Вы здесь

Месть по иронии. Зачистка (Шарип Окунчаев, 2016)

Зачистка

Возвращаясь к теме, вот что мы узнаем из материалов правозащитного центра «Мемориал»:

«Зачистка». Поселок Новые Алды, 5 февраля 2000 г., преднамеренное преступление против мирного населения. Москва, июль 2000 г. (сокращенно)

Авторы доклада

У. Байсаев, О. Орлов, А. Черкасов, Н. Эстемирова

Предисловие

Эта небольшая брошюра рассказывает о трагических событиях, происшедших 5 февраля 2000 г., – о кровавой расправе над жителями предместья Грозного поселка Новые Алды, которую учинило в ходе так называемой зачистки подразделение федеральных сил. Подобные события, увы, далеко не единичны, о чем свидетельствуют летописи и первой (1994–1996) и нынешней чеченских кампаний. Достаточно вспомнить леденящие душу рассказы жителей села Самашки, где в апреле 1995 г. были убиты больше ста человек, включая стариков и женщин. Само слово «зачистка», перешедшее в наш язык из военно-полицейского жаргона спецподразделений, в те поры вызывало ужас. Теперь-то мы к нему привыкли, слово это приобрело спокойный оттенок, стало обыденным.

Приведенные в брошюре факты, их сопоставление и выводы, думаю, не нуждаются в оценках и комментариях…

…Позволю себе лишь одно замечание, но по самому страшному и самому важному вопросу, всегда возникающему, когда совершены такие преступления. Какова роль власти в этих событиях? Что делают – или чего не делают – в связи с жестокими и беззаконными расправами над людьми Президент, федеральное правительство, кремлевская администрация, министерство обороны, МВД, Генштаб, командование военного округа, командиры частей и подразделений, Генеральная прокуратура – словом, все, наделенные полномочиями, органы и лица, которых объединяет емкое слово «власть»?

Она, эта власть, жестко пресекает кровавый произвол и строго наказывает виновных? Учреждает контроль, принимает энергичные меры, чтобы предотвратить самую возможность такого произвола?

Или власть, увы, не уделяет внимания бесчинствам своих военнослужащих (действующих, заметим, от ее имени)? Как говорится, руки не доходят?

Или, может быть, страшно подумать, власть потакает этим расправам? Конечно же, не в форме прямых указаний или, не дай Бог, письменных приказов. Но – чего проще: намекнуть исполнителям на местах на безнаказанность… Намеки и недосказанности очень в ходу у нас – ведь наше советское прошлое приучило людей понимать начальство с полуслова.

…Оговорюсь: уверен, что есть командиры, которые не позволяют своим солдатам грабить и убивать. Думаю даже, что таких офицеров не так уж и мало. Но я говорю о другом – о привычной лжи официальных справок и отчетов (в том числе и министра иностранных дел, например) относительно хода и результатов «контртеррористической операции» в Чечне. О явном нежелании правоохранительных органов вести расследование тревожных сообщений, заниматься рутинным уголовным производством в отношении подозреваемых.

Уже не удивляет, что ни одно официальное лицо, ни разу никак не отозвалось на простодушную откровенность солдат в рассказах о том, каким способом проводится «зачистка» в освобожденных поселениях, – рассказах, подтвержденных телесъемкой: «Впереди себя в дверь (в окно подвала) – гранату. И – автоматную очередь». Сама откровенность тоже не удивляет. Что скрывать? Это так обыденно и уже давно не вызывает ничьих нареканий.

Армия или полиция любой страны не застрахована от злоупотреблений. Но не каждая армия или полиция имеет такие покладистые, готовые понять и простить, командование, прокуратуру, правительство.

Потворствует ли власть бесчинствам своих «силовиков» или просто не замечает их – неважно. В любом случае это оборачивается кровью и общественным цинизмом.

И вина за это – на власти. Ни на ком другом.

