Вы здесь

Лубянка. Подвиги и трагедии. Глава третья. Между молотом и наковальней (Н. Н. Лузан, 2014)

Глава третья

Между молотом и наковальней

У чекиста есть только два пути: на выдвижение и в тюрьму.

И. Сталин

Смерть Ленина 21 января 1924 года не примирила двух, как он их называл в своем, тогда еще мало известном широкому кругу партийцев письме-завещании, выдающихся вождей – Троцкого и Сталина. Еще не успело остыть тело Ленина, как они сошлись в непримиримой схватке за власть над партией и гигантской страной. Ради нее каждый готов был переступить не то что через партийные принципы, но и через родную мать. В этой битве двух титанов именно органы государственной безопасности ОГПУ – НКВД сыграли ключевую роль в победе Сталина.

В те стылые январские дни 1924 года только внимательный наблюдатель мог рассмотреть, как рука Сталина постепенно разворачивала «карающий меч революции» ВЧК – ОГПУ против своих политических оппонентов. И как бы неожиданно это ни звучало, но свое первое движение он совершил за тысячи километров от Москвы, в маленькой советской республике Абхазии. Там, под ярким южным солнцем, в тени пальм, на берегах теплого моря самым непостижимым образом трагически переплелись судьбы главных вождей революции. И там же вызрело чудовищное зло, которое затем на долгие годы погрузило всю страну в омут массовых репрессий.

Одной из первых жертв этого кровавого Молоха стал главный претендент на власть – Троцкий. Незадолго до смерти Ленина «неистовый Лев», председатель Реввоенсовета и наркомвоенмор, внезапно заболел странной болезнью. По вечерам его охватывал сильный жар, а по утрам мучила слабость.

Лучшие врачи и лекарства не могли побороть загадочный недуг.

14 января 1924 года, несмотря на сложное положение в партии, И. Сталин, М. Фрунзе, С. Орджоникидзе и Ф. Дзержинский настояли на том, чтобы Троцкий отправился на лечение на юг. Тот словно предчувствовал свое будущее крушение и не хотел покидать Москву, но по настоянию доктора Ф. Гетье, крайне встревоженного его состоянием, 16 января вынужден был вместе с женой отправиться в Абхазию.

Вслед за ним на имя председателя Совнаркома этой маленькой южнокавказской республики Нестора Лакобы ближайшие соратники Сталина – Дзержинский из Москвы и Орджоникидзе из Тифлиса – отправили строго конфиденциальные письма.

В частности, Дзержинский писал:

«Дорогой товарищ! По состоянию болезни т. Троцкого врачи посылают в Сухум. Это стало широко известно даже за границей, а потому я опасаюсь, чтобы со стороны белогвардейцев не было попыток покушения. Моя просьба к Вам иметь это в виду: т. Троцкий не будет по состоянию здоровья в общем выезжать из дачи, а потому главная задача – не допустить туда посторонних, неизвестных. Прошу Вас по вопросу об охране сговориться и согласовать мероприятия с т. Кауровым.

Сердечный Вам и абхазцам коммунистический привет.

Ваш Ф. Дзержинский.

18.01.1924»[16].

Казалось бы, в письме нет ничего настораживающего, если не считать того, что Дзержинский не направил его руководителю Закавказского ГПУ С. Могилевского. Кто, как не он, должен был первым отвечать за безопасность Троцкого? Несколько позже, 22 марта, по трагической случайности или чьему-то злому умыслу Могилевский, а вместе с ним член Президиума ЦИК СССР А. Мясников и уполномоченный СССР в Закавказской Советской Федеративной Социалистической Республике (ЗСФСР) Г. Атарбеков погибли в авиакатастрофе. «Юнкерс», на котором они вылетели из Тифлиса (Тбилиси) в Сухум, где им предстояла встреча с Троцким, не набрав высоты, загорелся в воздухе и рухнул на землю вблизи аэродрома.

Ключ к этой трагедии и последующим событиям, связанным с пребыванием Троцкого в Абхазии, видимо, следует искать в характере отношений между Сталиным, Дзержинским, Орджоникидзе и Лакобой. Столь доверительный характер письма Дзержинского Нестору и деликатность поручения могли быть обусловлены следующим. Ранее, в ноябре 1922 года, руководителю ВЧК – ОГПУ по настоянию Ленина пришлось заняться так называемым грузинским делом – конфликтом между Орджоникидзе и группой Б. Мдивани. Нестор, хорошо знавший мир Кавказа, оказался весьма полезен в том весьма деликатном деле, где мнения Ленина и Сталина принципиально разошлись.

Но не только это заставило Дзержинского и Оржоникидзе проникнуться доверием к Лакобе. Они, прошедшие через царскую каторгу и сито жандармских провокаций, мало доверяли словам, а верили только делам. Лакобе можно было доверять. Ранее, в декабре 1920 года, он нелегально выезжал в Турцию по поручению Кавказского бюро РКП (б) и там в течение четырех месяцев вел активную конфиденциальную работу среди выходцев из Абхазии, занимавших видное положение в правительстве К. Ататюрка. Советская Россия, находившаяся тогда в международной блокаде, предпринимала отчаянные усилия, чтобы ее прорвать, и Лакоба блестяще справился с порученным ему делом. Турция одной из первых признала правительство Ленина.

