Вы здесь

Лицо порока. Роман-истерика. Глава вторая (В. И. Песиголовец)

Глава вторая

Эх, жизнь моя – песня вдохновенная да лихо закрученная, как мат дворника Трофимыча! Эх, душа моя потаскуха-кукушка беспутная! Ох, кручина моя безысходная, залеченная водкой! Ну что мне с вами делать?

Разъярил ты мне душу, шаман Устин, будто соли на рану насыпал… Обжигает меня тоска о трагической судьбе безвременно ушедшей Хайяле. Хоть на могилке б ее поплакать. Да уж где там – Эльман увез ее тело на родину в Азербайджан, так и не поняв, что же случилось с его милой сестрой и кто ее погубил.

А погубило мое малодушие…

Я пью весь вечер водку в квартире на Новокузнецкой. Пью жестоко. И плачу. Я с трудом пережил сегодняшний день. С утра, только открыл глаза, вдруг вцепилась мне в сердце ледяными пальцами тоска. Вцепилась намертво, куда сильнее, чем вчера. Я до обеда провалялся в постели, не проронил ни слова взволнованным детям. И только потом, не побрившись даже, вышел из дому и побрел, куда глаза глядят.

Теперь вот я здесь. А перед этим была длинная вереница баров и кафе.

Домой бы пойти. Да только куда в таком состоянии? Зачем же нести в семью свои горечь, боль и ненависть к самому себе? Нужно забыться, просохнуть, переждать, переболеть. Я знаю: вот посижу, поплачу и возьму себя в руки. Пусть прилезу домой в стельку пьяный, но без камня на душе.


Утром обозленная жена, еще сонная и неумытая, готовит на кухне кофе. Господи, ну хотя бы она не кричала, не донимала дурацкими вопросами о том, нравится ли мне такая жизнь и почему я опять нажрался.

Жена молчит. Мы глотаем приторный кофе, не глядя друг на друга.

Лишь после, когда я умытый и гладко выбритый, благоухающий лосьоном и одеколоном, останавливаюсь у двери квартиры, собираясь уходить, Аня с сердцем бросает:

– Когда ты уже напьешься? Раз и навсегда!

Слова, как кусочки льда, брошенные за воротник рубашки, холодят мне грудь. Но я благодарен жене, что сегодняшнее утро, утре первого трудового дня недели, обошлось без скандала.

– Анечка! – обращаюсь я негромко, боясь спугнуть тишину в квартире, и протягиваю несколько смятых купюр. – Возьми. Это со мной хлопцы расплатились, я им зерно достал по дешевке…

Жена смотрит на деньги, берет, быстро пересчитывает.

– Как раз кстати, – бормочет вроде недовольно, но я явственно слышу, что голос ее потеплел. – Нужно деньги Аленке отдать, я у нее в долг себе курточку взяла. Моя уж очень неприглядная.

– Правильно…

Потоптавшись у порога и приоткрыв уже входную дверь, с нарочитой деловитостью осведомляюсь:

– Что собираешься готовить на Новый год? Решила?

Аня крутит пальцем у виска и, иронически улыбаясь, замечает:

– Ты уже совсем мозги пропил! До Нового года почти месяц, рано еще о нем думать.

– Ну, я так спросил, на всякий случай, – мямлю, спохватившись. – Люблю, понимаешь ли, планировать все заранее…

Чмокнув жену куда-то в голову, ухожу. Она тихо открывает дверь – дети еще спят.

Слава Богу, все закончилось без разборок.

Спускаясь вниз по лестнице, размышляю, как и во сколько я попал вчера домой? И кто мне открыл дверь, неужели сам? Ни фига не помню.

В редакцию добираюсь на автобусе. Рабочий день начинается в восемь, а сейчас только семь с четвертью. Есть время зайти в кафетерий любого гастронома и поправить здоровье. Там же, в кафетерии, обнаруживаю, что денег у меня почти не осталось. А нужно хоть немного дать Насте. Остальным можно и попозже. Конечно, мои женщины ни в какую не хотят брать от меня ни копейки. Но я обычно насильно оставляю им деньги и грязно ругаюсь, когда они протестуют. Ведь если разобраться, то мои дамы тоже немало на меня тратятся – поят, кормят, дарят подарки.

