Вы здесь

Матильда. Тайна Дома Романовых. Глава III (Н. П. Павлищева, 2017)

Глава III

В салоне фотографа Императорских театров суета – балерин привезли запечатлевать их прелестные образы.

Все понимали, кто именно заказал съемку – большой интерес к балету, а особенно к его исполнительницам, проявлял великий князь Владимир Александрович, брат императора.

Он и сидел за стеклянной перегородкой, наблюдая, как девушки одна за другой выходят и останавливаются, позируя фотографу. То и дело слышалось:

– Атенсьон… поспешайте…

Фотограф числился французом, «атенсьон» произносил, как полагалось, с сильным прононсом, но «поспешайте» выдавало происхождение с головой.

Он выстраивал, усаживал, бесконечно менял местами балерин в групповых снимках, заставляя их то принимать нелепые позы, то цепляться за плохо закрепленные гирлянды искусственных цветов с риском потерять равновесие, то надолго замирать в экарте без всякой опоры…

– Еще потребуйте застыть в прыжке!

– Если понадобится, мадемуазель Ильина, застынете, – фотограф знал себе цену, а также знал то, что Ольга Ильина не в числе тех, кто завтра станет корифейкой Императорских театров. Вот Кшесинской, Скорсюк или Рыхляковой он делать такие замечания не рискнул бы.

Особенно Кшесинской, эту лучше не задевать, самоуверенная девчонка. Она даже на съемку пришла в костюме, в котором выступала. Пришлось спешно обрывать бутафорские перья.

Когда перешли к индивидуальной съемке, стало еще мучительней. Собранные вместе и расставленные по местам опытной рукой балерины являли лучшие свои стороны и скрывали недостатки – слишком короткую шею или не очень изящную талию можно задрапировать цветами, короткие ноги заслонит стоящая впереди балерина, а от некрасивого лица отвлекут другие, более симпатичные.

Поодиночке под ярким светом фотосъемки все недостатки проявлялись слишком явно. Обычно фотограф ретушировал снимки, облагораживал их, что-то добавляя, а что-то убирая. Ведь в жизни и некрасивое личико может оказаться весьма привлекательным, а девушка так обаятельна, с такой изюминкой, что короткую шею просто не заметишь…

Но за стеклянной перегородкой сидел князь, который видел балерин без ретуши.

Иван Карлович терпеть не мог такие визиты, они выводили из себя всех, но именно ему приходилось улыбаться и расшаркиваться и перед князем, и перед балеринами. Кшесинская вон возмутилась:

– Мы что, публичный дом, чтобы так сниматься?!

Иван Карлович сравнению даже обрадовался:

– Мы лучше, Матильда Феликсовна, лу-учше-е… Никакой публичный дом не получает такие субсидии и подарки.


Но сегодня великий князь Владимир Александрович был не в духе, ему решительно не нравился никто! О Марии Скорсюк он сказал, что долговязая, Варвару Рыхлякову назвал неуклюжей, Машу Степанову – страшненькой… Ну, просто под нож весь выпуск.

Иван Карлович даже думать боялся о той минуте, когда фотографировать начнут строптивую Кшесинскую.

Положение спасло появление не выпускницы, но примы Императорских театров Пьерины Леньяни. Итальянка воцарилась на сцене Мариинского не так давно, практически выжив великую Цукки, вынужденную уехать в Одессу. Честно говоря, она имела полное право называться примой, у Леньяни было все – великолепная техника, до которой русским балеринам далеко, грация, приятные формы, симпатичное лицо и умение очаровывать. А еще уверенность.

Пьерина не стала ждать распоряжений фотографа, а принялась отдавать их сама:

– Когда повернусь на две трети и улыбнусь – снимай! Не опоздай, не то получится с закрытыми глазами. И свет поставь левее, чтобы тени не легли на лицо!

Француз нижегородского происхождения послушно выполнял приказания.

Иван Карлович смотрел не на суетящегося фотографа, а на великого князя. Владимир Александрович не сводил глаз с Пьерины.

Прекрасно зная, что та ищет влиятельного покровителя, директор доверительно сообщил:

– Пьерина Леньяни, Ваше Высочество. Огонь! Пламень в танце и… – Споткнувшись о недоуменный взгляд князя, сообразил, что говорит двусмысленную фразу и растерянно добавил: – … и на сцене…

Владимир Александрович усмехнулся этой нелепости, бросил только:

– Познакомьте.