Что касается «грузинского дела», то нельзя исключать того, что позиция «нейтрального судьи», которую Ленин отводил Дзержинскому, не была им выдержана преднамеренно. Железный Феликс не был лишен политических амбиций, но Ильич достаточно скептически оценивал его возможности на поприще хозяйственной деятельности в СНК и с декабря 1917 года продолжал держать на неблагодарной полицейской должности. При таком отношении к себе Дзержинский все больше ориентировался на Сталина и Орджоникидзе, которые из-за ухудшения здоровья Ленина с каждым днем усиливали свои позиции и влияние в партии и госаппарате. В связи с этим помощь Лакобы была на руку Дзержинскому, так как укрепляла его отношения со Сталиным.

Ленин остался крайне недоволен результатами расследования и потребовал от ЦК «примерно наказать Орджоникидзе, а политическую ответственность возложить на Сталина и Дзержинского». Позже, 5 марта 1923 года, в письме Троцкому он писал:

«Я очень просил бы Вас взять на себя защиту «грузинского дела» по ЦК партии. Дело это находится под «преследованием» Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастность. Даже совсем напротив…»

Так Сталин, Дзержинский, Орджоникидзе и Лакоба оказались в одной политической лодке. И если теперь смотреть на содержание письма Дзержинского к Лакобе через призму этих его, а также Орджоникидзе и Сталина отношений с Лениным и Троцким, то некоторые строчки приобретают совсем иное значение.

В частности, что подразумевал Дзержинский, когда писал:

«Я опасаюсь, чтобы со стороны белогвардейцев не было попыток покушения. Моя просьба к Вам иметь это в виду: т. Троцкий не будет по состоянию здоровья в общем выезжать из дачи, а потому главная задача – не допустить туда посторонних, неизвестных».

Каких посторонних?! Какое они имели отношение к белогвардейцам? Складывается впечатление, что кому-то очень хотелось на время связать Троцкого по рукам и ногам.

Это предположение еще более усиливает письмо Орджоникидзе, направленное тому же Лакобе в те дни из Тифлиса.

В нем он настойчиво рекомендует:

«Дорогой Нестор!

К тебе на лечение едет т. Троцкий. Ты, конечно, великолепно понимаешь, какая ответственность возлагается на Тебя и всех нас в связи с его пребыванием у Тебя. Надо его так обставить, чтобы абсолютно была исключена какая-нибудь пакость. Мы все уверены, что ты сделаешь все, что необходимо.

Так дела здесь идут замечательно хорошо… Целую Тебя. Твой Серго»[17].

О каких именно делах вел речь Орджоникидзе? Как они могли идти «замечательно хорошо», когда болезнь Ильича приобретала все более тяжелый характер, а партию раздирали непримиримые противоречия. Но Орджоникидзе, вероятно, знал, что писать. Спустя три дня скончался Ленин – святая икона для рядовых большевиков, но не для кучки его соратников. Ответы на вопросы, которые порождают письма Дзержинского и Орджоникидзе, видимо, надо искать в поведении и действиях Лакобы.

После похорон Ленина он сделал все, чтобы быстро идущий на поправку соперник Сталина в борьбе за власть как можно дольше задержался в солнечной и гостеприимной Абхазии. Видимо, «забыв» про предупреждение Дзержинского о возможном покушении белогвардейцев, Нестор взял на себя смелость стать «телохранителем» Троцкого. За три месяца они объездили всю республику, поднимались в горы, побывали в самых отдаленных селах, охотились и рыбачили. Гостеприимство абхазцев не знало границ, и окрепший Лев, покоренный им, лишь 10 апреля на борту миноносца «Незаможный» с сожалением покинул утопавший в буйном цветении субтропиков Сухум, чтобы возвратиться в бурлящую политическими страстями холодную Москву.

Впоследствии, прячась от летучих групп боевиков НКВД в далекой Мексике, он, откликаясь на загадочную смерть Лакобы (по данным С. Лакобы, тот, вероятно, был отравлен за ужином в доме Берии в Тбилиси), в январе 1938 года писал:

«Мы жили с женой на Кавказе в Сухуме под покровительством Нестора Лакобы, общепризнанного главы Абхазской республики, моего верного телохранителя во время отдыхов в Абхазии»[18].

Как раз в те самые дни, о которых Троцкий вспоминает с таким восторгом, чекистами Закавказья была вскрыта и ликвидирована крупная подпольная организация из числа грузинских меньшевиков. Но Лакоба не стал беспокоить его такими «мелочами» и продолжал под «надежной охраной» лучших певцов, танцоров и народных сказителей колесить по Абхазии.