Сергей Ковалев


Говорят жители поселка Новые Алды

Ниже мы приводим выдержки из нескольких рассказов жителей поселка Новые Алды, опрошенных сотрудниками правозащитного центра «Мемориал». Опросы производились как на территории поселка Новые Алды, так и в Назрани, в приемной ПЦ «Мемориал».


Показания Асет Тумаевны Чадаевой, 1967 г.р., работавшей медсестрой

«Я жила в поселке Новые Алды с осени 1999 г. по февраль 2000 г. До 3 февраля люди здесь гибли под бомбами, умирали от осколочных ранений. «Работа» российской авиации доводила хронических больных и стариков до инфарктов и инсультов. Люди умирали от пневмонии, так как месяцами прятались в сырых подвалах. Всего в течение двух месяцев, до 5 февраля, мы похоронили 75 человек.

4 февраля, когда люди вышли из подвалов, ходили по дворам, кололи дрова, прибежала девушка с «Окружной» [близлежащий район Грозного] и говорит: «Солдаты идут к вам, я их направила кружным путем, вокруг болота». Я успела предупредить несколько семей. Чтобы солдаты от страха не начали стрелять, я говорила: «По дворам не ходите, по-чеченски не кричите, детей не зовите – еще подумают, что кого-то предупреждаете».

Когда первая группа солдат (разведка) появилась на нашей улице, мой отец, брат и я стояли перед воротами дома. Они идут, молча мимо нас, и тут отец мой сказал: «А где ваше «Здравствуйте»?!». Командир остановился и говорит: «Извини. Здравствуй, старик». Тут из группы выскочил какой-то маленький, подбежал к брату, сдергивает одежду с его плеча, смотрит – нет ли следов от ношения оружия. Смешно! Если бы он был боевиком, разве вышел бы сам?

Они нам сказали: «Завтра близко к подвалам не подходите. Вот за нами придут «настоящие крутые». Мы толком и не поняли, что нас хотят предупредить.

5 февраля около 12 часов дня я услышала на улице первые выстрелы. Мы с отцом вышли и увидели, как солдаты поджигают дома. Наш сосед чинил крышу, и я услышала, как солдат говорит: «Смотри, Дим, дурак крышу делает». А тот в ответ: «Сними его». Солдат поднял автомат, хотел выстрелить. Я крикнула: «Не стреляй! Он глухой!» Солдат повернулся и выпустил очередь поверх наших голов.

Тут за нами вышел мой брат, 1975 года рождения, и мы пошли навстречу этим фашистам. Первое, что они крикнули: «Отмечай им, Серый, зеленкой лбы, чтобы стрелять удобнее было». Брату сразу же приставили автомат и спросили: «В боях участие принимал?». Брат ответил, что нет. Тогда они стали избивать его.

На случай, если насиловать будут, я заранее привязала к себе гранату – ее можно было выменять на четыре пачки сигарет «Прима».

Нам приказали собраться на перекрестке. Я собрала людей с нашей улицы, чтобы всем быть вместе. Только в нашем маленьком переулке детей до 15 лет было десять человек, самому младшему – всего 2 года. Солдаты опять начали проверять паспорта. Один говорит: «Выселять вас будем. Вам коридор, сволочи, давали!?» Все это сопровождалось нецензурной бранью.

Солдат, проверяя мою сумку, увидел там медикаменты и тонометр. Он спросил, кем я работаю. Я ответила: «Медсестрой». Меня подвели к командиру. Он говорил с кем-то по маленькой рации, в ответ на какое-то сообщение начал кричать в нее: «Вы что там, все с ума посходили?!» – далее нецензурно. Неподалеку раздавалась стрельба. Оттуда подбежал огромного роста мужчина в форме, наклонился к командиру, стал что-то говорить. Командир в ответ кричал… Было видно, что они сильно возбуждены.

