имена Ф. Отгенса, Х. Стаетса, Х. Кейзера. Помимо строительства каналов огромное значение имело и осушение земель на север от Амстердама. Что же касается архитектуры городов, то она впитала в себя почти что все европейские стили (от готики до классицизма). Вкусы голландцев были строгими: у них не принято было, чтобы здания выпадали из общего фона городских застроек. Даже в домах богатых людей нет ничего что напоминало бы «палаццо» итальянцев, отличающиеся богатым декором.

К числу известных архитекторов того периода отнесем прежде всего Х. де Кейзера (1562–1621), родом из Утрехта, построившего в Амстердаме ряд протестантских церквей. В те времена мастерству никто не учил… Поэтому каменщики, плотники, скульпторы Голландии сами (по книгам) овладевали архитектурными навыками. Кстати, влияние стиля Кейзера можно отметить и в таких странах и регионах, как Англия, Россия, Скандинавия, Прибалтика, Америка. Среди известных имен упомянем имена Я. ван Кампена (1595–1656), Д. Марота (1661–1752), ряд иных крупнейших деятелей этой школы.[78]

Полная трудов, опасностей жизнь требовала и культурной отдушины. Помимо книг и школ, голландцы находили отдохновение в театре, хотя священники и старались уберечь паству от всяческих непотребств. Мирило их с лицедейством лишь то, что на средства, заработанные актерами, в XVII–XVIII вв. содержались дома для сирот и престарелых (муниципальный театр в Амстердаме не просил денег, а давал их). И все же при первом же подходящем случае священник не упускал случая уязвить «этих актеришек».

Об исключительной важности искусства театра, карнавала для воспитания народа и правителей писал в книге «Homo Ludens» («Человек играющий») голландский историк Й. Хейзинга: «Древняя комедия с ее публичной критикой и язвительной насмешкой целиком относится к сфере бранных и вызывающих, но тем не менее праздничных антифонных песен, о которых шла речь выше… Атмосфера драмы – это дионисийский экстаз, праздничное опьянение, дифирамбический восторг, в котором актер, находящийся по отношению к зрителю за пределами обычного мира, благодаря надетой маске словно перемещается в иное «я», которое он уже не представляет, а осуществляет, воплощает. Актер заражает этим настроением и зрителя… вся человеческая жизнь должна восприниматься в одно и то же время как трагедия и как комедия».[79]

Как и в остальной Европы, театр имел своим истоком церковное представление. Первые театральные «действа», разыгранные в монастырях, можно отнести к XII веку. Одновременно театр в Голландии старался воспитывать людей в нравственном духе. Историки культуры говорят: «Сцена уже в эпоху средневековья обрела образовательную функцию». Театр порой приравнивался по значимости к университету. О близости задач театра и «высшей», в данном случае торговой школы говорят: «Торговцам нужны ум и красноречие. Первое для того, чтобы суметь отличить честную сделку от нечестной. Второе, чтобы, воспользовавшись возможностями своего языка, расхваливать товар, который они думают продать». Искусством побеждать словами, продолжал он, можно овладеть, только наблюдая за игрой актеров и действиями фокусников. Правы были те, кто нарек театры «академией».[80]

О том, что музыка издавна высоко почиталась не только среди «небожителей» Олимпа, но и в кругу обычных обывателей Европы, хорошо известно. Свои музыкальные традиции были у галлов, кельтов, древних германцев. Воздействие римских вкусов («нивелирующего молота») в Новое время уже не могло влиять на песенно-музыкальное творчество европейцев. Возможность оказать большее влияние на жизнь граждан получало народное искусство. В средневековье мы видим странствующих музыкантов (шпильманов – у немцев, жонглеров – у французов, гистрионов – в Англии, Италии, Испании, Нидерландах). Они были универсалами (певцами инструменталистами, актерами-декламаторами, иллюзионистами, акробатами).

Церковник относились к музыке неоднозначно. Видный авторитет церкви в империи Карла Великого, Алкуин (сам музыковед) говорил: «Человек, впускающий в свой дом гистрионов, мимов и плясунов, не знает, какая большая толпа нечистых духов входит за ними следом». С другой стороны, будучи в принципе согласны с вольтеровской максимой «Все жанры хороши, кроме скучного», святые отцы, не исключая епископов, были охочи до фривольных («бесовских») песенок и плясок. Поэтому нередко смотрели сквозь пальцы на то, что вольная музыка проникала во всевозможные refugium peccatorum (убежища для грешников). Представители «белого духовенства» внесли и свой вклад в теорию и практику музыки. Обиходные хоровые песнопения VII века или песни-молитвы получили наименование «грегорианского хорала».[81]

Музыкальная вечеринка.

Фламандская музыкальная школа сыграла роль в формировании культурного наследия Европы… Фламандцы оказались «в родстве» с французами, англичанами, немцами, итальянцами. Примерно с XV века их музыкальное искусство даже начинает затмевать французскую школу. Они считались добротными профессионалами, сохраняя тайны музыкального мастерства столь же ревниво, как некогда фламандцы хранили тайны искусства выделки кож или предметов обихода. Среди первых музыкантов упомянем и основоположника фламандской школы Г. Дюфаи (1400–1474). Он усвоил английскую манеру Денстепля, которого называли «князем музыки». Центрами музыкальной жизни страны в XV веке выступали Камбрэ, Антверпен, Брюгге. Во главе «школы Антверпена» стоял Ян ван Окегем (1425–1495). Им создана месса «любого тона», которую можно было исполнять на любой манер. В XV–XVI веках фламандские музыканты славились по всей Европе, работая при княжеских и соборных капеллах.[82]

Порой приходится слышать, что итальянцы были едва ли не первыми, кто взял в руки «лютню Аполлона» и стал услаждать прекрасной музыкой уши варваров-европейцев. Это не вполне соответствует истине. Видный деятель раннего Просвещения француз Жан-Батист Дюбо (1670–1742), секретарь Французской Академии, считал: «Италия была, разумеется, колыбелью Архитектуры, Живописи и Скульптуры, но Музыка возродилась или, лучше сказать, давно уже процветала в то время в Нидерландах. Успехам Нидерландской Музыки воздает должное вся Европа. В доказательство этого я мог бы привести высказывания Коммина и многих других Писателей, но довольствуюсь тем, что приведу одного безупречного свидетеля, показания которого так обстоятельны, что ни у кого не могут оставить и тени сомнения. Это – Флорентиец Лодовико Гвичардини, племянник знаменитого историка Франческо Гвичардини. Вот что он говорит во вступлении к весьма известной и переведенной на многие языки книге «Описание семнадцати Нидерландских Провинций»: «Бельгийцы являются патриархами Музыки, которую они возродили и довели до высокой степени совершенства. Они от рождения до такой степени предрасположены к ней, что без всякого обучения поют столь же верно, сколь изящно. Затем, дополняя свои естественные дарования обучением, они достигают такого мастерства как в композиции, так и в исполнении своих песен и симфоний, что ими восхищаются все христианские Дворы Европы, при которых они благодаря своим заслугам нередко добиваются высокого положения».[83]

Особую гордость голландцев составляли колокольный звон или многоголосица «поющих башен», а также органы. Жители страны считали орган символом статуса города. С XIII века, наряду с хоровым пением, ему было отведено центральное место в музыкальной жизни. Уже в XVII веке в Нидерландах огромной популярностью пользуются органные концерты. Слава композитора и органиста Я. Цвилинга (1562–1621) перешагнула границы страны. Многие известные композиторы (Дюфаи, Окегем, Обрехт, Гомберт), строго говоря, не были голландцами, принадлежа к бельгийско-французскому сообществу. Только Обрехт и Я. Пэпэ были «чистокровными голландцами». Последний сочинил 200 мотетов и 160 псалмов. Обрехт был родом из Брабанта, работал в Утрехте, где одним из его учеников был Эразм Роттердамский. Теоретик и композитор фламандской школы И. Тинкторис называл Окегема «прекраснейшим учителем музыкального искусства». В. ван Нассау написал популярный протестантский гимн (нынешний государственный гимн страны). В то же время, в отличие от других стран, Нидерланды не имели королевских часовен и школ, которые пользовались бы поддержкой государей.

Но самая яркая страница голландского искусства представлена картинами ее великих живописцев (Хальс, Брейгель, Рубенс, Рембрандт и другие). Согласно легенде, Нидерланды однажды были спасены от чудовищного пожара Manequen-Piss (писающим малышом). В области мировой культуры правильнее сказать, что это великие голландские художники спасли культуру страну от провинициализма. Голландская классическая живопись неотделима от повседневной жизни страны, от её героического и трудолюбивого народа, как и знаменитые песни гезов от её славной истории.

Ян ван Эйк. Поклонение агнцу. Фреска Гентского алтаря.

Ничего подобного ранее живопись не знала. С полотен на нас взирают обычные люди в мастерских, кабачках, дозоре, в тиши научных кабинетов. Мадонны поражают своей земной красотой. Это обычные жены бюргеров, нет роскошного золотого фона или сияния вокруг головы. Такие мастера как Робер Кампен, Ян ван Эйк, Рогир ван дер Вейден, Гуго ван дер Гус уже в XV в. выступили провозвестниками блестящего расцвета фламандской живописи. Слава о них распространилась повсюду. Особым колоритом отличались пейзажи фламандских мастеров. Нидерландский гуманист, поэт и живописец Д. Лампзониус (1532–1599), говоря о Яне Голландце, выразил, видно, общее мнение своих соотечественников об искусстве: «Фламандцы стяжали себе славу за свои пейзажи, а итальянцы за изображения богов и людей; поэтому не удивительно, когда говорят, что у итальянца ум в голове, а у нидерландца в искусной руке». Он настоятельно советовал художникам «посещать Рим фламандцев», славящийся мастерством «во все века».[84]

Картины художников входят в быт дома голландцев (не только крупных буржуа, но и небогатых бюргеров, ремесленников, зажиточных крестьян). В Нидерландах можно сказать впервые в мировой истории живопись стала товаром, доступным широким слоям общества… Такого не было нигде: ни в древности, ни в средневековье, ни в эпоху Ренессанса, когда искусство почти полностью зависело от заказов фараонов, царей, консулов, римских первосвященников, богачей и т. д. и т. п. В Голландии художник стал продавать свои творения народу на ярмарках и рынках, выставляя их прямо на улицах. Порой полотна известных мастеров (Гойена, Бейерена и др.) можно было приобрести всего за несколько гульденов. Нередко сами художники готовы были расплатиться за приобретенный ими товар или продукт портретом или пейзажем. Занятие подобным ремеслом не всегда давало дать нужные средства для существования. Поэтому известны случаи совмещения профессий (ван Рейсдаль – врач, Стен – трактирщик, Хоббема – акцизный чиновник, Вермер стал торговцем картинами).