Но это было потом, а тогда, в январе 1924 года, Троцкий, вырвавшийся из «кремлевского политического котла», был очарован природой Абхазии и покорен вниманием и заботой Лакобы. После московских метелей и морозов южные субтропики казались ему сказкой, но больше всего радовало то, что здоровье быстро пошло на поправку.

В это же время в Горках, отрезанный от своих соратников и друзей охраной, приставленной к нему Сталиным, мучительно умирал Ленин. Неожиданное известие о его смерти потрясло Троцкого и, несмотря на сохраняющуюся слабость, он решил немедленно отправиться на похороны в Москву.

Здесь в игру вступил сам Сталин и направил в Сухум срочную шифрограмму:

«Передать т. Троцкому. 21 января, в 18:30, скоропостижно скончался т. Ленин. Смерть наступила от паралича дыхательного центра. Похороны в субботу 26 января. Сталин».

Троцкий тут же в ответной телеграмме сообщил:

«Считаю нужным вернуться в Москву».[19]

Но Сталин не был бы Сталиным, если бы не приберег очередной коварный ход. Через час в Сухум пришел ответ:

«Похороны состоятся в субботу, не успеете прибыть вовремя. Политбюро считает, что Вам по состоянию здоровья необходимо быть в Сухуме. Сталин».

К субботе Троцкий никак не успевал на похороны, и Сталин, убедившись, что он остался на месте, перенес их на воскресенье. Одураченный Лев остался нежиться в солнечной Абхазии до середины апреля. Покоренный ею и гостеприимством Нестора, при расставании с ним Троцкий дружески пошутил: «Абхазию следовало бы переименовать в Лакобистан».

В восторге от Лакобы был не только Троцкий. Еще больше им остались довольны Дзержинский с Орджоникидзе и, конечно, Сталин. С того дня он стал выделять из числа своего окружения невзрачного и глуховатого Председателя СНК крохотной республики. Во время приездов на отдых в Новый Афон или на госдачу «Холодная речка», располагавшуюся в глухом урочище под Гагрой, Сталин регулярно приглашал Лакобу к себе в гости. Во время застолий или игры в бильярд, подчеркивая его близость к себе, вождь нередко подшучивал: «Я – Коба, а ты – Лакоба, почти родственники».

Это возвышение подчиненного пугало и било по болезненному самолюбию 1-го секретаря ЦК КП (б) Грузии Берии. Помимо всего прочего, в его сердце острой занозой сидела обида на Лакобу и его жену Сарию за то унижение, которое он перенес осенью 1935 года. В тот год по установившейся уже традиции Сталин приехал на отдых и остановился на госдаче в Новом Афоне. Наступил бархатный сезон, погожие дни сменяли звездные ночи, и по вечерам в бильярдной к нему присоединялась дружная компания из маршалов А. Егорова, М. Тухачевского и К. Ворошилова. Нередко к ним в гости заезжал Нестори, Сария, артисты местного театра, и тогда под сумрачные своды дачи, казалось, входила сама солнечная и звонкоголосая Абхазия.

Сталин был доволен и бросал многозначительные взгляды на Сарию. В тот вечер она была как никогда хороша. Ее тонкое и нежное лицо светилось особенным светом, а большущие черные глаза таили в себе загадку. Точеный бюст, округлые бедра волновали и возбуждали кровь не только одному вождю. От Сталина не укрылись плотоядные взгляды, которые украдкой бросал из дальнего угла Берия, он хмыкнул и ехидно заметил:

«Смотри, Лаврентий, Нестор хоть и глухой, но видит хорошо, а стреляет еще лучше»[20].

Тот промолчал, а Лакоба пропустил шутку мимо ушей и продолжил во всю «чесать» маршалов за бильярдным столом. Тухачевский побагровел от досады, красивое и надменное лицо маршала выглядело, как у обиженного ребенка, которого лишили любимой игрушки. Ворошилов горячился, хлопал себя по бедрам, приседал и следил за ногами Нестора, стараясь поймать на нарушении правил. А тот хитровато улыбался и продолжал шустро орудовать кием. Несмотря на маленький рост, ухитрялся дотягиваться до самых дальних шаров и с треском загонял их в лузы. Хозяин поглядывал на военных и посмеивался: «Играет лучше вас и стреляет лучше».

Ворошилов поджал губы и бросил кий. Сталин сам встал к столу, но Нестор никому не давал спуска. Игра шла не в пользу Хозяина, он опустил кий, похлопал его по плечу и шутливо сказал: «За то прощаю, что маленький такой». Командармы сдержанно рассмеялись. Сталин подмигнул и, глянув на набычившегося в углу Берию, с ехидцей спросил: «А ты, Лаврентий, чего не играешь и за шары держишься? Глухого боишься?»[21]

Стены вздрогнули от громового хохота. Ворошилов сложился вдвое, его широкая и плотная спина, казалось, вот-вот прорвет рубашку, крупные, как горошины, слезы катились по щекам. Сария рассмеялась, бросила на Берию уничижительный взгляд и вышла на летнюю террасу. Тому ничего другого не оставалось, как только молча проглотить обиду: Лакоба находился в фаворе у Хозяина.