– Сию минуту! – заверил Иван Карлович, делая отчаянные знаки ассистенту, чтобы привел Леньяни.

Но Пьерина знала себе цену, она отмахнулась от ассистента и продолжила фотографироваться, делая самые выигрышные па. Леньяни умудрялась надолго застывать в экарте и почти в воздухе.

В другое время Иван Карлович кричал бы остальным:

– Учитесь!

А сейчас не мог дождаться, когда закончится съемка и можно будет представить красавицу князю.


– Ваше Высочество, позвольте представить – прима нашего театра, мадемуазель Леньяни. Мадемуазель Леньяни, Его Императорское Высочество великий князь…

Владимир Александрович продолжил сам:

– Владимир Александрович. Мадемуазель, я очарован. Вблизи вы еще прекрасней, чем на сцене. Прошу, – широкий приглашающий жест князя указал на столик, где стояли бокалы и шампанское.

Пьерина не заставила уговаривать себя. Конечно, князь в возрасте, но о лучшем покровителе и мечтать невозможно, всем известно, что именно брат императора – хозяин в балете Императорских театров. Сам Александр III театром не очень увлекался, на балерин не смотрел. Иметь поклонником великого князя Владимира Александровича значило иметь все лучшие роли. Конечно, Леньяни и без покровителя была таких ролей достойна, но заступничество великих еще никому не мешало.


Иван Карлович мог быть спокоен – великий князь нашел свою прелестницу, а съемка строптивой Кшесинской-2 прошла без его внимания.

– Прелестно!

Фотографировавшаяся Таисия Касаткина, решив, что замечание касается ее лично, одарила директора лучезарной улыбкой.

– Это не вам, кривоногая вы наша, – махнул рукой Иван Карлович, удаляясь.

Следом за ним, цепляясь за все подряд, спешил ассистент Виктор, славившийся пристрастием к роликам, из-за которых то и дело попадал в неловкие ситуации сам и ставил в таковые других. Завидев Виктора на роликах, все либо поспешно отходили в сторону, либо старались за что-то ухватиться, чтобы не потерять равновесие вместе с ним.


Обретя влиятельного поклонника, Леньяни успокоилась, реже стал обращать внимание на других балерин и сам князь. Это дало возможность Ивану Карловичу передохнуть, хотя отдыхать долго не пришлось – готовился спектакль выпускного класса Театрального училища, на котором обещал быть сам император с семьей!

Спектакль предполагался из двух частей – драматической и балетной. Первая Ивана Карловича не интересовала вообще, а вот вторая… Казалось, что до выпускного спектакля он просто не доживет!

До самого спектакля дожил, правда, изведя всех вокруг. Теперь оставалось выступить.


Март выдался ветреным, но солнечным, что в Петербурге бывает не всегда.

Но выпускникам Театрального училища было не до погоды. Балерины и танцовщики и вовсе едва держались на ногах из-за бесконечных репетиций.

– Если каждый раз так волноваться из-за присутствия на спектакле Его Императорского Величества, то и на сцену не захочется, – жаловалась Матильда сестре. – Понимаю Цукки, уехавшую в Одессу.

Юлия успокаивала:

– Обычно все проще. Это Иван Карлович паникует почем зря.

Директор действительно паниковал, ведь спектакль не в Мариинке, где на огромной сцене можно затеряться, а в небольшом театре училища – любой огрех будет в сотню раз заметней. Особенно огрехи выпускниц в сравнении с великолепной Леньяни, приглашенной по распоряжению великого князя.

– Красавицы мои, не подведите! – Кажется, этот призыв-вопль Иван Карлович произносил уже сотый раз за последние пару часов.

Он волновался за выступление выпускников училища едва ли не больше, чем сами выпускники.

Матильда чувствовала, как внутри закипает раздражение бестолковой суетой, а потому постаралась отвлечься повтором некоторых па. Как одной из лучших, ей позволили самой выбрать номер для выступления, это было па-де-де из «Тщетной предосторожности». Ее партнер, тоже выпускник из параллельного класса, Сергей Рахманов, буквально трясся:

– Маля, у меня какое-то предчувствие.

Она спокойно кивнула:

– У меня тоже. Знаешь, какое? Что ты будешь дрожать и уронишь меня прямо в оркестр. Прекрати, просто танцуй, и все!