В живописи были различные творческие направления или школы. В Гарлеме сложилась школа Франса Хальса, в Амстердаме – школа Рембрандта, в Дельфте – школа Вермеера и Фабрициуса. Первым в этом ряду, конечно, стоит Франс Хальс (ок. 1580–1666), один из величайших живописцев Нидерландов, основоположник реалистического направления в голландском искусстве. Его родители – протестанты. Родился он в Антверпене, но жизнь провел в Гарлеме, ставшем для него отечеством, мастерской и жизненной школой.

Это – подлинный «демократ портрета». Главными героями и персонажами в портретной живописи выступали сильные мира сего (правители, полководцы, князья церкви, сановная знать, дворянство и богатеи). Посмотрите, кого рисует тот или иной портретист, и вы узнаете толщину его кошелька. Хальс был первым художником, вышедшим за границы этих канонов. Жизнь заставляла писать и буржуазных патрициев, зажиточных бюргеров, офицеров. Но даже эти портреты дышат правдой и реализмом, как, скажем, хранящийся в Лондоне портрет торговца-авантюриста Питера ван ден Брока (Broecke). Он не только охотно, но я бы даже сказал с неким вызовом писал бедных ремесленников, служанок, мальчишек, цыганок, сумасшедших. Ощущается влияние великой Нидерландской революции, «революции гезов» («революции нищих»). Да и его сановные герои лишены позы. Перед нами обычные нормальные люди, любящие повеселиться, поболтать, выпить с друзьями, побыть в кругу семьи и т. д. и т. п. Голландец Хальс – мастер интима.

Заслугой Франса Хальса было и то, что он открыл серию психологических портретов. В его живописи нашла место человеческая индивидуальность. Портреты несут в себе эмоциональный и чувственный заряд. Все персонажи сугубо индивидуальны. Их не спутаешь друг с другом. Каждый обладает и своим внутренним миром и своей особой личностной значимостью. В то же время, собранные в группу, они рисуют как бы облик всего общества. И мы видим, что перед нами общество благополучных и довольных собою людей. Будучи реалистичным художником, он не позволял себе, как мы бы ныне сказали, «лакировать действительность». Трудная жизнь и судьба его героев прочитываются между строк. Он не считает себя вправе скрывать уродство или рефлексию натуры (как в случае с Малле Баббе и портретом Декарта). Позже французский художник Г. Курбе назовет портрет содержательницы харчевни (Баббе) одним из самых впечатляющих шедевров всех времен.

Франс Халс. Малле Баббе. Начало 1630-х гг.

Среди наиболее интересных портретов его кисти: портрет офицеров стрелковой роты св. Георгия (1627 г.) (Хальс изобразил тут же и свой автопортрет), стрелковой роты св. Адриана (1633 г.), групповой портрет регентов и регентш госпиталя св. Елизаветы (1641 г.), портрет богатого бюргера Хейтхейсена (1637–1639 гг.), «Веселый собутыльник» (1628–1630 гг.). К его лучшим работам относятся луврская «Цыганка» (1628–1630 гг.), «Поющие мальчики» (1624–1625), портрет гарлемской ведьмы «Малле Баббе» и другие.[85]

О его повседневной жизни известно немного. Хотя его учитель ван Мандер, автор известнейших в то время «Основ искусства живописи» и внушал ученикам: «Избегайте таверн и дурного общества!», сам художник, судя по всему, не очень-то следовал его заветам. В 1645 г. творчество художника переживает кризис. Он почти прекратил работу. Тому причиной был некий внутренний надлом, к которому добавились и финансовые трудности. Известно, что Хальс любил крепко выпить, особенно к старости. Поэтому он с такой симпатией отобразил в портрете «Веселого собутыльника» (не своё ли alter ego?). Увы, как говорят в подобных случаях, не бывает наслаждений без расплаты. В портретах Хальса как раз остро ощущаются все грани личности его героев, а также личности самого художника. В его живописи улавливается конкретный момент бытия. Он не стремился запечатлеть «эпоху». Все, что его интересовало, так это индивидуальность героев, их настроение и духовный мир. Его иногда называют самым реалистичным художником того времени и даже «одним из первых импрессионистов».

В лице Хальса мы видим верного сына Отечества. Искусствовед Р. Мютнер так сказал о нем: «Франс Хальс – истинное дитя грохочущей мечами, экстравагантной, свободной Голландии. Даже в свои преклонные лета он чувствует и ведет себя словно студент-дуэлянт. Он полон веселья и жизни, ему свойственен фривольный настрой, он ощущает себя абсолютно вольным и раскрепощенным, непринужденным и энергичным. В нем пробуждается враг мещан и обывателей, который сам термин «буржуа» почел бы для себя оскорбительным». Хальс писал молодую, дерзкую Голландию, уверенную в своих силах, полную достоинства и оптимизма.[86]

Многое в жизни Питера Брейгеля Старшего (1524–1569) до сих пор остается неясным. Где и сколько он учился? Кто были его учителя? Попробуем оттолкнуться в нашем анализе от его картин. Ясно, что некую сумму знаний в латыни, письме, счете, религии, мифологии он получил. Красноречивее слов о характере обучения поведает выполненная по рисунку Брейгеля гравюра. Надпись под ней гласит «Парижская школа». На картине представлена скорее всего деревенская голландская школа. Мы видим учеников, расположившихся на полу вокруг учителя, в руках у них – раскрытые буквари. Одни – терпеливо зубрят, другие – украдкой озорничают, третьи – тоскуют за решеткой школьного карцера, четвертые – стоически выносят суровую порку… Кульминацией этого славного «торжества наук» (у Брейгеля) служит красноречивое и краткое изречение внизу картины: «Осла не сделаешь лошадью даже в парижской школе».

Сам художник сумел обрести знания во время путешествия по стране – в Антверпен. По пути встречались крупные и богатые города – Лувен, Льеж, Лувр, Мехельн. В каждом из них достопримечательности: в Лувене – один из лучших в Европе университетов, в Льеже – прекрасные соборы и церкви, в Малине – дивный звон колоколов (говорят, отсюда и наш «малиновый звон»). Антверпен, восхитивший Дюрера и Гвиччардини, называли «чудо-городом». Здесь насчитывалось 13 тыс. каменных домов, а церковь оглашала окрестности мелодичным звучанием 33-х колоколов. Антверпен представлял собой один из самых оживленных торговых перекрестков, «ярмарку всей Европы». В иные дни у причалов стояло до 2 тыс. кораблей.

Здесь и расцвело пышным цветом мастерство этого художника. Брейгель, вероятно, одним из первых столь живо и ярко воспел человеческий труд. В картине «Вавилонская башня» им дана своего рода заповедь деятелям искусства и образования: «Созидай до конца своих дней во славу мира и человека!» В чем смысл этой картины? Учитывая тот факт, что башня окружена домами Антверпена, она, как нам представляется, словно говорит: «Не строй вавилонских башен вне пределов отечества».[87] Истинное творчество возможно лишь на родине. «Чужбина родиной не станет» (Гете).

Одним из самых ярких талантов, впитавшим в себя едва ли не все виды знания, стал фламандец Питер Пауль Рубенс (1577–1640). Рубенс, сын антверпенского адвоката, родился в г. Зигене и первые годы жизни провел в Кёльне (Германия). После смерти мужа мать с детьми вынуждена была вернуться в Нидерланды под власть испанской короны. Рубенс получил образование в латинской школе. Огромное влияние на формирование его творчества окажет живопись великих итальянских художников. Недаром он вскоре отправился в Италию, где провел долгих восемь лет, изучая работы великих мастеров (в Венеции, Мантуе, Риме, Генуе). В дальнейшем он даже называл себя на итальянский манер – Пьетро Паоло Рубенс. Побывал он и в Испании (1603). Рубенс – сын своего времени. Он отличался приветливым обхождением, добрым характером, проницательным и живым умом. Дружбу водил обычно лишь с людьми достойными, следуя афоризму: «Никогда не вступай в дружбу с человеком, которого ты не можешь уважать». Любил беседовать с учёными и политиками, обсуждая дела науки и искусства. Будучи видным дипломатом, Рубенс состоял в переписке со многими знаменитостями своего времени. В его мастерской работали такие замечательные художники Голландии, как ван Дейк, Йорданс, Снейдерс.

Вставал он в четыре часа утра и начинал день с обязательного слушания мессы. Необычайно любил свой труд. Поэтому всегда жил таким образом, чтобы работалось легко. При этом твердо полагал, что и любимый труд не должен наносить ущерба здоровью. Отдых его также был содержательным. Самым большим удовольствием для Рубенса было чтение хорошей книги или прогулка на добром скакуне. Он пользовался услугой наёмного чтеца, читавшего ему во время работы какую-нибудь книгу (обычно то был Плутарх, Тит Ливий или Сенека). Хотя больше всего на свете Петер проявлял привязанность к искусству.

Часть времени он посвящал изучению изящной словесности (отлично знал историю и поэзию). Превосходно владея латынью и итальянским языком, Рубенс частенько приводил цитаты из Вергилия и других поэтов древности. Его рисунки пером сопровождаются рассуждениями древних авторов типа – Optimi consiliarii mortui (лат. «Лучшие советники – мертвые»). Величайшим подспорьем художнику служила поэзия. Его живопись вбирает все события жизни человеческой. В книгах, оформленных Рубенсом, встречаем битвы, бури, игры, любовные сцены, казни, болезни, людские страсти, смерть. Он располагал одной из самых лучших художественных коллекций Европы.[88] Это о нем русский поэт-символист Вячеслав Иванов писал (в «Маяках»):

Река забвения, сад лени, плоть живая,

О Рубенс, – страстная подушка бредных нег,

Где кровь, биясь, бежит, бессменно приливая,

Как воздух, как в морях морей подводных бег!..[89]

В латинском сочинении Рубенса «О подражании античным статуям» есть высказывания в пользу античного воспитания: «Главная причина, почему в наше время тела человеческие отличаются от тел античности, – в лени и отсутствии упражнений, так как большинство людей упражняют свои тела лишь в питье и в обильной еде. Не удивительно что от этого живот толстеет, тяжесть его увеличивается от обжорства, ноги слабеют и руки сознают собственное безделье. Вместо того древние ежедневно усиленно упражняли свои тела в палестрах и гимназиях, нередко доходя до пота и усталости. Посмотрите, что пишет Меркуриале об искусстве гимнастики, как различны были виды упражнений, как они были трудны и какой требовали силы. Ничто не могло лучше изменить размякшие ожиревшие от безделия части тела, как такого рода упражнения: живот подтягивался, и все части тела, приходившие в движение, покрывались окрепшими мускулами: руки, ноги, шея, плечи и все работавшие части тела при содействии природы, которая с помощью тепла притягивает к ним питательные соки, набираются силы, растут и увеличиваются, как мы видим это на спинах гетулов, на руках гладиаторов, на ногах танцоров и во всем почти теле гребцов».[90]

П. Понциус. П.П. Рубенс. 1630 г.