Я боялась, что они, не разобравшись, начнут вокруг стрелять, и чтобы их успокоить, сказала: «Вы не бойтесь, тут некому в вас стрелять, если вы сами друг в друга не начнете». В ответ он сказал: «Если только кто-нибудь выстрелит мне в спину или в кого-нибудь попадут, я всех тут положу, никого не пожалею!»

В это время на скорости подъехал БТР. Командир опять начал по рации с кем-то говорить, потом подошел ко мне. Брат выскочил вперед, закрывая меня, но тот говорит: «Я не трону, не бойся. Ты – медработник. Организуй как можно скорее захоронение убитых. Тут ребята в запарке ваших стариков уложили».

Только я отошла от перекрестка, снова раздались выстрелы. Женщины закричали: «Ася, Руслан ранен, перевяжи его!» Руслан Эльсаев (возраст – 40 лет) после проверки стоял около своего дома, курил. Двое солдат без всякой причины выстрелили в него, одна пуля прошла навылет через легкое, в двух сантиметрах от сердца, другая – попала в руку. Мне чудом удалось остановить кровотечение, ему срочно была нужна квалифицированная помощь хирурга. Но показать его русским было все равно, что убить.

Мы с братом снова вышли на улицу и снова услышали дикие крики. Видим, что соседка Румиса ведет девочку. Это была девятилетняя Лейла, дочь Кайпы, беженки из села Джалка. Кайпу знала я несколько месяцев. Она была очень тихой и спокойной женщиной. Они жили у Сугаипова Авалу вместе с еще двумя мужчинами – беженцами из Грозного. Лейла в истерике падала, каталась по земле, хохотала и кричала по-чеченски и по-русски: «Маму мою убили!» Брат взял ее на руки, отнес к нам домой, я вколола ей транквилизатор. Она не успокаивалась, кричала, и мы облили ее водой – с трудом успокоили.

Когда я закончила оказывать ей помощь, солдаты уже ушли с нашей улицы. Я побежала во двор Сугаипова – там лежала Кайпа в луже крови, от которой на морозе еще шел пар. Я хотела поднять ее, а она разваливается, кусок черепа отваливается – наверное, очередь из ручного пулемета перерезала ее… Рядом во дворе двое мужчин лежали с пробитыми головами. Видимо, в них солдаты стреляли в упор на близком расстоянии. Дом уже горел. Задние комнаты были охвачены огнем. В первой же горел убитый Авалу. Кажется, на него вылили какую-то горючую жидкость и подожгли. Я подтащила сорокалитровую флягу с водой, не знаю, как подняла, вылила на него воду. Честно говоря, я не хотела видеть мертвого Авалу, пусть лучше в памяти он останется живой. Добрейшей души был человек. Прибежали соседи, тоже стали тушить пожар. Двенадцатилетний Магомед ходил по двору, повторял: «Зачем они это сделали?!» От запаха крови было невыносимо…

Я обратно побежала по центральной улице. Там в меня могли в любую минуту выстрелить, нужно было передвигаться дворами. Я увидела Гайтаева Магомеда – он был инвалид. В молодости попал в аварию, у него не было носа. Он носил специальные очки. Он лежит, ему прострелили голову и грудь, а его очки висели на заборе….

Российские солдаты добивали моих больных, раненых мирных людей, стариков и женщин.

Лема Ахтаев, 1968 года рождения, чудом остался жив. Когда 11 января из миномета попали в их дом – убило троих, а его тяжело ранило. Я его лечила до 5 февраля – в тот день его и другого моего соседа, Ахматова Ису, 1950 года рождения, сожгли. Мы нашли потом кости, собрали их в кастрюлю. Любая комиссия, любая экспертиза может доказать, что это человеческие кости. Но никому дела нет до этих костей, до этих убитых. Первое, что их интересовало, – похоронили ли мы убитых.