Она замахнулась на трудное па-де-де, его блестяще исполняли великолепная Цукки и Павел Гердт. Хуже итальянки станцевать нельзя, но Кшесинскую трудность не испугала, а вот ее партнер боялся «недотянуть» до партнера Цукки и опозориться.

Показать себя с лучшей стороны на выпускном спектакле, который будут смотреть члены императорской семьи, значило обеспечить себе место в балете Императорских театров, больше того – в Мариинском. И больше – не среди кордебалета, куда обычно определяли начинающих, а даже в корифейки! На статус балерины, танцующей главные партии, никто не замахивался. Не метили и в солистки, которые выходили на сцену в отдельных номерах. Только не Матильда Кшесинская!

Конечно, у Мариуса Ивановича Петипа можно всю жизнь протанцевать в кордебалете, не поднявшись выше, но большинство было готово танцевать и так.

Во-первых, никто лучше Петипа не ставит балеты, это всем известно.

Во-вторых, в Мариинке даже кордебалет разбирали покровители, а покровитель – это и подарки, и жилье, и семья с богатым поклонником, если тому надоела официальная жена. Да, при прежнем императоре Александре II даже великие князья устраивали вторые семьи с балеринами… В балете тоже немало меркантильных особ.

Матильда о покровителях не думала, но знала одно: станцевать должна блестяще, чтобы Мариус Иванович понял, что ее нужно взять сразу на главные роли…

Роль лукавой озорной Лизы нравилась и давалась легко, вернее, этому «легко» предшествовали годы репетиций, недаром Феликс Иванович так строго следил за ежедневным уроком дочерей и сына. Юная Матильда была «что надо» – с очаровательными формами, невысокая, изящная, пикантная. Что ноги коротковаты, так тогда никто не требовал длинных, лучше уметь порхать на коротких, чем ковылять на тощих оглоблях. Век пухленьких невысоких балерин еще не сменился веком полупрозрачных худеньких девочек, Анна Павлова пока лишь училась, а на сцене царили итальянки вроде Пьерины Леньяни – с аппетитными формами, лукавые и чувственные.

Надежды даже просто подвинуть итальянок, приглашенных самим Петипа, для которых он ставил балеты и создавал выигрышные вариации, было мало.

Странная ситуация – в Императорских театрах России в ее столице француз Мариус Петипа ставил балеты для итальянок, оставляя российских балерин в кордебалете.

Матильда твердо решила такое положение дел изменить, добиться для себя главных ролей. Она ни от кого своего намерения не скрывала, в том числе и от Мариуса Ивановича, и от самой Леньяни, которую собиралась победить. Пьерина была женщиной не только веселой, но и добродушной (пока не задевали ее интересы), она лишь посмеивалась, не считая Кшесинскую соперницей. За Леньяни теперь стоял великий князь Владимир Александрович, покровитель балета и балерин. Его волю Иван Карлович выполнял беспрекословно. А Мариус Петипа и без всяких покровителей принимал во внимание технику итальянки с восхищением.

«Наследница Цукки»… Леньяни посмеивалась. Цукки соперничества с прекрасной Пьериной не выдержала и уехала в Одессу, оставив Мариинский в полной власти Леньяни.

Кшесинская? Тем более вторая? Молода еще, пусть потанцует пока вон… Лизу.


Матильда уже размялась и была готова выйти на сцену, когда оттуда за кулисы впорхнула, приняв очередную порцию бурных аплодисментов, сама Пьерина Леньяни.

Легко обняв Кшесинскую, она зашептала:

– Малечка, постарайся. Наследник сидит в первых рядах…

– Зачем вы мне это говорите?

– Советую обратить внимание. Он не имеет пассии.

Матильда только дернула плечиком, на котором лиф держался на тоненькой бретельке. Леньяни поправила что-то на ее плече:

– С Богом, дорогая!


Феликс Иванович всегда твердил дочерям, что балерина, которая топает на сцене, словно рота солдат на параде, не может называться балериной. Танцевать нужно легко и воздушно, чтобы у зрителей создавалось впечатление, что пуанты практически не касаются пола, а сами движения балерине ничего не стоят. Смотреть на тяжелый труд никто не захочет.

Матильда порхала, будто невесомая, воздушная, нежная. Зал аплодировал даже по ходу танца.

И вдруг… Прыжок тоже был легким, но тонкая бретелька… лопнула? Нет, она просто отцепилась, хотя была закреплена хорошо, костюмерша свое дело знала.