Самая выразительная фигура среди художественных титанов – Рембрандт ван Рейн (1606–1669). Сын мельника, он провел свое детство на берегу реки, притока Рейна (отсюда фамилия). Уклад жизни его семьи прост и непритязателен. Юноша рос на природе, учился у природы, его успехи в латинской школе более чем скромные. Письма к секретарю принца Оранского говорят разве что о грамотности Рембрандта, не более того. Чтение как таковое всерьез его не занимало, а вся домашняя библиотека состояла всего из нескольких книг (старой Библии, сочинения Дюрера «О пропорциях» и книг с гравюрами). Правда, имеются свидетельства о том, что художник какое-то время пытался учиться в университете г. Лейдена, но вскоре его оставил В Лейдене в то время существовало сообщество музыкантов, ученых, художников. Судьбе было угодно поместить юношу в самый центр интеллектуальной жизни. Отец, открывший ему доступ в университет г. Лейдена, желал, чтобы юноша, достигнув зрелого возраста, смог «принести своими знаниями пользу родному городу и отечеству». Однако ученая профессия его не привлекала. Дальнейшая его судьба неразрывно связана с живописью и гравюрой. Учителями Рембрандта выступали Якоб ван Сваненбюрх, Йорис ван Шоотен, Ян Пейнас, Питер Ластман, ряд других мастеров.

Критики называют его «волшебником» и «ясновидящим». Он изумительно владел цветом и пространством. Ипполит Тэн в своем классическом труде «Живопись Италии и Нидерландов» писал: «Таким образом Рембрандт открыл в неодушевленном мире самую полную и выразительную драму, все контрасты, все столкновения, все, что есть гнетущего и зловещего, как смерть, в ночи, самые меланхолические и самые мимолетные тона неясных сумерек, бурное и непреодолимое вторжение дня… Вот почему, свободный от пут и руководимый необычайной восприимчивостью своих органов, он мог воспроизвести не только общую основу и отвлеченный тип человека, которыми довольствуется пластическое искусство, но и все особенности и бездонные глубины отдельной личности, бесконечную и безграничную сложность внутреннего мира, игру физиономии, которая в один миг озаряет всю историю души и которую один Шекспир видел с такой же непостижимой ясностью. В этом отношении Рембрандт – самый своеобразный из современных художников и выковывает один из концов цепи, другой конец которой отлили греки; все другие мастера – флорентийцы, венецианцы, фламандцы – находятся посредине, и когда в настоящее время наша чрезмерно возбужденная чувствительность, наша бешеная погоня за неуловимыми оттенками, наше беспощадное искание истины, наше прозрение далей и тайных пружин человеческой природы ищут предтеч и учителей, то Бальзак и Делакруа могут найти их в лице Рембрандта и Шекспира».[91]

Чтобы стать художником, недостаточно академий, уставов записных мудрецов. Нужно овладеть тайнами формы и цвета, проникнуть в святая святых природы и человека. Затем, соединив ощущения и раздумья, мастерство и талант, собрать разбросанные всюду куски жизни и плоти, как некогда Исида собирала по нильским тростникам раскиданное тело возлюбленного Осириса.

Рембрандт ван Рейн. Ночной дозор. 1642 г.

По широте тематики он сумел превзойти едва ли не всех голландских живописцев: много писал на библейские и историко-мифологические сюжеты, выполнял портреты, пейзажи, натюрморты. Ему в равной мере оказались подвластны портреты нищих, достопочтенных бюргеров, воинов, библейских старцев. Сыграло роль и то, что голландское общество оказалось достаточно богатым, чтобы предложить крупные заказы художнику. Так появились знаменитые ныне групповые портреты Рембрандта – «Урок анатомии» и «Ночной дозор».[92]

При взгляде на его работы видишь, что художник хорошо знал историю и мифологию. Живописец и теоретик искусства Филипс Ангель (род. в 1618 г.), служивший в Ост-Индской компании и бывший придворным художником персидского шаха, охарактеризовал особенности его живописи на примере картины Рембрандта «Свадьба Самсона». В «Похвале искусству живописи» (1641) этот лейденский мастер писал: «Этот мудрый ум обнаружил здесь свое глубокое размышление над историей в том, что он изобразил гостей сидящими, или, вернее, возлежащими за столом. Ибо древние употребляли ложа и не сидели за столом, как это мы делаем теперь, а лежали, опираясь на локоть, подобно тому как это делается в тех странах и сейчас…» Он особо подчеркивал важность для художника прекрасного знания описываемых им событий. Но для того, «чтобы прийти к всестороннему знанию истории, нужно прочесть больше, чем одну книгу и найти такую, которая шире описывает и истолковывает». Необходимо в книгах отобрать для изображения лишь «самое реальное и несомненное».[93]

В доме Рембрандта была большая коллекция живописи, графики, античной скульптуры, оружия, драгоценных тканей. Он часто использовал ее в качестве наглядных пособий (эти предметы мы видим и на его картинах). В полотнах ощущается некая внутренняя сила. Среди «голландцев» он один из наиболее социальных художников, как никто умевший показать подлинное лицо капитала – алчное, жестокое, равнодушное к искусству и, особенно, к жизни народа (картины «Нищие у дверей дома», «Притча о работниках на винограднике»). Чудовищно, но и закономерно, что этот выдающийся художник, перенеся ряд тяжких утрат (смерть жены Саскии и единственного сына Титуса), уйдет из жизни, всеми покинутый, нищий, при равнодушном молчании сытого общества (бюргеров и купцов).

Как скажет прекрасный русский поэт М. Ю. Лермонтов в стихотворении, посвященном его памяти («На картину Рембрандта»):

Ты понимал, о мрачный гений,

Тот грустный безотчетный сон,

Порыв страстей и вдохновений,

Всё то, чем удивил Байрон.

Я вижу лик полуоткрытый

Означен резкою чертой;

То не беглец ли знаменитый

В одежде инока святой?

Быть может, тайным преступленьем

Высокий ум его убит;

Всё темно вкруг: тоской, сомненьем

Надменный взгляд его горит.

Быть может, ты писал с природы

И этот лик не идеал!

Или в страдальческие годы

Ты сам себя изображал?

Но никогда великой тайны

Холодный не проникнет взор,

И этот труд необычайный

Бездушным будет злой укор.[94]

Рембрандт шел по жизни непонятым странником. Так и пришел к последней роковой черте. В 1669 г., когда его не стало, выяснилось, что у него нет ничего, кроме ветхой одежды и художественных принадлежностей. Если добавить к тому же, что он не оставил дневников, как Леонардо или Дюрер, не был видным дипломатом, как Рубенс, не пользовался громкой прижизненной славой, как Микеланджело, кому-то может показаться, что и его след в жизни народов не столь уж заметен. Однако он сумел создать одну из самых ярких и увлекательных летописей жизни (в своих картинах, автопортретах, портретах любимых ими людей). В отношении его живописи можно сказать, что Рембрандт, наряду с Хальсом, Веласкесом, может быть, еще с двумя-тремя великими мастерами, остался в памяти людей вечно живым и современным художником.

Рембрандт ван Рейн. Даная. 1636 г.

Немецкий искусствовед Е. Гомбрих писал: «При взгляде на работы некоторых значительных и даже великих художников, создается впечатление, что персонажи на их картинах напоминают скорее книжных героев или актеров на сцене… У Рембрандта же все совершенно иначе. С его портретов на нас смотрят самые настоящие, живые люди. Мы ощущаем их тепло, стремление вызвать к себе симпатию, а порой нам передается их одиночество, тоска или страдание… Рембрандт своим острым взором словно проникает в самое сердце человеческое… Я понимаю, что следующая его оценка может показаться кому-то излишне сентиментальной, но я просто не знаю, как еще можно выразить то почти сверхъестественное знание, что проявляет Рембрандт в своих портретах. Это напоминает мне то, что древние греки называли «работой души». Он, подобно Шекспиру, мог проникнуть в самую суть человеческой натуры, в разного рода людей, словно зная, как они поведут в той или иной ситуации. В силу этого даже библейские сюжеты в творчестве Рембрандта выглядят иначе, чем у других художников. Как истинный протестант, он, вероятно, не раз читал и перечитывал Библию».[95]

Даже богатые Нидерланды не всегда являли собой пример мудрого, щедрого, благородного отношения к искусству. Скажем со всей откровенностью. В сонмах буржуа всегда жил и живет advocatus diaboli (лат. «адвокат дьявола»). Культуре, науке, образованию во все века было, как говорится, очень трудно найти путь к кошельку богача. И восхваляемая нами Голландия нисколько не является здесь каким-то благодатным и счастливым исключением. В этом смысле весьма показательна судьба замечательного художника Эмануэля де Витте (1617–1692), последнего представителя «золотого века» великой голландской живописи.

О нем известно немногое. Отец был школьным учителем, мать очень рано овдовела. Семья вынуждена была перебраться в Голландию из Фландрии. До начала 50-х годов художник жил и работал в г. Делфте. Как известно, в Голландии XVII века существовало три основных художественных центра – Гарлем, Амстердам, Делфт. Каждая из возникших там живописных школ была связана с именем того или иного великого художника – Франса Хальса, Рембрандта или Вермера. Делфтская школа возникла позднее первых двух.