Был сожжен также Шамхан Байгираев, его забрали из дома. Братьев Идиговых заставили спуститься в подвал и забросали гранатами – один остался живым, другого разорвало на куски. Я видела Гулу Хайдаева, убитого старика. Он лежал на улице в луже крови. Солдаты убили восьмидесятилетнюю Ахматову Ракият – сначала ранили, потом лежачую добили. Она кричала: «Не стреляйте!». Этому есть свидетели. Эльмурзаев Рамзан, 1967 года рождения, инвалид, был ранен 5 февраля днем, а ночью умер от перитонита.

Всего в тот день мы недосчитались 114 человек. Найдено 82 трупа.

Всех невозможно перечислить. Нужно время и должная следственная группа, чтобы установить, что же случилось 5 февраля. Какими словами можно назвать это преступление?

10 февраля в нашем поселке снова проводили проверку – конечно, все мы были напуганы. На нашей улице у БТРа стояла группа солдат, и я решила подойти к ним, узнать, что к чему. Они были не пьяные, трезвые, спрашивают: «Чего вы все здесь такие настороженные? Проверка была уже?» Я говорю: «Была. Стариков убивали». – «А скольких убили?» – «82 человека». – «Ничего себе, что собак на вас спустили? Когда это было?» – «Собак – не знаю, такие же русские были, как вы. Не помню точно, когда», – говорю. А он мне: «Пятого числа это было». Так что они знали уже, что и когда здесь произошло».


Показания Малики Лабазановой

«…Мы все эти месяцы жили в подвалах. Беспрерывно и день, и ночь город бомбили самолеты. Когда за водой ходили к роднику, от бомб и снарядов прятались под обрывы. Потом выходили и опять тащились с этой водой.

На моих глазах низко над дамбой пролетел самолет и сбросил бомбу. Там машина была, а в ней парень оставался 18 лет. Мужчина с двумя детьми (мальчик и девочка, семи и десяти лет) побежал под дамбу. Самолет и по ним ракету пустил. Все они были убиты, голову мальчика до сих пор не могут найти.

4 февраля, где-то после обеда, в наш поселок вошли российские военные. Им было лет по 25 и старше. Военные приказали людям выходить из подвалов. Они проверяли паспорта, смотрели плечи у мужчин – не носил ли кто из них автомата. Обыскали наш дом, при этом впереди себя пускали хозяев. Спрашивали, почему многие жители находятся не в своих домах, а у соседей. Мы им объяснили, что люди собирались вместе в надежных подвалах. На это они сказали: «Завтра здесь будет «зачистка». Чтобы все были в домах по своим адресам!» Они не грабили, не матерились, не оскорбляли. Мы обрадовались, что все закончилось. Мы рады были и ждали прихода российских войск. Честное слово. И не боялись «зачистки», которую обещали на следующий день.

5 февраля мы были дома. Около 11 часов утра ко мне во двор зашли четверо ребят военных, им было лет по тридцать. Они поздоровались, проверили паспорта, и пошли в соседний двор. Когда уезжали, соседи оставили ключи у меня, поэтому я пошла за ними. Не хотела, чтобы ломали дверь. Я им объяснила, что соседи выехали до начала боевых действий. Они, осмотрев все, ушли.

После их ухода я дворами побежала к родственникам мужа – Абулхановым. Они живут на улице Мазаева, в 135-м доме. Хотела узнать, как у них прошла «зачистка». Когда я вошла, во дворе сидел Ахмед, ему было 70 с лишним лет, он говорит: «К нам приходили трижды, у нас на улице трупы лежат». Я бегом к воротам, открываю, а там…

Первый убитый, которого я увидела, был Азуев Айнди, старик 80 лет, во время обстрелов мы с ним в одном подвале укрывались. В нескольких метрах от него, у калитки, лежала Кока [Бисултанова], молодая еще женщина. Чуть дальше – Аймани [Гадаева], фамилию которой я не знаю, знаю только, что она керосином торговала. У Аймани дочь в живых осталась, успела уйти огородами, но это потом только выяснилось. Лежал пятидесятилетний Альви Хаджимурадов. Я возвратилась и сказала Ахмеду, что трупы нужно затащить в дома, иначе кошки и собаки могут соблазниться. «Солдаты приказали не трогать, они могут еще вернуться», – ответил тот.