Зал дружно ахнул.

На мгновение, всего на мгновение воцарилась тишина, замерли руки дирижера, замерли все на сцене и в зале – одни потому, что увидели пикантное положение юной балерины, вторые потому, что увидели реакцию первых.

В таких случаях обычно говорят, что мгновение продлилось вечность.

Но никакой вечностью оно для Матильды не было. Еще не успев осознать, что одна ее грудь обнажена, Маля вспомнила слова отца. Однажды он кричал запнувшейся из-за развязанной ленты Юлии:

– Не смей останавливаться, продолжай! Не останавливайся!

Та возражала:

– Но мне неудобно, папа́…

– Неудобно?! Ты отдыхать на сцену пришла или работать? Твоего неудобства на сцене не существует. Ничего не существует. Даже если после прыжка попадешь ногой на гвоздь и он вопьется в твою ногу, – продолжай! – Увидев расширенные от ужаса глаза дочери, фыркнул: – Да-да, забивай этот гвоздь каждым следующим прыжком. Вытащишь за кулисами.

Гвоздь… А тут развязавшаяся бретелька. Неудобство, мелочь…

Матильда вскинула глаза на замершего дирижера и… продолжила движение. Энрике Дриго поспешно повернулся к оркестру, чуть ускорив темп, чтобы догнать балерину.

Зал ахнул снова.


Ники держал бинокль перед глазами, но особенно никого не разглядывал. И в этот момент он смотрел не на ноги балерины или ее грудь, а на лицо. Вспомнилась фамилия, произнесенная отцом еще в вагоне перед самой аварией: Кшесинская. Только потому и смотрел.

Он не сразу понял, что произошло, но успел увидеть главное – глаза Кшесинской.

Ники не заметил ни обнаженную грудь, ни реакцию окружавших Кшесинскую балерин на сцене, он увидел мелькнувший в глазах ужас и сменившую его упрямую решимость. Для другой случившееся стало бы концом карьеры, возможно, станет и для Кшесинской, но пока балерина не сдавалась. Она не убежала за кулисы – осталась на сцене и танцевала!

У Ники почему-то мелькнула мысль: такая и в бою не подведет. Нелепо про бой, но, по сути верно. Кшесинская не сдалась перед огромным залом.

И этот зал ответил такой овацией, какой не удостоилась даже Леньяни.


В директорской ложе тоже аплодировали.

Когда оборвалась бретелька, император разглядывал балерину, мысленно сравнивая с фотографией. Да… фотограф явно сумел польстить малышке. Хороша, но первой красавицей не назовешь.

И вдруг эта злосчастная бретелька! Император тоже увидел, как Кшесинская справилась с собой и продолжила танец. Обернулся к Марии Федоровне:

– Какова малышка, а? – И великому князю Владимиру Александровичу: – Это та, которую ты мне торговал? Не так и хороша, но что за характер!

Князь Всеволожский тут же добавил:

– И грация, Ваше Величество. Грация…

– Грация – это не по моей части, это императрицу спросите.

Чуть лениво отозвался великий князь:

– Это не та. Я тебе Юлию показывал, а это младшая. У нее зубы кривые.

Александр Александрович обернулся к Всеволожскому, тот подтвердил:

– Старшая Кшесинская тоже танцует. Красива, но не ловка. А это младшая, Кшесинская-2.

– Один черт, – отмахнулся император. – Покажешь после спектакля. Она не лошадь, чтобы зубы разглядывать, я на ноги смотрю. Достойная малышка. Упрямая, как сто чертей.

– Саша… – привычно протянула Мария Федоровна, страшно не любившая крепких выражений из уст супруга. Но тот к замечаниям давно привык и не обращал внимания.

Мария Федоровна перевела взгляд на цесаревича. Увиденное неприятно поразило. Кажется, Ники аплодировал яростней всех и не отрывал взгляда от маленькой Кшесинской.

Материнское сердце тревожно заныло, словно предчувствуя неприятность.

Императрица сделала знак начальнику охраны Власову, неизменно присутствовавшему где-то рядом, тот бесшумно возник из темноты.

– Разузнайте о ней все.

– Сделаю, Ваше Величество.


А за кулисами едва не заработавший сердечный приступ Иван Карлович почему-то тряс своего ассистента Виктора, словно грушу:

– Какова, а?! Какова!