Де Витте начинал с работ на мифологические сюжеты. Любопытно, что первая известная его картина, написанная в 1641 г., носит то же название, что и знаменитое произведение Рембрандта, – «Даная». Но впоследствии он переходит к изображению архитектурных интерьеров – внутреннего вида церквей, что сопряжены с вписанными человеческими фигурами. Развивая традиции делфтских мастеров, он обогащает их теплотой чувства и жизненностью своих образов. Благодаря этим превосходным качествам многочисленные архитектурные интерьеры де Витте славились во всей Голландии. Таков, в частности, и его «Интерьер Старой церкви в Делфте» (1651). В 60-е годы, после переезда де Витте в Амстердам, тематика его картин меняется. На первый план выходят сцены из городского быта, жизнь и деловая активность людей («Старый рыбный рынок в Амстердаме», 1654), со своим переездом в Амстердам он связывал немалые надежды. К середине XVII в. город считался богатейшим в Европе. Это давало работу многим художникам. В сравнительно небогатых домах Амстердама в то время можно было увидеть до сотни картин. Увы, вскоре ситуация изменилась в худшую сторону. Неудачная война с Англией (1652–1654 гг.) вызвала в стране экономический застой и депрессию, чума 1655 г. унесла 17 тысяч жизней.

Витте – художник-реалист, как и великий Рембрандт, он не стремился приукрашивать людей и их нравы. Большинство художников той поры изображали Биржу как некое подобие храма. По-своему они, разумеется, правы, ибо биржа для буржуа и спекулянта и есть Храм, храм их алчности, изворотливости, хитрости, обмана. У Витте же мы видим иное. Характерна его картина «Амстердамская биржа» (1653), в которой все в ней проникнуто беспокойством. Эти торгующие и заключающие сделки люди не вызывают у художника особой симпатии…

Последние годы жизни Витте невыносимы. Вторичная женитьба вместо того чтобы облегчить жизнь художника, лишь усугубила его трудности. Жена требовала денег, но картины покупаются все реже. Вскоре обрушились и новые невзгоды. Нотариус, в доме которого жил художник, ловко перепродавал его картины, не платя де Витте ни гроша.… Его преследуют тяжбы. Он продолжает работать, создавая прекрасные картины, но сил остается все меньше и меньше. Вскоре его покинули и последние надежды. Вот что рассказывают о смерти художника: «Так же как его жизнь не была похожа на жизнь других, так и смерть его была не похожа на то, как обычно умирают люди, так как он сам, по-видимому, лишил себя жизни. Я уже говорил о возникновении ссоры между ним и его хозяином. Вечером, незадолго до его смерти, начался между ними спор, и хозяин поклялся, что дольше он не потерпит его в своем доме. Затем он прибавил, что давно собирался об этом сказать, и ушел. Двое из присутствовавших, заметив, что де Витте был потрясен и мрачен, последовали за ним издали, чтобы посмотреть, что он намерен делать, но потеряли его из виду в темноте на мосту. В тот самый вечер начался сильный мороз, и вода покрылась льдом, который не таял одиннадцать недель. В это время никто не знал, что с ним случилось. Когда же лед сошел, нашли его у Гарлемского шлюза. Его вытянули сетью и обнаружили у него на шее веревку, из чего заключили, что он повесился на перилах моста, но веревка оборвалась и он утонул». Это произошло в 1692 г..[96]

П. Брейгель. Слепые.

Богачи редко способны проявить истинную красоту и величие духа. Исключения есть, но они лишь подтверждают общее правило. Они мне напоминают героев последней картины П. Брейгеля – «Слепые» (только в этом случае речь идет не о несчастных нищих, тех, кого ведет слепой поводырь, а о раскормленном стаде наглых «нуворишей», не обращающих внимания на положение отечественной науки и культуры!). О, разумеется, в отдельные крайне удачные периоды, когда на них щедро сыплются плоды их экономического благоденствия и процветания, они готовы потешить свою гордыню, выделив ту или иную жалкую сумму на «художества»… Но всерьёз помогать культуре они не станут. Нет, не станут. Даже в такой образованной и богатой стране как Голландия. Хотите примеры, подтверждающие вердикт? В 1666 г. в богадельне умирает Франс Хальс, в 1669 г., вконец разоренный, всеми забытый, погибает и великий Рембрандт, в 1675 г. в полное небытие уходит замечательный художник Ян Дельфтский. Его забывают настолько основательно, что в середине XIX в. пришлось долго доказывать, что такой художник вообще когда-то существовал. В 1682 г. в больнице для бедных заканчивает свои дни великий пейзажист Якоб ван Рейсдаль. В 1692 г., доведенный до отчаянья, бездомный и нищий де Витте кончил жизнь самоубийством, посылая проклятья жалкому и дикому миру. С картинами художника может познакомиться и наш русский читатель (полотна де Витте есть в Пушкинском музее и в Эрмитаже).

Высокое мастерство и талант демонстрировали не только художники… Голландия дала миру немало удивительных имен не только в искусстве. В философии – это Спиноза, в физике – Гюйгенс, в биологии – Сваммердам и Левенгук, в юриспруденции – Гуго Гроций. О некоторых из них стоило бы рассказать особо, ибо они не только внесли весомый вклад в развитие наук, но и стали в известном смысле «властителями дум» грядущих поколений.

Прогресс наук добивается новых успехов. В XV в. в Голландии (Фландрии) возник новый вид художественной техники – гравюра. При сотрудничестве ученых и художников родилась новая картография. Корнелес де Ягер писал: «В 1515 г. были опубликованы карты неба с несколько экстравагантными рисунками созвездий, выполненными в стиле того времени. Эти карты стали результатом замечательной кооперации трех выдающихся личностей: математик И. Стабиус определил координаты звезд на небе, К. Хейнфогель перенес их положения на карту, а знаменитый художник А. Дюрер по ним нарисовал созвездия. С этого начиналась новая картография. Раньше в Западной Европе существовала традиция, в соответствии с которой основной интерес представляли созвездия, а не положения звезд».[97] Этим не ограничились заслуги голландских умельцев. Известно имя мастера-стеклодува Г. Фарренгейта, что в начале XVIII в. впервые изготовил практически пригодный термометр.

Современником великих Галилея и Ньютона был выдающийся голландский математик, механик и физик Христиан Гюйгенс (1629–1695). В Новое время всего три-четыре страны (Италия, Франция, Голландия, Англия) определяли показания «барометра» научных достижений… Гюйгенс родился в Гааге, в семье писателя и политического деятеля. Он получил образование в известных университетах Лейдена и Бреды. У этого ученого была поразительная способность соединять в единую цепь сложнейшие вопросы теории и прикладной практики. Основываясь на разработанной им новой волновой теории света, Гюйгенс внес важные усовершенствования в конструкцию телескопа. Благодаря увеличению светосилы телескопа он сумел обнаружить спутник планеты Сатурн под названием Титан. Пользуясь более совершенным телескопом, чем у Галилея, он разглядел тонкое кольцо вокруг поверхности Сатурна, дал описание полос на поверхности Марса и Юпитера, а также туманности в созвездии Ориона. Ученый поддерживал обширные связи с многими странами. Гюйгенса в 1663 г. избирают первым иностранным членом Лондонского королевского общества. Он проработал в Париже 16 лет, был избран членом Французской академии наук.[98]

По всей Европе в то время гремело имя нидерландского натуралиста Антони ван Левенгука (1632–1723), одного из основоположников научной микроскопии. Его называли «талантливым дилетантом». Среди важнейших его научных заслуг: открытие микроорганизмов, а затем и обнаружение в семени человека сперматозоидов. Последних он называл «зверьками» (лат. animalculum). Они были двух видов – мужского и женского, и проявляли бешеную активность при движении, работая и виляя хвостами. Видимо, при этом его посещали очень интересные мысли о роли природы и назначении всех живущих в ней живых особей. К примеру, Левенгук обнаружил, что в семенниках трески число такого рода зверьков-анималькулей в 30 раз превышает население всей Земли. Столь же плодовитыми оказались, как ни странно, и бараны. Путеводной нитью и девизом этого ученого были следующие сказанные им слова: «Я стараюсь вырвать мир из власти суеверий и направить его на путь знания и истины».[99]

Гуго Гроций

Выдающейся личностью того времени стал юрист и дипломат Гуго Гроций (1583–1645) – потомок выходцев из Франции. Как отмечают исследователи, Г. Гроций принадлежал к университетской интеллигенции: отец его был куратором, а дядя – ректором Лейденского университета уже в раннем возрасте он проявлял исключительные таланты и дарования, поражая учителей и окружающих. Оказавшись как-то в свите посланника Голландии в Париже, он удивил своими познаниями короля Генриха IV, и тот, потрясенный, воскликнул в присутствии придворных: «Вот чудо Голландии!» Английский психолог и антрополог Ф. Гальтон писал о нем: «Гроций Гуго де Гроот; знаменитый голландский писатель, государственный человек; высокий авторитет по международному праву… Жизнь его исполнена приключений; он был приговорен к пожизненному заключению, но убежал сперва во Францию, а потом в Швецию. Он сделался шведским посланником во Франции и в этой должности, несмотря на затруднительность политического положения того времени, исполнял свои обязанности с большим успехом. Наконец, был принят в Голландии с большими почестями. Он принадлежал к чрезвычайно даровитому и ученому семейству. Был женат на женщине редких достоинств».[100]

Чудом юриспруденции стал классический труд Гуго Гроция «Три книги о праве войны и мира» (1625), закрепивший за ученым почетный титул «отца международного права». Как отмечал сам автор, книга эта была написана им «в защиту Справедливости». Что понимал Гроций под этим словом – «Справедливость»? Наличие некоего естественного (разумного) права, которому обязано следовать все общество. «Мать естественного права есть сама природа человека», – говорил он. Содержание и законы, устанавливаемые в том или ином обществе, прежде всего зависят от самого человека, а затем уже от божьей воли.[101] Наиболее важна в нас способность «к знанию и деятельности согласно общим правилам». Человеческое право он подразделял на гражданское право и международное, определяющее правила поведения народов и государства. Государство должно представлять собой «совершенный союз свободных людей, заключенный ради соблюдения права и общей пользы»…

У него была возможность размышлять о границах права в замке Ловенстейн, куда он был заключен. К чести голландцев ему предоставили возможность вести изыскания даже в тюрьме… Великий знаток законов сумел использовать книги весьма оригинальным образом… Получая для работы огромное их количество, в итоге он сбежал из тюрьмы, спрятавшись в одном из книжных сундуков. Книги, таким образом, не только просвещают и вразумляют, но порой еще и просто спасают нас. Видимо, тысячу раз прав был писатель Карлейль, воскликнув: «Слава Кадму, финикийцам или кто там еще выдумал книги!»