Так продолжалось до 1 декабря 1935 года. В тот день, по данным абхазского историка С. Лакобы, на встрече со Сталиным Нестор отказался от предложения занять пост наркома НКВД, и тогда тот резко к нему охладел. И тут настал час мести для Берии. 27 декабря 1936 года, после совещания в ЦК КП (б) Грузии, поддавшись на уговоры матери своего завистника, Лакоба отправился к нему на ужин. Тот не ударил в грязь лицом и с кавказской щедростью накрыл стол. Несмотря на все ухаживания Берии, Нестор чувствовал себя не в своей тарелке и с трудом дождался, когда подошло время идти в театр. Не досидев до конца спектакля, он возвратился в тбилисскую гостиницу «Ориент». Острые боли в желудке не прошли, и через несколько часов «несгибаемого Нестора» не стало. Перед отправкой его тела в Сухум с ним пришли проститься Берия с женой и положили к ногам венок, на котором было написано: «Близкому другу – товарищу Нестору. Нина и Лаврентий Берия». Сталин промолчал и даже не прислал обычной в таких случаях телеграммы с соболезнованиями. Это был зловещий знак.

В Абхазию доставили не тело Лакобы, а скорее его оболочку. Тбилисские хирурги из больницы имени Камо после вскрытия удалили не только все внутренности, но и вырезали гортань с венами, чтобы, как полагают специалисты, было невозможно обнаружить следов яда. На родине искренне оплакивали «нашего Нестора», спасшего абхазское крестьянство от варварской коллективизации и сохранившего на свободе бывших князей, многие из которых получали пособия от советской власти.

Тем временем в Тбилиси шумно и весело отпраздновали новогодние праздники. А когда винные бочки со знаменитой хванчкарой опустели, будущий главный палач СССР Берия, используя НКВД Грузии, приступил к зачистке абхазской партийной номенклатуры. В начале февраля 1937 года недавний «близкий друг» вскрыл в Абхазии разветвленный «заговор», во главе которого стоял не кто иной, как покойный Лакоба. Сталин и на этот раз промолчал, и тогда «грузинский кинжал» принялся безжалостно вырезать невинных.

Подручные Берии из НКВД Грузии – Б. Кобулов, З. Давлианидзе и Г. Хазан – в ходе следствия установили, что «обербандит Лакоба в сговоре с другими бывшими партийными руководителями республики создал контрреволюционную, диверсионно-вредительскую, шпионскую, террористическую, повстанческую организацию в Абхазии»[22].

Кроме самооговоров, которые садисты-следователи выбили из невинных жертв, в уголовном деле отсутствовали какие-либо вещественные доказательства их «вины». Но это мало заботило устроителей трагического спектакля – судебного процесса, проходившего, по злой иронии, в здании государственного театра Абхазии с 30 октября по 3 ноября 1937 года. Еще за неделю да начала суда судьба первых лакобовцев была предрешена в кабинете Берии. В общем списке подсудимых напротив десяти фамилий стояла его короткая подпись – «расстрелять». Все они обвинялись в том, что входили «в диверсионно-террористическую группу обер-бандита Н. Лакобы, готовившего покушение на вождя народов товарища Сталина».

В своей зависти к Нестору, которая питалась прошлым расположением к нему вождя, Берия перешагнул все мыслимые и немыслимые границы. После ареста жены Лакобы Сарии 31 октября 1937 года был заключен в тюрьму его 14-летний сын Рауф. Степень их «вины» мало интересовала Берию, а еще меньше – Сталина. Обоих занимал личный архив Нестора, в котором могли храниться компрометирующие их материалы. И ради того, чтобы заполучить его, подручные Берии садистски истязали Сарию и Рауфа. На глазах матери пытали сына, а затем насиловали ее, бросали в карцер, наполненный крысами, подсаживали в камеру душевнобольных, но так и не заполучили архив.

Не выдержав пыток, в возрасте 34 лет в Ортачальской тюремной больнице Тбилиси 16 мая 1939 года скончалась великомученица Сария Лакоба. Ее сын Рауф, а вместе с ним его двоюродные братья: Николай, Тенгиз, Кока Иналипа 1 апреля 1939 года были переведены из Тбилиси в Москву и заключены в одну из самых страшных тюрем – Сухановскую. На первых допросах они отказались от своих предыдущих показаний. В частности, Рауф в своем заявлении писал: «На следствии в Грузинском НКВД в сентябре 1939 года меня вынудили признать таковые обвинения, от которых я категорически отказываюсь…» Б. Кобулов, З. Давлианидзе и Г. Хазан заставили его признаться в том, что он «создал антисоветскую террористическую группировку в сухумской школе, занимался вместе с членами этой группировки клеветническими измышлениями и имел террористические намерения в отношении товарища Берии».