Отхлебнув водки, в уме прикидываю, какая сумма мне необходима на первое время. Выходит довольно приличная. Но не настолько большая, чтобы я не мог ее заработать двумя-тремя телефонными звонками нужным людям.

С них, со звонков, и начался мой рабочий день. А в девять, после планерки, уже зная, что деньги появятся завтра-послезавтра, приглашаю Машу на чашечку кофе в «Элегант».

Она согласно кивает и почему-то пристально и озабоченно разглядывает мое лицо.

– Ну и вид у тебя! – участливо говорит она. – Пожатый, мешки под глазами, губы воспаленные, белки красные!

– Не сыпь мне соль на рану! – шутливо шлепаю секретаршу пальцем по щеке. – Я вчера немного перебрал.

– Да уж, немного, – иронично улыбнувшись, соглашается она. – Так мне одеваться?

Утвердительно агакаю и первым выхожу из приемной, на ходу прикуривая сигарету. Краем глаза замечаю, как Маша украдкой заглядывает в зеркало, прикрепленное прямо на дверцу одежного шкафа. Хочет нравиться, вот бестия!

– Кстати, Машенька, а где твой муженек работает? – спрашиваю, когда мы уже шлепаем под руку по проталинам в кафе.

– Он у меня важная персона! – горделиво объясняет секретарша. – Замдиректора в одной крутой фирме. Все время на работе, дома почти не бывает.

Я довольно ухмыляюсь: если это намек, то я его понял. И в гостях побываю обязательно. Нельзя пропустить такой занятный экземплярчик, как Маша, интересно ведь посмотреть на нее раздетую.

В кафе, попивая кофе и спиртное, мы треплемся Бог знает о чем. Мы сидим рядом, и я, как шаловливый мальчишка, осторожно глажу изящную ножку, затянутую в колготки. Секретарша делает вид, что не замечает этого. Я, естественно, начинаю наглеть, подбираюсь все выше и выше и глажу уже ее крутое бедро.


Настроение у меня почти радужное. Только на дне души все еще болтается осадок горечи и тоски. Но я очень скрытный человек, и этого никто не увидит. Даже мои ближайшие друзья мало что знают обо мне. Они всегда видят лишь одно мое лицо – лицо бесшабашного, веселого мужика, любящего кутнуть, погулять, но трепетно заботящегося о семье, толкового журналиста и умеющего дружить человека. Второе мое лицо тщательно скрыто ото всех. Многие годы. Никто не знает о моих женщинах и квартире на Новокузнецкой. Никто не ведает о том, сколько утрат я пережил, сколько страстей во мне кипит. Кто хотя бы догадывается о гнетущей мою душу тоске? Да, я – двуликий Янус! Но ни одно из моих лиц не является лицом такого уж законченного подлеца и негодяя. Это лица, в общем-то, незлого, ранимого человека, хоть и хулиганистого, безалаберного, не по годам ветреного, а порой и безответственного…

С работы я сматываюсь на час раньше обычного. Решил проведать Настю. Не был у нее уже неделю, нехорошо. Пришлось занять немного денег у шефа – идти к женщине с пустыми руками – верх неприличия. По дороге купил шампанское, водку, мясо, пачку масла и пакет муки. Попрошу Настю приготовить пельмени, лучше нее никто их не делает.

Уже перед самым домом останавливаюсь и хлопаю себя ладонью по лбу: а цветы! Не на первое свидание иду, конечно, но все-таки неделю не был. Возвращаюсь на остановку, там старушки торгуют букетами. Выбираю бордовые розы, они просто прелесть. Лепестки, как губы у Насти.

Подъезд. Лестница. Дверь, обитая кремовым дермонтином.

– Виноват, мадам, виноват… Прости, что не появлялся так долго.

Настя, нежная, белокурая женщинка тридцати двух лет, стоит и ласково улыбается. Я никогда не видел ее сердитой, разгневанной и даже особенно недовольной. Растерянной, мятущейся, обиженной – это да, это было.