Я ушла к себе во двор. Кроме нас с мужем там еще жили его брат и сестра – Абдулмежидовы Хусейн и Зина. У них свой дом, но двор у нас был общий. Оба они – люди в возрасте. Я говорю Зине, что неплохо было бы спуститься в подвал, так как солдаты не жалеют никого, ни стариков, ни женщин. А она меня успокаивает, мол, нас уже проверили и ничего уже не будет. Рассказала я о случившемся и мужу. Но и он не согласился уйти в подвал.

В то утро федералы забрали Тасуева Султана [по паспорту он – Абдурахман]. Сам он жил в Черноречье, но после того как разрушили его дом, перешел к родным в Новые Алды. Когда его уводили, солдаты потребовали деньги. Мы собрали, но тем, видимо, этого показалось мало. С деньгами на руках его и увели. Никому не разрешили идти следом. Если бы вы видели, как он орал, как кричал…У него глаза красные в тот момент были, с такими жилками…

Мой муж достал еще денег для Тасуевых, он надеялся освободить Султана. С ними и ушел на соседнюю улицу. А я осталась дома. И вот через некоторое время слышу у себя во дворе крики, мат ужасный. Я открываю дверь, вижу: солдаты и с ними – Абулханов Ахмед. На крыльцо вышли и Зина с Хусейном. Один из военных (он был в белом маскхалате) обернулся ко мне, посмотрел, как сейчас помню, стеклянными глазами и спросил, что я тут делаю. Я сказала, что живу здесь. Он подзывает меня, и в этот момент старик (весь такой бледный, губы у него были синие) просит: «Малика, они сейчас деньги потребуют, пойди у кого-нибудь возьми». Я к солдатам: «Ребята, у нас нет денег. Если бы были, мы бы уехали, как все люди».

Тогда они начали стрелять. Кричали при этом, что у них приказ убивать всех. Я побежала к соседям, стучала в ворота – никто не открывал. Только Дениев Алу вышел на стук и принес мне три бумажки по сто рублей. Несу я эти деньги, подхожу к своим воротам и вижу: кошка моя петляет, у нее внутренности вывалились. Она шла и останавливалась, а потом подохла. У меня ноги так и подкосились, я думала, что всех у нас во дворе убили…

Когда я протянула этому, в белом маскхалате, 300 рублей, он только посмеялся. «Разве это деньги? У вас у всех есть деньги и золото, – сказал он. – У тебя зубы тоже золотые». Я от испуга сняла серьги (их мне мама на шестнадцатилетие купила), отдаю их и прошу не убивать. А он кричит, что убивать приказано всех, подзывает солдата и говорит ему: «Заведи в дом и там ее потряси».

Когда я поднималась к себе на крыльцо, Абулханов Ахмед все еще стоял во дворе.

В доме я сразу бросилась в котельную, там за печкой и спряталась. Это было единственное, что я смогла сделать в той ситуации. Тот, который сопровождал меня, вышел из дома. Он искал меня. Не найдя, вернулся снова в дом. И тут началась стрельба во дворе. Я бросилась к солдату, стала просить, умолять его, чтобы не убивал. «Тебя не убью, убьют меня», – сказал он. И такой страх меня охватил, что и бомбежки, и обстрелы, – все, что было до этого дня, все я готова была заново пережить, лишь бы он, этот солдат, отвел наведенный на меня автомат.

Он стал стрелять: в потолок, в стены, прострелил газовую плиту. И тогда я поняла, что он не застрелит меня. Я схватила его за ноги и поблагодарила, что не убил. А он: «Молчи, ты уже мертвая».