Гроций – один из первых глашатаев идеи универсализма в науках… Он смело оперировал категориями философии, юриспруденции, филологии, подвергая их тщательному анализу. Относивший его к великим авторитетам тогдашней науки, итальянский философ Дж. Вико, специально посвятивший изучению работ Гроция ряд лет (в особенности его замечательной книги «О праве войны и мира»), отмечал, что тот «приводит в систему универсального права всю философию и филологию, историю вымышленного либо определенного, помещая все в лоно истории трех языков – еврейского, греческого и латинского».[102]

Представителем еврейской культуры был Барух Спиноза (1632–1677). Предки философа эмигрировали в Нидерланды из Португалии, где была колония евреев. После жестоких гонений в Испании и Португалии евреи прибыли в Голландию, неся груз подозрительности и недоверия. Вначале они молились тайно. Однако вскоре им предоставили тут полную религиозную свободу и широкий набор гражданских прав (за исключением права занимать государственные должности). В 1670 г. в общине было уже 4 тысячи семей. Создали евреи свою типографию и семиклассное училище. В награду за столь радушный прием евреи торжественно провозгласили приютивший их город Амстердам «Новым Иерусалимом».

В детстве Спиноза посещал религиозное училище «Эц Хаим» («Дерево жизни»). Он проявил исключительную тягу к наукам. Евреи видели в нем великого учителя, «надежду Израиля», считали, что в будущем он может стать «великим столпом синагоги». Однако великий ум тем и отличается от обычных, пусть даже способных людей, что он не может ограничивать пределы своего мышления, стремясь выйти за границы обыденного сознания. Дети еврейской общины воспитывались тут в духе слепого преклонения перед Талмудом. Уже при первом знакомстве с раввинами юноша ощутил на себе их твердолобость. Это были Саул Мортейра, Исаак Абоаб, Манасс бен Израэль. Неплохие проповедники, они были склонны к мистике и ревностно воспринимали критику Талмуда и апокрифических книг каббалы. Придерживаясь жестких канонов, они обрушивались на любые проявления свободной мысли. Подобные же раввины затравили и Уриэля Акосту. Тот посмел заявить, что священные книги не «от бога», а Моисеев закон является «человеческим изобретением». В книге «О смертности души человеческой» (1621) Акоста доказывал, что учение о бессмертии души и воскресении мертвых – вымысел и плод суеверия. Книгу его сожгли, а ее автора довели до самоубийства.

Ван ден Энден, у которого учился Спиноза был прекрасным учителем и пользовался хорошей репутацией. Однако это было до тех пор, пока не узнали, что он проповедует атеизм. Тогда видные люди, вспоминал лютеранский пастор Колерус, тут же поспешили взять детей из школы столь опасного учителя и таким образом «вовремя вырвать их из когтей Сатаны». Спинозу же привлекало в учителе знание литературы и научных достижений нового времени. Возможно, не последнюю роль в его привязанности сыграло и то обстоятельство, что он всерьез увлекся его дочерью. Та в совершенстве владела латынью, музицировала и давала ему в отсутствие отца уроки. Помимо изучения математики, естествознания, греческой философии и литературы, он проникся и атеистическими идеями, найдя тут то, чего не смог найти в синагоге. Учитель вскоре лишился средств и вынужден был переехать в Париж, где, к своему несчастью, принял участие в заговоре в пользу Нидерландов (в 1674 г. он окончил жизнь на виселице).

Вскоре на стенах бирж и синагог Голландии (как вызов и протест) появились листовки, разоблачавшие идеологию и действия иных еврейских магнатов.

Спиноза разделял взгляды ряда вольнодумцев. Фактически он вырос на учениях еврейских вольнодумцев: Ибн Эзры (1092–1167) и Моисея Маймонида (1135–1204). Первого он высоко ценил как человека «свободного ума и незаурядной эрудиции». Второй – близок ему стремлением очеловечить и рационализировать иудаизм. Он заявил, что «Пятикнижие написано не Моисеем, но другим, кто жил много веков спустя после него». Он не желал видеть в человеке послушное и слепое орудие Всевышнего, хотя и писал свои труды лишь для тех, «кто умеет ценить науку, философию и разум». Высшим этическим принципом Маймонид считал познание истины (даже если она исходит от неких «иноверных мудрецов»). Вместе с тем Спиноза не принял некоторых его положений и даже отнесся к ним враждебно. Маймонид пытался слить науку с богословием. Спиноза же считал, что у каждого направления должен быть свой путь служения истине.

Из видных умов того времени Спиноза неплохо был знаком с учением Декарта, взглядами Бэкона и Гоббса. Хотя в адрес Декарта он высказывался довольно критически, считая его воззрения «совершенно бесполезными, чтобы не сказать абсурдными». Политические симпатии Спинозы всецело принадлежали устройству, в общих чертах напоминающему на демократию. Цель такого строя – является избежание глупостей и удержание людей «в границах разума, дабы они жили согласно и мирно». Этому мешают политики и жулики. В руки Спинозы однажды попала книжица анонимного автора «Политический человек». Этот «демократ» откровенно называл деньги и почести высшим благом. Ради них, уверял автор, можно забыть совесть и честь, можно изменить чему угодно, предать друзей, близких, товарищей, соратников, наконец, свою родину.[103] В понимании Спинозы «демократия» – не панацея, но тонкий и деликатный инструмент управления обществом и государством. Что же касается «демократии» как общественного устройства он не считал оную самой разумной организацией общества. Если она станет неким орудием в руках «иностранцев, считающих себя подданными другого государства», то это вполне может привести даже к гибели большую и могучую страну.

Бенедикт Спиноза.

Еврейская пословица гласит: «Всерьез говорят только шуты»… Сегодня вряд ли кто-либо возмутился бы столь циничному восхвалению стяжательства, подлости, притворства, грабежей, лжи и предательства. Спиноза же очень серьезно воспринял сей плевок в лицо христианской нравственности. Он смело выступил против философии стяжательства и измены. В качестве образца нравственного мышления Спиноза называл ученого древности Фалеса Милетского (VII–VI вв. до н. э.), благородно презиравшего богатства, вместо того чтобы гоняться за ними.

Спиноза считал необходимым устранить от власти всех тех, кто не отличаются в своем поведении безупречной репутацией: «Я сказал, наконец, живут безупречно, чтобы прежде всего устранить тех, которые вследствие преступления или какого-нибудь позорного образа жизни подверглись бесчестию». Любопытна оценка им перспектив еврейской иммиграции: «…еврейским гражданам только в их отечестве могло быть хорошо, вне же его для них могли быть величайший вред и бесчестие».[104]

В лице Спинозы человечество обрело и глашатая свободы личности. Достижение такой свободы становилось возможным лишь при условии наличия свобод экономических, религиозных и политических: «Конечная цель государственного устройства не повелевать людьми и не держать их в страхе, не оставлять их на произвол судьбы, а, скорее, освободить от страха, чтобы в пределах возможного человек сам мог поддерживать свое естественное право на жизнь и поступки без ущерба для себя и других… цель Государства – не превращать разумные существа в животных или автоматы. Наоборот, его задача состоит в создании условий для того, чтобы люди выполняли свои обязанности в безопасной обстановке, чтобы они свободно пользовались своим разумом, но, с другой стороны, чтобы перестали ссориться друг с другом, покончили с ненавистью, злостью, обманом. Одним словом, целью политического устройства должна быть свобода».

Это «естественное право» выглядит довольно мрачно и угрожающе если общество будет походить на тот строй, о котором пишет Спиноза. В нем рыбы определены к плаванию и одновременно «более крупные из них – к пожиранию более мелких». Такое «правовое государство», как мы знаем, и было создано в ходе развития буржуазного строя, при котором в порядке вещей пожирание крупными рыбами более мелких.

Спинозе пришло приглашение от курфюрста пфальцского Карла-Людвига занять место профессора философии в Гейдельбергском университете. Это был один из самых образованных правителей Европы. В своей резиденции он воздвиг храм Согласия трех христианских религий. И вот он предлагает место не кому-либо, а «еврею, отлученному за свои чудовищные взгляды от синагоги» (Лейбниц). Тем не менее Спиноза ответил отказом. Причина проста. Во-первых, обучение юношества воспрепятствовало бы его дальнейшим философским занятиям, и, во-вторых, не ясно было, до каких пределов распространялась бы на него свобода курфюрста. Спиноза избрал жизнь «в условиях непритязательной свободы» (А. Швейцер). Он не был учителем и пророком. «Я думаю, я должен был бы прекратить развивать философию, если бы я посвятил себя обучению молодых. Кроме того, я не знаю, в каких рамках должен придерживаться свободы философствования, поэтому я бы не хотел нарушать установленную религию… следовательно, вы поймете, что я уже не питаю надежд на лучшую судьбу, но воздерживаюсь от преподавания просто потому, что высоко ценю спокойствие, которое, я думаю, лучше всего я могу получить при такой жизни, как есть»,[105] – писал он.

Конечно, Спинозу не отнесешь к «книжникам». Это не Лейбниц, который был юристом, историком, физиком, философом, теологом, дипломатом и бог знает кем еще. О Лейбнице говорили, что он вычитывал из книг больше, чем в них было написано (Фалькенберг). Спиноза не блистал особой эрудицией и даже долей пренебрежения заявлял, что авторитет Сократа и Платона для него не существует (позиция, лишающая серьезного ученого самого фундамента познания). Наш лозунг иной: признавая достижения великих, умейте их превзойти!