Но это заявление Рауфа, отправленное 20 апреля на имя Берии, уже ничего не могло изменить, а лишь снова заставило пройти подростка все круги земного ада. Продержался он до 11 мая 1940 года. Следователи Хват и Кушнарев, применив изощренный пыточный арсенал, после 13 часов издевательств сломали юношу и добились «признательных показаний». Потом еще около года абхазские юноши содержались в тюрьме и были расстреляны 27–28 июля 1941 года. На момент исполнения приговора никому из них не исполнилось и 18 лет.

Кинжал грузинского НКВД безжалостно вырезал всю семью Лакобы, семьи его родственников и друзей. В живых остались лишь малолетние Саида и Зина, дочери братьев Лакобы – Михаила и Василия. Но это уже другая страшная история – одна из множества трагедий того времени, а тогда, в январе 1924 года, изолировав Троцкого в Сухуме, Сталин спешил закрепить свой успех.

Отсутствие Троцкого на похоронах Ленина, а затем на чрезвычайном съезде РКП (б) произвело тягостное впечатление на сторонников, без него они проигрывали одну схватку за другой. Власть над партией, а затем и над страной ускользала из его рук. Потом, изгнанный из страны, он с горечью признавал: «Заговорщики обманули меня. Они правильно все рассчитали, что мне и в голову не придет проверять их, что похороны Ленина состоятся не в субботу 26 января, как телеграфировал мне в Сухум Сталин, а 27 января. Я не успевал приехать в Москву в субботу и решил остаться. Они вы играли темп»[23].

Сталин выиграл темп, а потом и власть. И как знать, если бы не это вынужденное «сухумское затворничество» Троцкого и окажись он в те январские дни 1924 года в Москве, то, возможно, у нас были бы другая страна и другая история. Но история не терпит сослагательного наклонения. «Сухумский ход» Сталина позволил ему перехватить инициативу, но Троцкий не думал сдаваться на милость победителя и продолжил борьбу. Однако, несмотря на то что его сторонники мобилизовали все силы, шансов на успех у них не было. На стороне Сталина к тому времени находилась большая часть партийного аппарата и, что более важно, хорошо отлаженная в борьбе с иностранными спецслужбами и внутренней контрреволюцией машина органов государственной безопасности.

После смерти авторитетного и принципиального Дзержинского, болезненный и мягкий по характеру новый председатель ОГПУ В. Менжинский стал удобной фигурой в руках Сталина. Используя мощь громадного агентурно-осведомительского аппарата органов, он контролировал каждый шаг и каждое слово Троцкого. Тот, как муха, безнадежно бился в невидимой паутине, которая с каждым месяцем становилась все плотнее и плотнее.

Вскоре подвернулся и подходящий случай для нанесения решающего удара. В сентябре 1927 года ОГПУ были получены оперативные данные о том, что в одной из типографий печатались программные и другие документы троцкистов, содержащие жесткую критику генеральной линии партии и самого Сталина. Среди ее работников обнаружился «врангелевский офицер», после чего остальное стало делом техники. Имея на руках такой козырь, партийно-полицейская машина заработала на полную мощь и принялась дискредитировать Троцкого.

Спустя месяц, после мощнейшей «артподготовки» в прессе, в ноябре 1927 года он и другой лидер так называемой левой оппозиции, Г. Зиновьев, были лишены всех своих постов в партии и исключены из нее. Но на этом Сталин не остановился и сделал следующий далеко идущий ход. После «работы» с Зиновьевым тот согласился покаяться, осудил Троцкого, троцкизм и был восстановлен в партии, но это его не спасло. Через десять лет он стал главной фигурой другого громкого политического процесса. Самого же Троцкого отправили в ссылку в Казахстан, но и там он долго не задержался.

В феврале 1929 года его навсегда выслали из России. То ли по иронии судьбы, а скорее по злой воле Сталина, одесский порт Троцкий вместе с женой и старшим сыном покидали на борту парохода «Ильич». Больше в «колыбели революции» он уже не появился. В отличие от большинства его сторонников, Троцкому повезло гораздо больше: ему пока позволили жить. Лишь спустя одиннадцать лет, 20 августа 1940 года, в далекой Мексике ледоруб, занесенный рукой агента-боевика НКВД Р. Меркадера раскроил ему череп и поставил последнюю точку в затянувшейся на двадцать лет схватке двух вождей революции.

Более горькая участь и значительно раньше постигла троцкистов, которые еще оставались в партийном аппарате, армии и на флоте. Их тысячами исключали из партии, снимали со всех постов и затем оправляли на «перековку» в СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения. – Прим. авт.). Сталин безжалостно выкорчевывал как саму идеологию троцкизма, так ее носителей.