– Где же тебя носило? А, зайчик? – спрашивает Настя, кстати, не таким уж и дружелюбным тоном.

– То там, то сям! – отвечаю уклончиво, переступая порог квартиры. – Все дела, мадам, неотложные дела…

Настя берет протянутые мной розы. Бережно, будто ребенка, прижимает их к груди, она любит цветы, это я давно знаю. Они для нее – самый лучший, самый желанный подарок. Я захожу в кухню, ставлю на стол тяжелый пакет.

– Это что? – интересуется Настя, заглядывая в него.

– Пельмени, которые ты сейчас приготовишь.

Она, обняв меня, целует в подбородок. Я приникаю к ее щеке, вдыхаю тонкий аромат волос.

– Поможешь сделать фарш? – почему-то шепотом спрашивает Настя. – Или ты предпочитаешь поваляться на диване перед телевизором, пока я, как жалкая рабыня, буду готовить тебе ужин?

– Нет, я хочу ополоснуться под душем, – отвечаю в тон ей, тоже шепотом. – Можешь присоединиться. А уж потом займемся пельменями.

– Обойдешься без меня! – Настя отстраняется, надевает передник и деловито осматривает принесенный мной кусок говядины.

Раздевшись, я иду в ванную. Но по дороге заглядываю на кухню.

– Иди сюда и немедленно поцелуй меня, котенок! – требую нахально.

– Жестоко? – улыбается Настя.

– Почему жестоко? – удивляюсь. – Не хочу жестоко!

Она уже хохочет:

– Но ведь ты сам так всегда говоришь: буду целовать тебя жестоко.

– Да? – я озадаченно чешу затылок. – Может быть. Но на моем языке это означает долго и нежно.

– А я о чем говорю?

Я стою и любуюсь Настей. Вот уж подарок судьбы! Стройная, длинноногая, пышногрудая. А волосы! Волосы – это отдельный разговор. Она посматривает на меня с легкой иронией и все еще держит в руках кусок мяса.

– Так ты будешь меня целовать? – не терпится мне заполучить ее в объятия. – Или мне так и ходить – не целованным?

– Ладно, – почему-то задумчиво вздыхает Настя. – Иди, я сейчас буду.

В ванной мы сначала целуемся. Вода стекает по обнаженным телам прямо на пол. Поцелуи вскоре переходят, так сказать, в постельный режим. Температура двух зараженных страстью людей резко повышается.

– Нет, в ванне лежать неудобно! – не выдерживаю я и, подхватив мокрую женщину на руки, бочком выношу ее из тесного помещения.

Потом, лежа на широкой тахте, уставшие, запыхавшиеся и счастливые, мы обнимаемся и, как молодожены, строим планы на будущее.

– Летом обязательно выкрою время, и мы с тобой поедем отдыхать на море, – обещаю я. – Дома скажу, что посылают в длительную командировку.

Настя поглаживает мою грудь и радостно улыбается.

В одиннадцатом часу вечера я – у порога собственной квартиры. Практически трезвый и в хорошем настроении. В обеих руках – пакеты с покупками. «Зарядился» в ночном магазине, истратив все до последней копейки. Семью ведь тоже надо кормить.

Дверь открывает сын и сразу выстреливает новость:

– Папа! А мама тебе купила, обалденный свитер!


И вновь Ивановка.

Грязная улица. Мокрые колени берез. Недоросли-ивы с копнами ржавых волос. На перекрестке – скособоченный магазинчик, возле него – угрюмый, как министр финансов, местный забулдыга. Держит под руку треногую старушку с горестным ртом, видимо, хочет выпросить у нее деньжат в долг.

А вот и знакомая осина. Стоит, нелепо согнувшись, как барышня после первого аборта.

Устин, верно, ждал меня. На столе уже все приготовлено – соленья, ломтики отварной курицы, картофель. И даже дымящийся чай налит в чашки.

– Садись, сынок! Как раз время позавтракать, – старик казался бодрым и был в приподнятом настроении. Мне подумалось, что он несомненно рад моему приезду.

Я окинул взглядом его крепкую, кряжистую фигуру. Одет так же, как и в прошлый раз, но рубашка – опять белая, как свежий снег, – уже другая, с пуговичками на воротнике.