Значение Спинозы как мыслителя тем не менее велико. Многим импонировала его мятежная натура. Знаменитый голландский врач Боэргав, мечтавший о богословской карьере и учившийся в университете, проявил любопытство в отношении работ Спинозы – ему пришлось распрощаться с богословской карьерой. Р. Роллан, прочитав в 17 лет его «Этику», назвал данное событие «молнией Спинозы» (эта работа оказала в будущем заметное влияние на развитие юноши). Знали его и в России. Язвительный и мудрый Герцен, которого судьба и самого-то бросала по миру, относился к Спинозе с уважением. В его дневниковых записях (сентябрь 1843 г.) мы находим: «Спиноза – истинный и всесторонний отец новой философии». Ego, – говорит он, – non praesumo, me optimam invenisse Philos(ophiam), sed veram me intelligere scio» (лат. «Я не утверждаю, что я открыл наилучшую философию, но я знаю, что постигаю истинную»). Духовная высота Спинозы поразительна. И какое глубокое понимание жизни! Он дает основу, на которой могла развиться германская философия… И не мудрено: мышление он почитал высшим актом любви, целью духа, его жизнию.[106]

В Нидерланды в конце XVI в. устремлялись тысячи потомков марранов, что тайно исповедывали иудейскую веру в Испании и Португалии. Это были богатые купцы, врачи, чиновники, офицеры. В Амстердаме образовалась крупнейшая еврейская община, которую создал португальский марран Яков Тирадо (1593). Тут они открыто стали исповедывать иудейство, построив синагогу «Бет Яков» (дом Якова). Через 20 лет в городе было несколько тысяч евреев. Число их быстро росло, так как голландское правительство предоставило им полную свободу самоуправления. Почти сразу же из их среды выдвинулся ряд даровитых имен в различных областях наук и литературы. Это уже упомянутый Спиноза, Уриель Акоста, широко известный своим «Исследованием о фарисейских преданиях» (1624) и другие.

Мы вынуждены отметить одну удивительную вещь. Талант еврейского народа очевиден. Странно лишь, что самые честные и сильные умы, распознав суть талмудизма, идеологии иудаизма, начинали яростно бороться против них (зачастую рискуя своей жизнью). Они ощущали чудовищную угрозу, которую несли жестокие установки кагала. Евреи беспощадны к своим бунтарям. Когда Акоста решил вернуться к собратьям, раввины потребовали от него «покаяния». В синагоге, в присутствии хахамов и толп прихожан, Акосту вынудили громко прочесть формулу покаяния и отречься от былых «заблуждений». После этого ему нанесли 39 ударов ремнем по спине, заставив лечь ничком на пороге синагоги. Все прихожане перешагнули через него. Вот суть иудаизма – сломать, унизить, растоптать! Это так потрясло умнейшего и достойнейшего еврея, что он покончил собой выстрелами из пистолета (1640).[107]

В Голландию направился и Декарт. Он считал ее страной, где наиболее спокойно можно вести научные изыскания. Не этому ли обязана Голландия процветанием? Наука требует всего трех вещей: 1) свободы мысли и ее изложения (свободы публикаций и обсуждения); 2) финансового обеспечение ученых; 3) условий для их научных экспериментов. Там, где это имеется хотя бы в самых мало-мальски приличных пропорциях, наука процветает!

Декарт-католик, преданный сторонник короны, предпочел жить в протестантской и республиканской стране! Ему нравился строй жизни деятельного народа, «более заботящегося о своих делах, чем любопытного к чужим». Для ученого, который избрал девизом слова «Qui bene latuit, bene vixit» (Счастлив тот, кто прожил свою жизнь скрытым от всех), это обстоятельство играло большую роль. За те 20 лет, что он прожил в Голландии, он 15 раз менял место жительства. Адрес его был известен только другу, францисканскому монаху Мерсенну, за что того прозвали «резидентом Декарта во Франции». В итоге, ученого никто не мог разыскать (на ответных письмах его стояли вымышленные адреса). Что же привлекло его в Голландии? Одному из своих друзей он пишет: «Я советовал бы Вам избрать своим убежищем Амстердам и предпочесть его не только всем капуцинским и картезианским монастырям, но и красивейшим местам Франции и Италии и даже тому уединению, в котором Вы были прошлым годом… здесь, в Амстердаме, кроме меня, нет человека, не занятого торговлей, и все так озабочены наживой, что я мог бы прожить всю жизнь, никем не замеченный… Вам приятно видеть, как зреют плоды в Ваших садах, и чувствовать себя среди изобилия. Но разве менее приятно видеть приходящие корабли, обильно несущие все, что производит Индия, все, что редко в Европе? Где в другом месте на земле так легко было бы найти все удобства жизни и все редкости? В какой другой стране можно наслаждаться такой полной свободой? Где можно спать так спокойно? Где всегда готова вооруженная сила, предназначенная исключительно для Вашего охранения? Где менее известны заключения в тюрьму, измены, клевета и где более сохранились остатки невинности наших предков?»[108]

Костюм голландской проститутки. XVII в.

Насчет невинности Декарт, конечно же, перебрал. В невинность голландца так же трудно поверить, как в честность картежного шулера. Скопленные Голландией богатства имели источником не одну торговлю, промышленный и земледельческий труд. Хорошо известно, что треть владельцев домов в Амстердаме получали огромные доходы от многочисленных увеселительных и «ночных» заведений. По степени интенсивности их посещения они превосходили школы и «интеллектуальные центры».

В морализующем труде английского философа Б. Мандевиля (XVIII в.) отмечалось, что правители Амстердама ревностно поддерживали существование «домов терпимости». Причина тому: откровенная жадность и корысть, а вовсе не забота о сохранении нравов «приличной части общества». Мандевиль писал: «По этой причине мудрые правители этого города, содержащегося в хорошем порядке, всегда терпят существование неопределенного количества домов, в которых женщин нанимают также открыто, как лошадей в платной конюшне; и, поскольку в этой терпимости можно увидеть много благоразумия и расчета, краткий рассказ об этом будет отступлением, не утомительным для читателя… Улица, на которой стоит большинство их, пользуется скандальной известностью, и эта позорная слава распространяется на всю округу». Можно только лишний раз подивиться фарисейству добропорядочных господ буржуа. Они делали вид, что их «очень заботит» здоровье 6–7 тысяч матросов, много месяцев кряду не видевших женщин, в силу чего, якобы, возникает «угроза изнасилования» почтенных жен и горожанок. В то же время «отцы города» сами же являются первыми клиентами этих «блуждающих жриц Венеры…» (Г. Лихт)[109]

Суть политики насаждения притонов в Амстердаме проста и незатейлива: приумножение прибылей и капиталов, получаемых любым, самым грязным и циничным способом… Мандевиль продолжал: «Такая политика приносит большую пользу, и притом двойную: во-первых, это дает возможность большому числу полицейских, которых во многих случаях используют правители города и без которых они могут обойтись, выжимать себе на жизнь из чрезмерных доходов, получаемых за самое худшее из занятий… Во-вторых, поскольку из-за целого ряда причин было бы опасно раскрыть тайну того, что на эти дома и ту торговлю, которая в них совершается, смотрят сквозь пальцы, то, выглядя безупречными при помощи этого средства, осторожные правители города сохраняют о себе доброе мнение людей более слабых, которые воображают, что правительство постоянно пытается, хотя и не в состоянии, подавить то, что оно на самом деле терпит».[110] Нравы «отцов города» в Европе, как видите, не очень далеки от библейских «добродетелей» и морали Древнего Рима.

История голландского колониализма передает непревзойденную картину убийств, предательств, подкупов и подлостей. К. Маркс писал: «Нет ничего более характерного, как практиковавшаяся голландцами система кражи людей на Целебесе для пополнения рабов на острове Ява. С этой целью подготовлялись специальные воры людей. Вор, переводчик и продавец были главными агентами этой торговли, туземные принцы – главными продавцами».[111] Все эти ручьи и потоки золота, соединившись в одну большую реку, позволят голландцам стать на какое-то время полновластным хозяином на рынке капиталов.

Видимо, так оно и есть (из песни слов не выкинешь). Однако не будем забывать и о самом главном – удивительном мужестве, великом трудолюбии обитателей страны, буквально вырвавших ее из цепких лап разбушевавшегося Посейдона. История страны полна описаний жесточайших битв со стихией, которая порой вела себя куда страшнее всех угнетателей. Еще Ришелье говорил о них: «Эта горсточка людей, владеющих клочком земли, состоящим из вод и выгонов, снабжает европейские народы большей частью нужных им товаров».

Амстердамская биржа. 1653 г. Роттердам, контора ван ден Форм.

Голландия выступала в роли видного экономического и делового учителя Европы. Здесь возникнут первые европейские банки, биржи и страховые компании. Ее купцы оказались талантливыми практиками. Подумать только: крохотная страна с населением в два-три миллиона человек получает богатств больше, нежели остальная Европа. В Новом Свете голландцы станут основателями города, названного ими Новый Амстердам (Нью-Йорк), торгового Вавилона новейшего времени. С ее мудрых таможенных законов станет брать пример будущая «владычица морей» и «мастерская мира» – Англия. Голландский торговый капитал побеждает и вытесняет испанцев и португальцев. Сокровища Индии и Индонезии текут в подвалы амстердамских купцов, делая их «властителями вселенной».

Еще в начале XVII века о голландцах говорили, что они живут скорее на море, чем на суше. Даже сегодня первое, что сообщат любому путешественнику, вступившему в сей удивительный край, так это давнюю и неувядающую пословицу «Страна создана морем и торговлей». Истинные труженики моря. На ее верфях строились отличные корабли, что и привлекло сюда Петра Великого.

Велика роль Голландии в прошлых судьбах России. Не зря Петр I скажет: «Если бог создал Землю, то голландцы – Голландию!» История дружеского союза восходит к более ранним временам, к правлению русского царя Алексея Михайловича (1629–1676)…. Сентябрьским вечером 1664 г. после пушечного салюта военный корабль «Винтхонт», подняв паруса, взял курс на Ригу. На борту «голландца» находился чрезвычайный и полномочный посол республики Нидерланды Якоб Борил (Jacobus Boreel). Он направился в Москву с целью отстаивать интересы республики и голландских торговцев. В его окружении были просвещенные голландцы. Среди них, как пишет историк, был и выпускник Лейденского университета Николас Витцен (Witsen), 23-летний юрист. В его документах не указывались цели путешествия. Семья Витценов давно уже вела торговлю с Россией (с XVI века). Поэтому юношу и послали сюда. В университете он получил массу полезных сведений о восточных странах от наставника, профессора Якоба Голиуса. После прибытия в Ригу (в те времена город принадлежал Швеции), спустя месяц, они направились в страну Московию, достигнув столицы 20 января 1665 г. Посла республики ждала тут торжественная встреча у ворот Москвы, хотя прием в Кремле был ему дан лишь через две недели. Особого интереса к визиту жители вначале не проявили.