Вскоре вслед за ними наступил черед старой ленинской гвардии: «покаявшегося» Г. Зиновьева, М. Томского, Р. Рыкова, К. Радека, М. Рютина, «любимца партии» Н. Бухарина и других, еще позволявших себе смелость фрондировать перед начавшим возвышаться над партийной массой новым вождем. С ними Сталин поступил по-иезуитски. Сначала, не без их помощи, идейно разгромил троцкизм, а потом, с присущим ему коварством, суля одним прощение за «мелкобуржуазные» заблуждения, а другим – сохранение постов, стравил между собой. Они, испытанные борцы, прошедшие через царские тюрьмы и, казалось, не знавшие страха, дрогнули. Опасение за свои семьи, заразная болезнь властолюбия и обычные человеческие слабости – тщеславие и зависть – заставляли их изменять самим себе и топить друг друга. На партконференциях и страницах газет Зиновьев, Рыков, Бухарин, Радек соревновались в обличении друг друга и славословили Сталина. Дискредитируя и втаптывая себя в грязь, они тем самым возвышали вождя и создавали основу для будущего культа личности.

Но Сталин не остановился на полпути. Униженные, оскорбленные, но живые оппозиционеры представляли собой постоянную угрозу, и ее нужно было уничтожить. К этому подталкивали и объективные обстоятельства: в стране и партии нарастал глухой ропот, вызванный варварской коллективизацией и индустриализацией. Но теперь, когда в его руках была сосредоточена вся полнота власти, он мог смело приступать к последнему акту задуманной им пьесы – физическому устранению политических оппонентов.

Поводов для того было более чем достаточно: мятежи на национальных окраинах, участившиеся аварии на производственных предприятиях, строительство которых гнали бешеными темпами. Оставалось только найти врагов. Таковых долго искать не пришлось, их фамилиями пестрели заголовки газет. Зиновьев, Рыков, Рютин, Бухарин, Радек и другие оказались в ловушке, ловко устроенной Сталиным. Дело оставалось за малым: вынудить их сознаться в тех чудовищных преступлениях, которых они не совершали. И здесь самым подходящим инструментом оказались органы государственной безопасности. Так сотрудники ОГПУ – НКВД по злой воле вождя оказались между молотом и наковальней. Заместитель председателя ОГПУ, а при больном Менжинском фактически хозяин Лубянки Г. Ягода стал послушным исполнителем в руках самого большого мистификатора и «режиссера» – Иосифа Сталина в организации грандиозных политических спектаклей, связанных с «разоблачением врагов народа».

Одним из первых пробных камней, вызвавшим в стране последующую лавину разоблачительных процессов над видными деятелями партии, стало так называемое «шахтинское дело». Его жертвами стали десятки специалистов старой буржуазной школы, на которых повесили всех «дохлых кошек». Они оказались виновными в авариях на шахтах и срыве выполнения плановых заданий. Инициировал это дело весной 1928 года полномочный представитель ОГПУ на Северном Кавказе Е. Евдокимов. Поводом для начала оперативной разработки и последующего возбуждения уголовного дела послужили ряд аварий, произошедших на шахтах города Шахтинска, и материалы переписки некоторых инженеров с родственниками, проживавшими за границей, перехваченные органами ОГПУ на почтовом канале. В письмах ретивые подчиненные Евдокимова усмотрели связь спецов с зарубежными контрреволюционными центрами, которые направляли «руку саботажников и вредителей».

По материалам оперативной разработки прошло пятьдесят советских и три немецких специалиста. Следствие по делу было скорым, и уже в мае 1928 года «саботажники» предстали перед судом. Процесс носил публичный характер и проходил в Москве в Доме Союзов. В ходе судебного разбирательства, широко освещавшегося в прессе, внешне была соблюдена формальная сторона дела: прокуроры, как положено, обвиняли, адвокаты защищали, судьи выслушивали прения сторон и самих обвиняемых. Завершился процесс вынесением относительно «мягкого» приговора: одиннадцать «саботажников» приговорили к смертной казни, а шестерых оправдали. Но его итог был предопределен еще за месяц до открытия судебных слушаний. В апреле, выступая на пленуме ЦК ВКП (б), Сталин, ссылаясь на материалы еще не переданного в суд «шахтинского дела», зловеще вещал:

«Было бы глупо полагать, что международный капитал оставит нас в покое. Нет, товарищи, это неправда. Классы существуют и существует международный капитал, и он не может спокойно смотреть, как развивается строящийся социализм. Ранее международный капитал пытался свергнуть Советскую власть с помощью прямой военной интервенции. Эта попытка провалилась. Теперь он пытается и будет пытаться в будущем ослабить нашу экономическую силу с помощью невидимой экономической интервенции…»

Однако политический результат «шахтинского дела» вряд ли в полной мере мог удовлетворить Сталина. Он показал, что не все еще подвластно его воле. Одиннадцать осужденных из пятидесяти трех – это не то, на что он, видимо, рассчитывал. «Засоренность» партии и органов троцкистами и зиновьевцами мешала вождю в проведении его линии на построение социализма в стране.