– Ну, давай! – Устин удовлетворенно потер руки и принялся откупоривать бутылку.

– Говорите, в самый раз позавтракать? Но сейчас почти обеденная пора, – заметил я, принимая из его рук наполненный стакан.

– Никогда не кушай раньше, чем через три часа после восхода солнца и не позже, чем за час до заката, И будешь здоров, – менторским тоном сообщил старик, отирая рот. И затем, осушив стакан, продолжил: – Вот ты скажешь, а как же, например, Новый год встречать, это что, ни выпить, ни закусить нельзя? Ответ мой таков: на праздник можно и ночью попотчевать себя, но с умом. Дозволено вкушать лишь то, чего не касался огонь – капусты из кадки, рыбки вяленой, сальца солененького. Ну, а о спиртном разговор особый. Пей то, что на полыни настояно. Тогда не во вред, а на пользу пойдет. Нету у тебя на полыни, то хоть перцу в стакан насыпь.

Я усмехнулся, слушая речи Устина, и извлек из своей сумки водку, хлеб и колбасу.

– Новый год, дедушка, шампанским принято встречать. Где же его взять, настоянного на полыни?

– А ты загодя, с лета пучок полыни приготовь да макни в стакан перед тем, как принять. Вот бес и не отопьет прежде тебя, – Устин наклонился, достал из-под стола бутылку пшеничного спирта. Кряхтя, вытянул зубами пробку. И поднес горлышко к моему носу: – Чуешь, как полынью бьет? Настоял и держу для того, чтобы по капле в водку добавлять, если случится пить после захода солнца.

Мы принялись за закуски, запивая их горячим, ароматным варевом. Старик без него вообще ничего не ел.

– Вот вы рассказали мне, как нужно вкушать пищу, – проговорил я, еле ворочая языком в набитом рту. – Но ведь это же все пустые условности, разве не так?

Устин саркастически ухмыльнулся, отер подбородок и достал из-за пояса трубку и кисет.

– Вся жизнь наша, Ванятка, состоит из этих самых условностей, – вполголоса отозвался он на мои слова. – Весь порядок мирозданья на них держится. Посуди сам. Отец не может покрывать родную дочь, сын – мать, дедушка – внучку. Что это, как не условности? А вишь, необходимые они. Нарушь их, и чем все кончится? Постепенно вымрет человечество, выродится, – старик прекратил набивать трубку и взглянул на меня из-под своих заснеженных бровей. – Весь уклад нашей жизни, вся наша мораль – условности. В сущности, и заповеди «не убий», «не укради» и другие – тоже ни что иное, как они самые.

– Вы мудрый человек! – с долей восхищения заметил я.

Устин горестно улыбнулся:

– Я им не сразу стал.

Из кухни походкой властвующей королевы вышла кошка. Взглянула на меня брезгливо, как милиционер на бродягу, и прошествовала под окно, где солнце разлило свой апельсиновый сок.

– Давайте-ка еще водочки выпьем! – предложил я.

– Непременно! – охотно согласился старик. И вдруг спросил: – Ты задумывался, сынок, над тем, что такое наша жизнь? Зачем мы здесь?

Я неопределенно пожал плечами, разливая водку по стаканам.

– Сколько ни думай – смысла в жизни не найдешь. Чтобы ни делал, чего бы ни достиг – все ни к чему, один хрен помирать.

Дед склонил голову над столом, потянулся сначала к чашечке с варевом, отхлебнул. Потом поднял стакан со спиртным.

– Узко ты смотришь, – обронил он и на миг задумался. – Смысл нашей жизни в продолжении жизни. Впрочем, ты об этом ведь ничего не ведаешь…

– А вы знаете? – встрепенулся я.

Устин посмотрел серьезно, даже, пожалуй, проникновенно. И негромко изрек:

– Всякое живое существо – это сгусток энергии. В ней-то и вся закавыка.

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался я.

– Плоть есть прах, – в глазах старика зажегся огонек таинственности. – Но только будучи во плоти живое существо может размножаться, то есть плодить новые сгустки энергии.