Винниус (1641–1717) фигура интересная. Сын нидерландского моряка, восьмой ребенок в семье, он предпочел профессии отца занятие торговлей. В 1627 г. он уже громко заявил о себе, ведя обширную торговлю зерном в России, закупив у первого русского царя Михаила Федоровича Романова (1631) довольно крупную партию ржи. В том же году он обратился к царю с просьбой предоставить ему право свободной торговли внутри России. Вот что ответил ему Михаил Федорович, давая такое разрешение: «Его братья (братья Винниуса – В. М.) платили нам низкую цену за наше зерно. А он, к нашей выгоде, осуществлял покупки… за хорошую цену без всякой хитрости и преследования какой-то выгоды. Закупив зерно, он предоставил нам и все преимущества. Именно поэтому мы желаем вознаградить его. Андрею Денисовичу будет предоставлено право свободной торговли в империи».

В дальнейшем голландский предприниматель Андрей Денисович Винниус (так его станут все называть в России) доказал свою порядочность и честность, равно как и дальновидность в практическом и деловом отношении. Понимая, что страна, нуждается в железе и оружии, он получил от царя концессию и основал чугунолитейный завод и фабрику оружия. Царь Михаил Романов, озабоченный проблемой независимости в производстве таких стратегических компонентов, решил поддержать голландца. Винниус импортировал мастеров из заграницы, поселился в Пскове. Затем перевез всю свою семью в Москву.[112]

Купцу Винниусу строительство поручили военных заводов в Туле (1632). К середине XVII в. это позволило стандартизировать отлив бронзовых стволов и русская артиллерия предстала на полях сражений грозною силою («богом войны»).

В Голландию направит Петр I своё Великое посольство 1697 года. «Петр Михайлов», или как он называл себя заграницей Piter Baas, кочевал по дорогам европейских держав как прилежный ученик и первооткрыватель. В кармане его грубошерстной куртки лежала печатка с символическим девизом – «Аз бо есмь в чину учимых, и учащих мя требую!» («Я учусь, и я хочу, чтобы меня учили»). Петр в порту Архангельска узнал, что в центре нидерландской судостроительной промышленности (в Заандаме) 50 судоверфей. Царю, мечтавшему о создании своего флота, новость пришлась как нельзя кстати. Он подучил голландский язык и направился в этот самый Заандам, где и поселился в небольшом домике у реки. (Позже знаменитый дом посетят Наполеон и царь Александр). Во время посещения зарубежья Петра потрясли не столько сопровождавшие его повсюду толпы зевак, от которых он старался убежать («слишком много людей»), сколь профессиональные навыки иностранцев (голландцев, немцев и т. д.).

Не теряя зря времени, он сразу же принялся за учебу. Как пишет П. Тонгерен в «Секретной миссии царя Петра», благодаря помощи бургомистра Амстердама Н. Витсена царь получил место ученика плотника на судоверфи Ост-Индской компании на острове Остенбюрг. Четыре месяца Петр Первый в центре города участвует в строительстве фрегата «Петр и Павел» (после работы он с удовольствием попробовал в кабачках еневер, пиво и прочие вкусные напитки). Побывал он в литейных цехах, мастерских по изготовлению компасов и парусов, на канатных заводах, маслобойнях и т. д. Встретился он и с Вильгельмом III, штатгальтером Республики и королем Великобритании, а также с известными учеными(изобретателем микроскопа Э. Левенгуком, анатомом Ф. Рюйсом, строителем крепостных сооружений М. ван Кухоорном, изобретателем огнетушителя Я. ван дер Гейденом, известным медиком Х. Бургаве, книгопечатником Тессингом, печатавшим русские книги и импортировавшим их в Россию).

Огромное значение имела встреча с адмиралом Корнелисом Крюйсом, который, после непродолжительных раздумий, выразил готовность взвалить на себя не только руководство строительством российского флота, но и стал его главнокомандующим. По следам адмирала в Россию на десяти нагруженных инструментами, материалами и другими товарами кораблях отправились 640 голландцев (моряки, офицеры, корабельные плотники). Историк прав, называя экспедицию царя Петра Великого как «начальной формой получения технологической помощи». Подтверждением тому стали не только построенный флот, но улицы и каналы Петербурга, спланированные по типу Амстердама. В русский язык вошло немало голландских слов (stuurman – «штурман», kombuis – «камбуз»), а русский морской устав вплоть до XVIII в. официально оставался написан на двух языках (русском и голландском).[113]

Кстати, даже цвета русских морских флагов были заимствованы нами у голландцев (красный, белый и голубой – для торговых судов, и белый с голубым крестом – для военных кораблей). Шведский король Карл XII все возмущался по этому поводу: «Флот московитов вообще не имеет ничего своего, кроме флагов. Мы должны сражаться против голландского флота, ведомого голландскими командирами, управляемого голландскими матросами. Вдобавок нас ещё и обстреливают голландскими пулями из голландских же ружей и пушек».[114]

Сразу же по возвращении в родные пенаты Петр Первый начал усиленно вводить смелые новшества и ремесла, доселе у нас невиданные и неизвестные. Царь быстро сообразил (ибо был умён), что существует прямая взаимосвязь между качеством труда, квалификацией труженика и уровнем технической и научной оснащенности. Поэтому он стал осуществлять ввоз технологий, книг, учебников, картин, наглядных пособий. С 1700 г. у нас в стране был введен и новый календарь. Визит в Голландию, по мнению многих, повлек за собой «эпоху почти полного перерождения России буквально в несколько лет»… И в дальнейшем голландцы примут самое активное участие в судьбах России. Так, предки известного государственного деятеля России графа С. Ю. Витте были голландцами, ещё в давние времена переселившимися в Прибалтику.

Конечно, далеко не все и в тогдашней России однозначно и благодушно воспринимали голландско-немецкие заимствования. Не все и подходило нашим традициям и порядкам. О порой ироничном отношении российского люда к тогдашним реформам царя Петра писал А. К. Толстой:

Царь Петр любил порядок,

Почти как царь Иван,

И так же был не сладок,

Порой бывал и пьян.

Он молвил: «Мне вас жалко,

Вы сгинете вконец;

Но у меня есть палка,

И я вам всем отец!..

Не далее как к святкам

Я вам порядок дам!»

И тотчас за порядком

Уехал в Амстердам.

Вернувшися оттуда,

Он гладко нас обрил,

А к святкам, так что чудо,

В голландцев нарядил…[115]

К сожалению, позитивные страницы далекого прошлого мало известны невеждам, заполнившим ныне «тело» отечественной информационной политики. Иные деятели «культуры», ненавидя всеми фибрами их мелкой душонки Россию, охотнее расскажут и покажут не умные и полезные деяния Петра I, а заострят внимание на сальностях, да на том, что царь со свитой за 2 дня в Антверпене «выкушали» 200 литров вина.

Петр Великий, прорубающий «окно в Европу».

Голландия же, как уже говорилось, славилась в Европе своими мастерами, строителями, зодчими… Поэтому естественно, что и в градостроительстве России (в особенности, Санкт-Петербурга и Москвы) в XVIII в. активное участие приняли нидерландские зодчие и ландшафтные архитекторы. Знаменитые часы на Спасской башне Кремля (символ столицы) сделаны голландцами. Можно сказать, что Голландия выполняла для России как бы роль «классной дамы», следящей за ходом ее обучения. В Санкт-Петербурге было немало мест, подобных Заанстаду (города, где сохранился жилой домик Петра I, место его пребывания). Великий государь приказал, чтобы все предметы обстановки, домашней утвари и костюмы у него на родине были выполнены по голландским образцам, но местными мастерами. Сами голландцы никогда не забывали посещения своей страны «мужицким царем», с подобающей такому случаю торжественностью отметив 300 лет пребывания Петра в Голландии (1997).

О том огромном уважении и пиетете, которым пользовалась голландская культура в России, говорит немало фактов. В середине XVIII в., когда великий царь давно почил, в подмосковной усадьбе Кусково по приказу графа Шереметьева строят Голландский домик. Тогда еще помнили, что сам Петр I любил учиться у голландцев многим ремеслам. В поместьях сановников оставалось к тому времени еще немало голландской мебели и картин. «Для Шереметьева, – пишет историк Б. Бродский, – Голландский домик был олицетворением Голландии, в которую можно было попасть не по волнам Балтики, а по глади Большого кусковского пруда. Это было предместье Амстердама или Утрехта, чудом перенесенное в Подмосковье. Полнота иллюзии довершалась пейзажем, открывавшимся из окон и выглядевшим действительно по-голландски».[116] Известно и о наличии связей между нашими династиями (говорят, что в жилах нынешней королевы Нидерландов течет русская кровь).

У голландцев позже появится «свой Петр»… Им по праву считают короля Вильгельма I, правившего с 1813-го по 1840 год. Простой народ стал называть его в просторечии «техническим королем», «королем-торговцем» (два эти понятия близки). Фигура короля, право слово, заслужила того, чтобы остановиться на ней подробнее. Уместно показать его роль на примере соотношения факторов могущества, свободы, демократии и процветания.

В XVI–XVII вв. в Голландии восторжествовали антироялистские настроения. Прервались связи с германской и испанскими династиями. Голландцам неплохо жилось и без штатгальтера (1650–1672). Вильгельм III был молод. Верхушка знати страны предпочитала управлять за его спиной. Во главе страны тогда стоял «великий пенсионарий» Ян де Витт (1653–1672), наиболее открыто выражавший интересы буржуазии. Вильгельма, как сына полка, взяли на воспитание, дав прозвище «ребенок государства». Все шло прекрасно. Богачи становились богаче. Соединенные Провинции, казалось, переживали пору расцвета. Простой люд «не возникал» и не думал о будущем. Повсюду царили свобода и веротерпимость. «Золотой век» да и только! Но соперники, почувствовав слабинку, стали наступать на позиции голландских купцов. Парламент Англии принял Навигационный акт (1651), фактически установивший гегемонию британцев на море. Идеи выдающегося Гуго Гроция, изложенные им в трактате «О свободном море», были откровенно проигнорированы, хотя тот не раз говорил: «Море никому не принадлежит и должно быть полностью свободно для мореплавания».

Каков же результат? Чего добились Нидерланды в результате такой близорукой политики? Уповая на демократию и право, они презрели национальные интересы и отдали инициативу в руки соперников. Англия и Франция, встав на путь протекционизма (защиты своей промышленности и торговли от конкурентов), тут же решительно вырвались вперед. Голландцы, не уловив тревожного симптома слабости «империи», не смогли собрать волю в кулак, потерпели ряд поражений на море, потеряли важные колонии (1780).