Я потом узнала, что первым застрелили старика Абулханова Ахмеда. Сделал это, по-видимому, тот, что был в белом маскхалате. У себя дома погибли Зина и Хусейн. Я слышала, как кричал Хусейн: «Зина, принеси документы». Он был инвалидом и думал, наверное, что пожалеют, когда увидят его документы. Потом я собирала его косточки. У Хусейна был разбит череп, труп лежал в комнате. Труп Зины находился у порога, на ней было восемь или девять пулевых ранений.

Я молила Бога, чтобы на крики и выстрелы не прибежал мой муж. Он же был рядом, у Тасуевых. Они через три дома от нас живут. И вдруг слышу, что он зовет меня. Я выскакиваю из комнаты и кричу по-чеченски: «Уходи, уходи…» Мне повезло, что следом за мной вышел солдат, сохранивший мне жизнь. Он не стал ни о чем допытываться, удовлетворился ответом, что это солдаты прошли… Потом мне сказали, что вместе с мужем на выстрелы и крики прибежал и Тасуев Шамхан. Они оба были на волосок от гибели.

Военные подожгли дом Абулхановых и их сарай, который вплотную примыкал к нашему двору. Коровы, овцы – все сгорело в этом пламени. Только после этого они ушли.

Султана Тасуева освободить не удалось. Он был убит у дома, в котором лежали еще три убитых человека, в том числе и женщина. Мой муж и Тасуев Шамхан наткнулись на них… Фамилии убитых я не помню, знаю только, что женщина [Елена Кузнецова] была русская…»


Показания Мархи Татаевой

«5 февраля мы сидели с соседкой Анютой… Вдруг началась стрельба.

…Анюта выглянула на улицу. Я спрашиваю: «Что там?» Она говорит: «Там людей расстреливают», – и начала плакать.

Выхожу я, а там стоит наш сосед Абдурахман Мусаев и кричит: «Ну, сука, что стоишь – стреляй!» Солдаты смеются, Мусаев кричит: «Сука, стреляй, давай! Ну, что стоишь, тварь, – стреляй!» Он, оказывается, наткнулся на расстрелянного ими своего внука.

Это были контрактники. Один был с наколкой, а сзади у него на шапке был лисий хвост. Он стоял и смеялся, потом увидел меня и начал стрелять из автомата в мою сторону. Анюта схватила меня и затолкала в дом, он в нас не попал. Мы дворами убежали в дом Анюты, там два часа просидели. Потом я решила пойти домой, хотя она просила не уходить.

Зашла в дом, минут через пять моя собака начала бешено лаять. Все, идут федералы. Я молитву прочитала. Потом надела спецовку, чтобы жалостней выглядеть. Открываю дверь, только поворачиваюсь, военный на меня с автоматом: «А ну, тварь, сука, иди сюда!» Я подхожу, хочу документы показать – вообще, не растерялась. А он ищет причину, чтоб я обозлилась: «О, снайперша ты, боевикам помогала, почему дома осталась? Почему не уехала, что ты здесь делала? Где родители твои, в доме, да?» Я говорю: «Нет, они уехали». – «Куда уехали? Что это у тебя?» Я говорю: «Документы». А он: «Не нужны мне, б…, твои документы!» – берет и швыряет их. У меня там было рублей 35. «Это тоже тебе не надо! К стенке! Расстрелять ее, и все!» Он зарядил и навел автомат на меня… Тут другой рукой махнул ему: «Оставь ее, не надо! Пусть девка спрячется. А то эти найдут ее, перетрахают [изнасилуют] и убьют все равно. Лучше девку спасти, жалко, она ж молодая!» А тот все свое: «А мне, б…, зачем это, лучше ее расстреляю, и все!» Второй все-таки говорит, чтоб я спряталась. А первый опять: «Пусть лучше она оденется, пойдет с нами, а вечером мы ее привезем». Они снова заспорили. Потом тот, что меня жалел, зашел со мной в дом и сказал, чтоб я двери открыла, потому что все равно взломают, и оделась. Надела дубленку и выхожу.