– Опять же – зачем? – воскликнул я. – Зачем продолжать жизнь, если в конечном итоге она бессмысленна?

Устин молитвенно сложил руки на груди и отчеканил:

– По воле Божьей! Он создал человека не просто так! Наша энергия нужна для пополнения Его небесной энергии, – на мгновение дед умолк, пососал трубку, потом поднял голову и продолжил: – Но не всякий человек после смерти может сразу стать частью энергетической сущности Бога. Многим необходимо в муках и страданиях очиститься от грязи земного бытия – от грехов. Для этого и существует ад. Та злая энергия, которой лишается там грешник, подпитывает в свою очередь дьявола. Ему ведь, как и Богу, энергия тоже необходима. Вот поэтому и идет постоянная борьба между ними за человеческие души.

Я слушал Устина, затаив дыхание. А он говорил и говорил.

– Бог создал человека, дал ему свой закон, свой уклад жизни. Но дьявол, возгордившийся и восставший ангел Господень по имени Денница, дал человеку понимание добра и зла. Дал для того, чтобы человек мог выбирать, по каким законам ему жить. Дьявол догадывался, что смертный будет пользоваться этим пониманием для сиюминутной выгоды, то есть станет грешить и накоплять в себе худую энергию. А ему, дьяволу, она очень нужна, потому что Бог лишил его своего расположения, а значит, и своего духа, то есть энергетической подпитки. Без нее силы Денницы быстро иссякли бы и он, хоть и бессмертный, стал бы слабым, аморфным духом, без индивидуальности. Глубоко под землей он вместе со своими приближенными – ангелами-демонами, – из которых некоторые стали его архангелами, создал свое царство Тартар или ад, где и насыщается энергией от грешников. А чтобы их всегда было в достатке, Денница сотворил по примеру Бога и себе смертных существ – три пары: Ендоха и Тунию, Магрия и Эфлевию, Ургия и Поликтию. Из них потом и пошли рода нечестивые – черти, полубесы и бесы. Их задача, по замыслу дьявола, склонять человека к греху. Больше грехов – больше энергии получает Денница и могущественнее становится.

Я сидел и не знал, что думать. У меня кругом шла голова. Господи, что говорит этот старик, да еще так убедительно?! Откуда он все это знает?

Устин, наверное, почувствовал мое смятение, а может быть, даже уловил ход моих мыслей, потому что, грустно вздохнув, сказал:

– Все так и есть, как я говорю. Не сомневайся!

Чтобы успокоиться, придти в себя, привести в порядок свои мысли, я выпил водку и, поднявшись со стула, заходил по комнате. Старик молча наблюдал за мной. В конце концов, я почувствовал себя немного лучше и сел на место. Он опять плеснул из бутылки, пододвинул ко мне стакан.

– Выпей еще! Что-то ты, я гляжу, больно впечатлительный.

– Расскажите мне еще об аде и рае, – решительно потребовал я. – Хочу знать больше.

– Об аде я знаю все! – Устин рубанул рукой воздух. – А о рае почти ничего. Мне сказано лишь, что рай – это место, где совершенствуются праведные души, чтобы затем стать частью Бога, частью вечности.

– Что значит – стать частью Бога?

Дед взял со стола пустую трубку и в раздумье пососал.

– Быть везде и всегда в пространстве и времени, все знать и все видеть, чувствовать себя индивидуальностью и в то же время целой вселенной. Это все, что я знаю…

– А в аду, значит, грешные души готовятся стать частью дьявола, так, что ли? – выразил я предположение.

– Нет! – замотал головой Устин. – Не дано такой власти Деннице, чтобы Божьи души соединялись с ним. Для этого он имеет собственных существ. Они тоже после смерти совершенствуются, прежде чем стать его сущностью. Становятся полудухами и духами и служат силам зла куда как ретивее, чем служили при жизни. Людские же души, попавшие в ад, предаются лютым мучениям и поруганию и таким образом очищаются от грехов, лишаются пороков и всякой скверны. Вместе с грехами людские души теряют и малые свои толики, которые и служат энергетической подпиткой дьяволу. А когда очистятся, то отправляются в рай.