Прошло совсем немного времени, и следующий процесс над «вредителями», «саботажниками» и «контрреволюционерами», проходившими по так называемому «делу Промпартии», на этот раз оказался весьма близок к сценарию главного режиссера – Сталина. Свыше двух тысяч осужденных инженерно-технических работников, «пытавшихся сорвать выполнение плана первой пятилетки», стали убедительным доказательством его теории обострения классовой борьбы в условиях активного строительства социализма.

На этот раз ОГПУ не подкачало и наглядно продемонстрировало свои неограниченные возможности в борьбе с политическими противниками и инакомыслящими. Теперь Сталин мог не сомневаться в исходе схватки с такими политическими тяжеловесами, как Зиновьев, Каменев, Томский, Рыков, Радек, Рютин, Бухарин и другие, время от времени продолжавшими выступать против его подходов к проведению индустриализации и коллективизации в стране. С 1935 года один за другим в стране разворачиваются все более масштабные судебные процессы над участниками «Московского центра», «Ленинградского центра», «Троцкистко-зиновьевского террористического центра».

Испытанные бойцы революции, прошедшие через сито царской охранки и каторгу, после нескольких месяцев пребывания во внутренней тюрьме на Лубянке «сознались» в преступлениях, которых не совершали. В ходе судебного процесса лидеры Зиновьев и Каменев в очередной раз раскаялись, признали себя виновными и были приговорены к 10 и 5 годам тюремного заключения. Такие приговоры, несмотря на тяжкие обвинения в террористической деятельности, многим могли показаться слишком мягкими. Но все самое страшное как для левой оппозиции в лице ее лидеров Зиновьева и Рютина, так и правой – Бухарина – было еще впереди.

После очередного, июльского 1936 года, пленума Политбюро ЦК ВКП (б) направило в партийные организации секретный циркуляр. В нем говорилось:

«Теперь, когда стало ясно, что троцкистско-зиновьевские выродки объединяют на борьбу против Советской власти всех самых озлобленных и заклятых врагов нашей страны – шпионов, провокаторов, саботажников, белогвардейцев, кулаков и т. п., теперь, когда стерлись все различия между этими элементами с одной стороны и троцкистами и зиновьевцами с другой, все наши партийные организации, все члены партии должны понять, что бдительность коммунистов требуется на любом участке и в любом положении. Неотъемлемым качеством большевика в современных условиях должно быть умение распознать врагов партии, как бы хорошо они ни маскировались».

После этого участь Зиновьева, Каменева и тысяч их сторонников была предрешена. 19 августа 1936 года над ними начался очередной судебный процесс, на этот раз закончившийся смертными приговорами.

Теперь, когда с политическими оппонентами было покончено, настал черед тех, кто выбивал признательные показания и заставлял публично каяться прошлых кумиров партийной массы в самых чудовищных преступлениях. Главные исполнители идей вождя – Ягода и его ближайшее окружение, – сделав свое дело, стали лишними и опасными свидетелями.

29 сентября 1936 года Ягоду освободили от должности наркома НКВД СССР и, по сложившейся тогда практике, «подвесили» министром связи. Прошло еще пять месяцев, и 18 марта 1937 года на собрании руководящего состава НКВД новый нарком Н. Ежов объявил о раскрытии очередного грандиозного «заговора», и не где-нибудь, а в боевом отряде партии – органах НКВД. В его организации был обвинен не кто иной, как сам Ягода, оказавшийся «агентом царской охранки и давним шпионом германской разведки». Он же был «виновен» в организации убийства С. Кирова и отравлении пролетарского писателя М. Горького. На это сообщение присутствовавшие в зале ответили вялыми аплодисментами, так как многие из них, и не без оснований, полагали, что вскоре сами окажутся в числе «заговорщиков».

Спустя неделю, 23 марта 1937 года, Ягоду арестовали и предъявили обвинение «в организации шпионской, диверсионно-террористической деятельности правотроцкистским блоком», а через год расстреляли. Вслед за ним Ежов принялся зачищать центральный аппарат, республиканские, краевые и областные управления НКВД. В результате Большого террора к концу 1938 года все 18 комиссаров государственной безопасности были либо расстреляны, либо посажены в тюрьмы, за исключением Слуцкого, скончавшегося при невыясненных обстоятельствах в кабинете заместителя наркома М. Фриновского. Из 122 высших офицеров центрального аппарата НКВД на своих местах остался только 21 человек.

Авторы историко-документального сборника «Лубянка» приводят следующие данные по зачистке в органах государственной безопасности:

«За период с 1 октября 1936 года по 1 января 1939 года по Центру и периферии убыль руководящего и оперативного состава при общей численности в 24 500 составила 5898 человек. Из них: арестовано – 1373, уволено вовсе и в запас – 3048, переведено в другие организации – 1324 (значительная часть из них в дальнейшем по сложившейся тогда практике были арестованы. – Прим. авт.), умерло – 153. Количество арестованных по руководящим должностям соответственно составило: нач. УНКВД, наркомы, их замы и помы – 59; нач. отделов УГБ, их замы и помы – 98; нач. ОКРО, ГО РО, их замы и помы – 23; нач. райгоротделений – 194; нач. отделений, их замы и помы – 157; нач. оперпунктов 6-го отдела – 29».