Четверо его напарников пили водку. Они меня не заметили, вот так я и осталась жива. Идем мы по селу, а там два трупа лежат в луже крови – это, наверное, были Сулейман и Абдурахман Мусаевы.

Федерал мне говорит: «А ты спокойная, ты, что не волнуешься?» Я говорю: «А чего мне волноваться, я всю войну дома была, все это видела, чему мне удивляться? А вы убили невинных людей…» – «А ты не выпендривайся, заткнись!» – говорит он мне. Я говорю: «Можно, я к дяде пойду?» – «Нету твоего дяди, расстреляли его! Здесь вас всех расстреливают. Вперед!» Матюкаются. Тут трое ихних выходят из ворот, и тот, что меня жалел, говорит: «Спрячь девку!»

Завели меня во двор. Туда же потом завели Анютиного брата, Тазуркаева Мусу, раздели до пояса – проверяют. Хотели расстрелять, но женщины, которые там были, начали плакать: «Не надо его расстреливать, он же больной, посмотрите на него, какой он худой». А те кричат: «Заткнитесь! Наверное, снайпершами здесь были? Твари, вы все боевикам помогали!» Но решили Мусу не расстреливать.

Потом тот первый говорит: «Пускай девка с нами пойдет». Второй его отговаривает: «Ну зачем мы будем за собой ее таскать? Зачем она нам нужна? Эти найдут – все равно отнимут ее у нас». – «Нет, пусть она пойдет с нами». Я говорю: «Но вы же мне сказали спрятаться!» – и начала плакать.

Они ушли, а я говорю Анюте: «Я уже не могу, я спрятаться хочу». А куда прятаться? Мы в шифоньер сели. Слышим – двери открывают, идут. Анюта говорит: «Все, деваться нам некуда». А они во дворе стреляют из автомата, кричат: «Суки, выходите!» Когда они рожок разрядили, я думаю – ну все, я больше мать не увижу, никого не увижу. Вот тут и я начала плакать.

Как нас пронесло – я не знаю, но они ушли. Мы остались живыми.

Мой дом подожгли, мы часа три его тушили. Хорошо, что пламя до сена не дошло, – тогда бы дом сгорел полностью.

Мы стали собирать трупы. Там лужи крови стояли. В одного человека они целый рожок разрядили.

Потом они 6–7 февраля приезжали к Мусаевым, грабили – хозяев ставили к стенке, загружали вещи и уезжали. Это были те же самые, которые убивали, – тот же «Урал» заезжал».


Показания Макки Джамалдаевой, проживающей по адресу: улица Цимлянская, дом № 37

«…5 февраля сказали, что идут на проверку паспортов. Мы все из подвала вышли, находились в доме – ждали проверку. Потом стрельба началась, сильная стрельба. Мы, конечно, испугались. Нам было очень трудно. Выходить боялись. Нам сказали не выходить, поэтому мы сидели дома. И когда эта проверка подходила ближе и была стрельба, нам было трудно – мы не знали, что там делается. Стрельба подходила ближе к соседям, у соседей был шум, крик, каждый уговаривал, просил солдат: «Не убивайте, ребята!» Не было никакой возможности им помочь. Когда к нам зашли – нам тоже помочь некому было.