Итогом противоречий стали четыре острейшие англо-голландские войны. Раздобревших и расслабившихся голландцев побили конкуренты. Страну охватил голод. Свинцово-гробовой крышкой давили экономическая депрессия и безработица. В стране спонтанно возникли группы патриотов, требуя поставить эгоистов-буржуа под жесткий контроль, дав больше свободы народу и, главное, ускорить подъём экономики. Однако то, что было ранее упущено, вернуть оказалось непросто.

И все же кризис был преодолен. Голландцы мобилизовали все ресурсы страны, не позволяя алчным нуворишам увозить капиталы (как это происходит в сплошь и рядом в России.) В итоге уже в 1781 г. голландцы дали в долг Европе более 800 миллионов гульденов. При этом еще большие суммы вложены в торговлю собственной страны и в новейшее оборудование. Немецкий философ Г. Форстер отмечал, посетив страну (1790 г.), что за последние годы науки и искусства в Голландии сделали заметные успехи (особенно в Амстердаме), где значительную поддержку от богатых купцов получило общественное учебное заведение, называемое «Атенеум». В его стенах вот уже более 150 лет преподавали самые достойные мужи. Институт дал государству немало превосходных умов. «Атенеум» владел прекрасным анатомическим кабинетом, ботаническим садом, всем необходимым. Построено прекрасное здание с концертным залом (на что голландцы выделили миллион гульденов). Вот куда шли богатства их буржуазии, накопленные за долгие годы трудов и торговли. Голландец тем и силен, что умеет обращать деньги в знания, культуру (или наоборот).

В начале XIX в. были приняты меры, с помощью которых приступили к реформированию общества (налоговая реформа, закон об образовании и т. д.). В 1806 году Голландия стала королевством. В 1813-м Вильгельм I (1772–1843) принял толковую конституцию, защищавшую интересы всех граждан и конфессий. Автономия провинций была заметно урезана. Курс был взят на создание крепкого централизованного государства. Король назначал членов нижней палаты парламента. Редко в его правление собирались Генеральные Штаты. Сокращены были права голландского парламента, который злые языки называли «королевским зверинцем». Заметим, что речь идет об одной из самых демократических стран Европы и мира.

Дело, разумеется, не в концентрации власти в руках одного человека. Самым важным для судеб страны стало изменение политического и экономического курса… Активно ведется прокладка новых дорог и водных путей, активизируется возделывание земель, учреждаются торговые и пароходные компании, банки, строится железная дорога, появляются новые промышленные технологии. У короля хватало времени на всё (включая жалобы подданных). Пустая критика пресекалась. Нарушители закона о печати сурово наказывались. Король-работник не жалел собственных средств на развитие науки, промышленности, образования, медицины. Колониальные владения Голландии («Нидерландская Индия») при нем вновь стали приносить немалые доходы.

Матт ван Брей. Король Вильгельм I.

Удивительное дело, положение страны стало выправляться. Спад вскоре был преодолен. Экономика набирала темпы. Окрепла армия. Враги получили ряд болезненных ударов. Король был мудр и прекрасно понимал старую истину этого сурового мира: «Potestatem terrae finiri, ubi finitur armorum vis» (лат. «Власть государства кончается там, где кончается сила оружия»).[117] Поэтому он предпочел установить в стране жесткий, почти авторитарный режим, нежели позволить находиться у власти бездарным демагогам, заинтересованным только в одном – в своем собственном обогащении… Что можно сказать по сему поводу?! Разве что: «Aures habent et non audient!» (лат. «Есть у них уши, но не услышат»).

Меж Россией и Голландией существовали дружественные и теплые отношения. Россия, как правило, придерживалась проголландской политики. Между Николаем I и принцем Оранским, чьи родственные связи известны, велась интенсивная переписка (в 1830 г. бельгийская революция разрушила союз Бельгии и Голландии, а заодно и Нидерландское королевство). Особое место в истории наших стран занимает брак дочери Павла I (Анны Павловны) с наследником престола принцем Оранским (1816 г.). Молодая чета одно время жила в Петербурге и Павловске (им посвятил стих А. С. Пушкин). Анна Павловна как королева Голландии снискала любовь и уважение сограждан. Она изучила нидерландский язык, историю и литературу, занималась благотворительностью и основала более 50 приютов для детей неимущих.

После смерти горячо любимого сына Александра и ее супруга Виллема II на плечи этой мужественной женщины легла забота о семье… Король жил на широкую ногу: возводил замки, собирал богатейшую коллекции живописи, не считаясь с расходами. В итоге, бюджет королевского семейства трещал по швам. И здесь на выручку голландской королевской семье пришел русский царь Николай I. Приведем очень характерное письмо, написанное Анной своему брату, русскому царю Николаю (1 октября 1849 г.): «Милый брат, дорогой и любезный друг, ты, конечно, понимаешь, что только обстоятельства крайней необходимости вынуждают меня нарушить наше общее горе и говорить с тобой о вещах материального свойства. Я подумала, милый друг, что, поскольку речь идет о чести семьи и памяти нашего дорогого Виллема, которого ты так любил, я должна обратиться к твоему сердцу и воззвать к твоей доброте. Тебе известно о наследстве Виллема. В задачу комиссии, созданной для изучения и рассмотрения этого вопроса, входило собрать необходимые данные и оценить имущество и наличные активы, равно как и сосчитать долги. Последние, как оказалось, составляют 4,5 млн. гульденов. Для их уплаты нам нужно будет продать всю землю и недвижимость в этой стране, поэтому я обращаюсь к тебе, любимый брат и друг, с просьбой, чтобы ты в этот роковой час согласился купить собранные Виллемом картины, к которым ты так привязан и которые уже отданы тебе в залог. Если ты выполнишь мою просьбу, мои дети будут спасены. Ты также спасешь честь семьи».[118] Русский царь проявил такт и сочувствие. Деньги были выделены и коллекция куплена за 137 тысяч 823 гульдена. Теперь это собрание дивных картин, украсившее Эрмитаж, является нашим национальным достоянием, а заодно и неким укором нынешним временщикам… Пусть знают те, кто обрекают культуру и науку России на нищету, что бывали времена, когда Россия помогала Европе, а не стояла на паперти с протянутой рукой!

Проблемы образования и воспитания в Голландии требуют специального исследования. Не стану вдаваться в историю высшей школы. Замечу лишь, что ее происхождение восходит к началу XVII в., когда в центре Амстердама, в одной из бывших церквей, Каспар Барлеус и Херард Воссиус решили приступить к чтению курса лекций. Из этого курса в дальнейшем и возникнет так называемая Афинская школа, а затем существующий и по сей день, вполне процветающий государственный Амстердамский университет. Как отмечалось, высшее образование в Голландии пользовалась авторитетом в широком кругу ученых, писателей, мыслителей, профессуры и студенчества всей Европы. В стенах ее университетов получили образование многие умы. Знаменательна история создания Лейденского университета. Правительство после геройской защиты Лейдена (в войне с испанскими интервентами) предложило жителям города выбрать себе любую награду (за проявленные им мужество и верность отечеству). Те попросили основать в их краях университет. Лейденский университет сделался средоточием европейской образованности. Две тысячи студентов слушали лекции знаменитейших профессоров и ученых. Лейден притягивал лучшие умы. По словам Освальда Шпенглера, именно здесь возникло широко употребляемое ныне выражение – «средние века» (1667). Философы, подвергавшиеся на родине преследованиям, находили поддержку и понимание в стенах этого университета. Сюда направляли свои стопы французы, немцы, англичане. В частности, около года здесь учился английский писатель О. Голдсмит, стремившийся постигнуть нравы народов и называвший себя не иначе как странствующим философом. Сюда устремлялось множество известных личностей. В школе «Братьев общей жизни» в Девентере обучались «первый философ Нового времени» Н. Кузанский, а несколько позже и гуманист Эразм Роттердамский, «Иоанн Предтеча Реформации». В Голландии побывал однажды Дюрер, оставивший восторженные заметки о памятниках архитектуры, скульптуры и живописи («Дневник путешествия в Нидерланды»). В конце XVII века здесь протекала деятельность известных ученых и философов – Бойля и Локка. Иностранные государи считали за честь учиться у его профессоров. Великий курфюрст Бранденбургский, Фридрих-Вильгельм, ряд лет слушал лекции в Лейдене, изучая политическое и административное устройство Голландии, сельское хозяйство и государственное право страны. Знания, полученные в университете, оказались крайне полезными для предпринятых им позднее реформ.

Г. Форстер в «Путешествиях» описал обстановку, складывавшуюся в Голландии к концу XVIII в.: «Несколько лет тому назад некоторым из самых богатых жителей Амстердама пришла в голову мысль позаботиться о научном образовании своих сограждан и о том, чтобы пробудить в них интерес к искусству. Они стремились заполнить пустоту, возникающую в душе купца в свободные часы после работы, обогатить его ум идеями, более способствующими счастью, чем мертвые сокровища, и о приобретении которых предшествующее поколение заботилось столь мало, что и нынешнее еще недостаточно чувствует их отсутствие. Преподавание должно было быть построено таким образом, чтобы одновременно удовлетворять потребностям прекрасного пола, причем открывая более восприимчивой половине нашего рода источники познания, организаторы вполне справедливо рассчитывали трояким образом позаботиться о мужчинах: во-первых, они создавали благородное соревнование между обоими полами; во-вторых, обеспечивали семейное счастье, воспитывая и совершенствуя жен и дочерей и превращая женщин в разумных и образовательных собеседниц и, наконец, обостряя и упражняя способность суждения женщин, они сообщали первым воспитательницам грядущего поколения нужные познания. Все предметы обучения были распределены на пять групп – философия, математика, изящные науки, музыка и рисование».[119]

Фламандские риторы.

Таковы, в самых общих чертах, некоторые стороны голландско-фламандского опыта, вобравшего труд многих поколений (как говорится, pro gloria et patria! – «ради славы и отечества!»). Итак: 1) Нидерланды – первая страна, освободившаяся от феодального абсолютизма и господства тирании, и создавшая новый, буржуазный строй; 2) страна представляла собой федерацию провинций (штатов), с общими органами управления; 3) голландцы и валлийцы сумели проявить невиданное мужество и упорство как в борьбе против интервентов, так в обустройстве земли, охраняя от яростной морской стихии; 4) главными силами, что привели народ к могуществу, стали наука, образование, флот и торговля; 5) важнейшими факторами духовного развития народа явились искусство и культура.