Виктор мотался на своих роликах туда-сюда и кивал:

– Да, Иван Карлович, да.

В стороне стояла, кусая губы, Пьерина Леньяни. Она вовсе не желала зла маленькой Кшесинской и была абсолютно уверена, что та не сможет составить конкуренцию, но иметь напористую и упрямую соперницу вовсе ни к чему. Петипа из русских танцовщиц любит Ольгу Преображенскую? Прекрасно, Олечка лишь оттеняет Пьерину, потому не страшна. А вот эта самонадеянная девчонка замахнулась на большее.

Да, неудачно вышло с бретелькой, кажется, сработало наоборот, Кшесинскую запомнили…


После выступления давали обед. Выпускницы, обсуждая произошедшее с Кшесинской (все еще долго не могли успокоиться), собирались, чтобы приветствовать императора с семьей.

Сначала полагалось подходить на поклон пансионеркам, то есть тем, кто жил в училище на пансионе. Матильда стояла в стороне, поскольку приходила на занятия из дома, к тому же чертова бретелька… Публика аплодировала ее мужеству, но кто знает, что скажут завтра, Матильда даже мрачно пошутила в ответ на заверения сестры, что все прекрасно:

– Угу, теперь придется сбрасывать верх в каждом спектакле, иначе не воспримут.

Это была серьезная угроза, нередко публика именно так и запоминала артиста или актрису – по случившейся неприятности.

– Атенсьон! – завопил Иван Карлович, от волнения переходя на дискант и прононс фотографа. – Их Императорские Величества и Высочества. Красавицы мои, не подведите!

Звучало это так, словно наступил его последний миг, и спасти могли только балерины…

В зал вошли Александр III, Мария Федоровна, князья и сопровождающие, впрочем, числом не очень большим. Великий князь Владимир Александрович сразу бросил взгляд на Леньяни, стоявшую в числе первых, хотя она и не была ни пансионеркой, ни вообще выпускницей. А вот император…

– Где Кшесинская?

Матильда обмерла, но вынуждена была выступить вперед и приветствовать императорскую чету.

– Хорошо танцевали. Прекрасно! Будьте украшением нашего балета.

Император терпеть не мог комплименты, совершенно не умел их делать, а потому такая похвала означала высшую степень довольства. Императрица снисходительно улыбалась…

Пьерина Леньяни, впервые за последний год оказавшись не в центре внимания, хмуро стояла в стороне.

Императору представили еще нескольких выпускниц, но, перед тем как садиться за праздничный стол, он вдруг поинтересовался у Кшесинской:

– А где ваше место?

– У меня его нет, Ваше Императорское Величество.

– Почему?! – У Александра III не только рост внушителен, голос ему под стать.

– Я не пансионерка, не обедаю в столовой.

– Тогда садитесь рядом со мной. Вот здесь, – он показал на место подле наследника, который в смущении едва не уступил свой стул кому-то. – Но не очень кокетничайте, молодые люди.

Едва ли можно покраснеть больше, чем покраснели Николай и Матильда. К счастью, Александр III отвлек внимание окружающих, принявшись расспрашивать о чем-то своем.

Все было словно в тумане, Матильда с наследником о чем-то говорили, но она не понимала, о чем, знала только одно: влюблена! А он? Боже мой, разве она вообще могла на это надеяться?!

Дома уже знали о бретельке и о том, что Малю сам император попросил стать надеждой и славой балета.

Феликс Иванович строго нахмурил брови:

– Только не вздумай зазнаваться! Ты должна работать в десять раз больше, чтобы доказать…

– Я все понимаю, папа́, – чмокнула его в нос Матильда.

Отец в ответ расплылся в улыбке и заключил дочь в объятия:

– Я знал, что ты станешь настоящей балериной!


Сестре Маля раскрыла свой секрет:

– Юля, я весь обед сидела рядом с наследником.

– И как он?

– Не знаю… Мы все время болтали, но я не помню, о чем.


Через пару дней они, гуляя по Большой Морской, увидели наследника.

– Маля, смотри, – показала сестре Юлия.

– Вижу.

– Он смотрит на тебя! Ей-богу, смотрит. Повернись и улыбнись!

Случайные встречи, мечты, неясное предчувствие…

Что могло быть общего у выпускницы Театрального училища, пусть и зачисленной в корифейки балетной труппы Императорских театров, и наследника престола?