Поставили нас четверых: мужа, меня, сына и внучку, она рядом со мной стояла. Матюкали, как хотели, говорили, что хотели, человеческим языком не разговаривали, от них водкой на всю округу несло. До того были пьяные – на ногах еле стояли. Когда мужу сказали: «Дед, давай деньги, доллары, что есть», он вытащил тысячу с лишним рублей и отдал эти деньги. Когда он деньги считал, тот сказал: «Дед, если еще не дашь, я тебя застрелю», нецензурно выражался на него, на старого человека. «А ты, бабка, такая-сякая», я сейчас не могу говорить, как он нас оскорблял. «Золотые зубы сейчас выбью тебе, хана тебе», – говорит по-русски нецензурно. Я говорю: «Сынок, у меня протез, это простые зубы, – вытащила я, – забери», а он говорит: «Спрячь, такая-сякая». Потом сыну: «А тебе, такой-сякой, я сейчас в глаз тебе стрельну и убью. Ты похож на боевика». Мой сын не был боевиком никогда. На нашей улице ни одного боевика не было, ни один парень с нашей улицы не воевал.

Я вынула свои серьги, внучка свои, и отдала военному, приговаривая: «Сынок, на, пожалуйста, это забери, оставь нас в живых». Он опять сыну говорит: «Тебе сейчас в глаз выстрелю». Когда он так высказался, отец ответил: «Сынок, у него шестеро маленьких детей, не убивай, он у меня один». А тот: «Если не дадите еще один грамм золота, то мы вас всех расстреляем». У сына были съемные золотые коронки, он вынул протез, мы его отдали солдату. Он только выругался матом, повернулся и ушел. Был пьяный, еле-еле вышел с нашего двора…

Как мы живыми остались, объяснить не могу. Аллах нас спас, Аллах нас живыми оставил…

Вот лежит убитая русская женщина [Елена Кузнецова], ее застрелили в кровати. Лимонка которую они кинули валяется на кровати. Наши соседи русские были, хорошие люди. Мы жили здесь дружно…»


Выводы:

…Ответственность за содеянное должны нести не только непосредственные участники операции в поселке Новые Алды, но и лица, отдававшие им приказы, и более высокие руководители (в том числе высшие должностные лица РФ), по чьей вине такая вакханалия стала возможной.

Преступники имели основания рассчитывать на безнаказанность: подавляющее большинство военных преступлений, совершенных в ходе первой чеченской войны, не были расследованы, а виновные не понесли наказания. В ходе нынешнего конфликта прокуратура в лице Главного военного прокурора Ю.Г. Демина заранее, до проведения расследований, оправдывала все действия федеральных сил. Такое попустительство порождало новые преступления.

Античеченская и антикавказская пропаганда, ставившая знак равенства между террористами и сепаратистами, стиравшая грань между членами вооруженных формирований и мирными жителями, развернутая российским официозом и подхваченная затем большинством публичных политиков и значительной частью средств массовой информации, также подталкивала к насилию и неизбирательным действиям – заранее оправдывала преступников. Это стало возможно в результате трех лет сознательного построения реваншистской мифологии, фальсификации, которыми занимались, прежде всего, пропагандистские структуры силовых ведомств, а также смыкавшиеся с ними националистические и «державные» силы. В настоящее время пропаганда не только не призывает к гуманному отношению и защите мирного населения, – она акцентирована на «мести за погибших товарищей», т. е. заранее оправдывает новые преступления.

Руководство группировки федеральных сил систематически покрывает преступников. После убийств мирных жителей в селе Алхан-Юрт генерал Шаманов публично требовал «не трогать грязными руками российских солдат».

Российское политическое руководство, политикой которого была «контртеррористическая операция» в Чечне, оправдывало действия военных и исполнителей преступлений.

ПЦ «Мемориал»


Зачистку 5 февраля 2000 года проводили в тот день сотрудники ОМОНа Санкт-Петербурга и Ленинградской области, Рязанской области. Слушая очевидцев данной трагедии, волосы становятся «дыбом».

Думаешь, какая же должна быть ненависть человека к человеку, чтобы так без суда и следствия, с особой жестокостью убивать людей, кто бы какой приказ ни отдавал. Недаром женщины выкрикивали: «Фашисты, нелюди, звери, неужели у вас нет матерей?!»

После такого горького вступления хочется рассказать о злоприключениях из жизни еще одной семьи.