Последний и один из самых страшных «укосов» по числу жертв и своим последствиям имел место незадолго до войны. Верный сталинский нарком Ежов и его подручные в июле 1938 года раскрыли еще один «заговор» – на этот раз в Красной армии. Известные герои Гражданской войны и видные военачальники М. Тухачевский, В. Блюхер, А. Егоров, И. Уборевич, И. Якир и другие, как выяснилось, «вступив в сговор с Троцким и нацистской Германией, готовили военно-фашистский переворот». Вслед за ними были уничтожены 75 из 80 членов Реввоенсовета и несколько десятков тысяч командиров рангом ниже.

Накануне войны Красная армия оказалась обезглавленной. Она понесла такие потери, от которых любая другая страна вряд ли бы оправилась[24]. В частности, в ноябре 1938 года на Военном совете при наркоме обороны до нового руководящего состава Красной армии было доведено, что «из Красной армии вычистили 40 тысяч человек, то есть было уволено, а также репрессировано около 45 % командного состава и политработников РКК».

Одновременно с разоблачением главных заговорщиков в Москве и Ленинграде в республиках, краях и областях, подобно тифозным вшам на теле тяжелобольного, десятками множились свои «параллельные» и «резервные», «левые» и «правые» заговоры. Ретивые первые секретари и начальники управлений НКВД, демонстрируя свою преданность вождю, стремились перещеголять друг друга в достижении чудовищных показателей по количеству уничтоженных и осужденных «врагов народа».

Деятельность и судьба одного из наиболее одиозных исполнителей сталинской теории перманентных заговоров – комиссара государственной безопасности 3-го ранга, кавалера ордена Ленина, «Почетного работника ВЧК – ГПУ» Г. Люшкова может служить наглядным примером той безжалостной борьбы за власть и того самопожирания, что имели место в те годы в партии и органах государственной безопасности.

Его путь в революцию и послужной список типичны для того времени. Родился Люшков в 1900 году в Одессе, в семье портного. В пятнадцать лет закончил шесть классов казенного училища и, возможно, так же как и отец, всю жизнь шил бы толстовки и косоворотки на чужое плечо, если бы не грянувшая революция. С первого дня юный Генрих безоглядно окунулся в ее кипящий омут и вскоре вступил в Красную гвардию. Во время оккупации Одессы белогвардейскими войсками ушел в подполье, был арестован, но бежал из-под стражи и пробился к частям Красной армии в городе Николаеве. Службу начал рядовым, но природный ум, хватка и ораторские способности не остались незамеченными командирами, и в феврале 1919 года его назначили на должность политработника 1-го Николаевского советского полка. Спустя десять месяцев, в декабре 1919 года, Люшков уже возглавил политотдел 2-й бригады 57-й стрелковой дивизии, и здесь на него обратили внимание особисты. В его судьбе происходит резкий поворот: в июне 1920 года он переходит на службу в особый отдел ВЧК по 57-й дивизии. С этого момента вся дальнейшая жизнь Люшкова будет связана с органами государственной безопасности.

К 1924 году он сменил одиннадцать рядовых должностей и помотался по многим уездным городкам юго-западной Украины, пока судьба не свела с М. Леплевским. Сын официанта из харьковского ресторана, он, как и Люшков, поднялся на гребне революционной войны. Но его карьера складывалась более удачно: к моменту их встречи Леплевский уже занимал высокую должность в ГПУ Украины и был награжден орденом Красного Знамени. Они быстро сработались.

В должности начальника Проскуровского окружного отделения ГПУ, замыкавшегося на Подольский губернский отдел, которым руководил Леплевский, Люшков проявил себя как способный агентурист и умелый разработчик. Из его отделения (с 1 августа 1925 года – отдел) валом валили перспективные дела. Он знал, как развернуть показания арестованных, чтобы дело получило резонанс. Здесь что Люшков, что Леплевский могли дать фору многим.

В Харькове, до 1939 года столице советской Украины, в центральном аппарате заметили перспективных работников, и в октябре 1925 года Леплевского первым выдвинули на более ответственный участок, назначив начальником губернского ГПУ в Одессе. Он в свою очередь не забыл способного агентуриста-разработчика Люшкова и рекомендовал в центральный аппарат: свои люди наверху всегда нужны. На должности начальника информационно-осведомительского отдела (ИНФО) ГПУ Украины Люшков просидел целых пять лет. Несмотря на то что ему удалось раскрыть «террористическую группу», готовившую покушение на председателя ВУЦИК Г. Петровского, эти заслуги так и не были оценены. В круг соратников председателя ГПУ он не входил, но все изменилось с приходом в Харьков на должность начальника Секретно-оперативного управления ГПУ Украины старого покровителя – Леплевского.

Конец ознакомительного фрагмента.