Приходилось констатировать, что ни-че-го.

Матильда упрямо возражала сестре:

– Но мечтать-то мне никто не может запретить!

– О чем, Маля?

– Просто так. Без мечты скучно…


Она уже танцевала в Мариинском театре, получая роли в бенефисных спектаклях других исполнителей. У начинающей балерины завелись даже поклонники, особенно усердствовал рослый поручик какого-то из гвардейских полков. Матильда не разбиралась в их форме, да и не желала разбираться. Поручик не пропускал ни одного спектакля с ее участием и бросал на сцену букеты угрожающих размеров. А еще кричал, подражая супругу блестящей Екатерины Вазем:

– Браво, Катька!

Почему Катька? Вероятно, поручик просто не знал имени своей прелестницы, а Матильде это давало повод отнекиваться, мол, не меня приветствует.

Из-за этого сумасшедшего недолго заработать прозвище «Катька»!

В тот вечер, вернувшись со сцены за кулисы, Леньяни посмеялась:

– Малечка, готовь ведро, там опять твой поручик вот с таким букетом.

Она показала объем руками. Кшесинская только зубами заскрипела, уже весь театр знал его фамилию. Над Кшесинской посмеивались, словно она виновата, что приглянулась этому Воронцову, который почему-то считает балерину обязанной отвечать на его ухаживания. Матильда танцевала, стараясь не смотреть в зал, но невольно слышала восторженные вопли поручика.

Когда пришло время поклонов, она вовремя заметила летевший на сцену веник, из-за бездумной смеси цветов и гигантских размеров действительно мало похожий на букет. Ловко увернулась, приняла цветы у какого-то подбежавшего к рампе юнца, послала воздушный поцелуй строгому чиновнику, разглядывавшему ее в лорнет, широко улыбнулась всем, словно не слыша вопля Воронцова:

– Кшесинская, я вас люблю! Вы моя!

Это ему принадлежал цветочный веник.

Наглец полез через оркестр на сцену, его с трудом вернули на место товарищи…

Матильда терпеть не могла вот таких проявлений чувств. Нравится ее танец – прекрасно, поднеси красивый букет, приди за кулисы, если выглядишь прилично – пустят. Но на весь зал обещать, что она будет принадлежать только ему…

Кшесинскую так разозлило поведение наглеца, что она от души пнула ни в чем не повинный букет. Гусар захохотал:

– Обожаемая!..

Это обратная сторона популярности, жаждешь успеха и аплодисментов – будь готова выслушивать вот такие комплименты и уметь отбиваться от назойливых ухажеров. Ей сразу объяснили, что отвадить всех просто не сумеют, нужно научиться защищаться самой.


Они с Юлией переодевались, чтобы юркнуть через второй служебный выход и раствориться в темноте ночи неузнанными. За дверью в длинном коридоре послышались крики и робкий протест старика-служащего. Юлия подошла к двери.

– Малечка, по-моему, там рвется этот огромный поручик. Петрович его не сдержит.

– Юля, выручай, – взмолилась Матильда и юркнула за ширму.

Юлия огляделась, присела к гримировальному столу, быстро сунула что-то в рот и отвернулась к зеркалу, словно снимая грим. На самом деле она его наносила – поспешно уродовала правую, не заметную от входа половину лица.

А в дверь уже вломился, даже не постучав, тот самый верзила.

– Божественная! Я у ваших ног! Приказывайте.

Он действительно бухнулся на колени перед сидевшей почти спиной к входу Юлией.

Та обернулась и спокойно поинтересовалась:

– Кто фы?

Глаза бедолаги вылезли из орбит, он увидел правую часть загримированного лица Кшесинской-1.

– Воронцов… А вы?

– Кфесинская.

Юлия поднялась и стояла практически в четвертой позиции, изящно выставив ножку и опираясь правой рукой на спинку стула. Воронцов смешался, но сумел взять себя в руки. Пробормотав сначала: «Но как же…», он отступил назад.

Матильде пришлось зажать рукой рот, чтобы не расхохотаться. На лице гиганта была такая растерянность, что вынести без смеха невозможно.

А Юлия как ни в чем не бывало поинтересовалась:

– Фто?

Маля поняла, что сделала сестра – она сунула в рот капу, которую вставляла в роли злой колдуньи в детском спектакле, это приспособление заставляло нижние зубы выступать вперед и шепелявить.

– Нет-нет, ничего! Только хотел сказать, что восхищен…

– Кута ше фы? – простерла руки к удиравшему из гримерной Воронцову.

Едва за ним закрылась дверь, обе сестры повалились от хохота. Правда, Юлия сообразила закрыть дверь на задвижку.

Когда Матильда увидела, что сестра успела сделать со своей правой половиной лица, то смеялась до колик. Будь Воронцов более привычен к закулисью, он бы сообразил, что и костюм на Юлии не тот, и грим наспех, но он растерялся и увидел то, что должен увидеть – уродину, не успевшую полностью снять грим с лица. Да еще этот прикус…

– Маля, сейчас ты потеряла самого настойчивого поклонника.

– И слава богу! – помотала головой Матильда. – Сегодня он едва не сшиб меня с ног своим букетом.

В дверь стучал Иван Карлович:

– Кшесинские, впустите.

Пришлось пустить.

Директор был изумлен:

– Чем вы так испугали… Боже, Юлия Феликсовна, что у вас с лицом?!

– Вот этим и испугали.

Так Иван Карлович не хохотал с детства, даже прослезился. Мотал головой, рассказывая:

– Этот ваш поклонник катился по лестнице кубарем, только что не крестясь по дороге. Напугали…

– Иван Карлович, как от таких избавиться?

– Никак. Матильда Феликсовна, избавиться можно, только заведя поклонника посерьезней, который будет иметь власть, чтобы объяснить всем остальным назойливым, что место занято. Но именно этого вы избегаете.

– Да, избегаю!

– А великий князь вам чем не угоден?

Матильда нахмурилась:

– Он за Леньяни ухаживает.

– А вы отбейте. Вот и будет защита.

– Я не для того в балет пришла, чтобы…

Иван Карлович фыркнул:

– На наследника метите? Так ведь он вот-вот в Японию отправится, вернется не скоро.

– Я мечу только на главные роли в спектаклях, а Мариус Иванович их давать не желает! – взъярилась Матильда, безжалостно запихивая изящный костюм в шкаф.

– Ох, горяча! – насмешливо развел руками директор. – Так опередите Леньяни во всем, тогда и роли от Петипа получите. Молода еще так себе цену определять, – добавил он уже у двери. – Леньяни больше двух десятков фуэте за раз выполняет. И за нее великий князь горой стоит…

Глядя вслед ушедшему директору, Матильда почти всхлипнула:

– Юля, неужели и правда придется покровителя искать?

– Конечно, у всех есть. Но только не Воронцова, – попыталась свести все к шутке Юлия, видя, как тошно Матильде.

– Да знаю я, что у всех есть. А разве нельзя просто танцевать лучше остальных и роли получать первые?

Юлия уже стерла уродующий грим с лица и принялась собирать вещи.

– Ты правильно сказала: танцевать лучше всех. Вот что главное. А пока Леньяни самая лучшая, это нельзя не признать.

– Как ей удаются эти фуэте? Неужели отец не знает?

– Переодевайся, не до утра же здесь сидеть? Пьерине не только фуэте удаются, она во всем хороша. И отец действительно не знает. Если кто и знает, то Чекетти.

– Надо его спросить. Я должна танцевать не хуже Леньяни!

Помогая сестре переодеться, Юлия добавила:

– Оля Преображенская у него занимается частными уроками.

– Я тоже буду! – обрадовалась Матильда.

– А как же Воронцов? Он же желал, чтобы ты принадлежала ему? – шутливо ахнула Юлия, на что Матильда совершенно серьезно объявила:

– Я буду принадлежать только балету.

– А наследнику?

– Ты же слышала – он в Японию уезжает. Будет там с японками беседовать.

Матильда мимоходом изобразила перебирающую ножками гейшу, сложила руки перед собой ладонями и сжала в точку губки.


Отделаться от Воронцова не удалось, приятели объяснили поручику, что Кшесинских две. На следующем спектакле Матильда боялась даже глянуть в зал, чтобы не встретить разъяренный взгляд обманутого поклонника, но того не было. А вот еще через день Воронцов появился снова. Теперь он во все горло орал:

– Браво, Кшесинская вторая! – И просто: – Матильда!

Потом была попытка сорвать поцелуй…

Спасло только окончание сезона, но довольно скоро Матильда встретила надоедливого поклонника снова, причем там, где не ожидала.