– Никогда не приходилось слышать, что ад, если уж душа туда попала, это не навсегда, – поспешил вставить я.

– Но, тем не менее, это так, – сдержанно улыбнулся Устин.

Он, вероятно, прекрасно понимал, что всю эту свалившуюся на меня информацию, мне так быстро не переварить. И перевел разговор на другое:

– Ты бы, Ванятка, подкрепился маленько. А то, вижу, едок ты неважный. Грибочками вон посмакуй. Отменные грибочки!

Я послушно принялся за грибы. Они и вправду оказались изумительными.

– Не нужно было мне сразу так много тебе рассказывать, – Устин явно жалел о своем красноречии. – У тебя от обилия информации мозги болеть могут. Нужно выдавать ее небольшими порциями. Она – то же самое, что водка. Выпьешь за один раз много – плохо станет, а будешь пить понемногу – ничегошеньки не случится.

Наевшись маринованных грибов, я с удовольствием закурил, глубоко затянулся. Старик тоже сосредоточенно сосал трубку, дым голубой пеленой застилал стены светелки. Где-то нервно тикали ходики, а у окна, вытянувшись на рогожке, мирно дремала кошка.

– Вы сказали, что об аде знаете все, – напомнил я деду его слова. Мне хотелось поговорить о потустороннем еще. Меня всегда интересовала эта тема.

Он негромко захихикал, будто вспомнил что-то смешное, и подтвердил:

– Да, все знаю! Это совершенно другой мир, но во многом очень похожий на наш. – Я тебе о нем кое-что расскажу. Только не сегодня. Пока хватит! Пожалей свою голову.

От Устина я уходил под впечатлением от услышанного. Мне все время не давала покоя одна мысль: если он действительно все знает об этом Тартаре, то, может, ему не только расписали его словами, а и дали возможность увидеть воочию? Но потом я даже удивился, как такая мысль могла возникнуть в моем мозгу, настолько она показалась мне нелепой и смешной. Побывать в аду? Какая чушь! Такое возможно только в сказках да в литературных бреднях мистиков-фантастов.


Оттепель совсем распустила слюни. Тонкое, изодранное одеяло снега истлело, и земля, взойдя чахоточным потом, жадно пила липкий сироп солнца. Городские деревья, растревоженные внезапным теплом, растерянно опустили ветви и заплакали. Напыщенные воробьи, как матерые холуи-приспособленцы, во всю чирикали во славу революции в природе и орлами взирали на ее страдания. Посиневшее небо, купая лицо в грязных блюдцах луж, дышало густым перегаром слякоти. Но это не был конец зимы. Это была агония осени. Молодой декабрь собирался с силами, чтобы подняться во весь рост и заявить о своих правах.

Я страшно не люблю во время оттепели выходить в город. Он наводит на меня тоску и уныние. Но не прогуливать же из-за этого работу! В половине десятого, дальше тянуть было некуда, я вызвал такси к подъезду и отправился в редакцию.

Дел предстояло немного: просмотреть материалы второй страницы, которую вчера слепили без моего участия, и выбрать из поступившей информации то, что необходимо выставить на первую.

Со всем этим я управился за два часа. И сел писать в следующий номер газеты очерк о работе спасателей подразделения «Кобра». Повествование уже близилось к завершению, но тут позвонил Василий Потоцкий – мой старый приятель, бывший комсомольский работник, а ныне владелец крупной фирмы, занимающейся переработкой сельхозсырья. После обычных приветственных фраз, он поинтересовался, есть ли у меня время и желание развлечься у него на даче.

Там я бывал не раз. Дачей, в привычном украинцу понимании этого слова, огромный особняк Василия назвать было никак нельзя. Скорее, дворцом праздного времяпрепровождения и разврата. В нем, кроме жилых помещений, имелись сауна, бассейн, банкетный зал, комнаты отдыха, бары и игровой зал.

– Отдохнем маленько, – гундосил Потоцкий в трубку. – Будет тихая компания. Попаримся в баньке, поплаваем. Заодно и о делах потолкуем.

Недолюбливал я Васькиных компаний, но согласился. Меня поджимал финансовый вопрос, а там, за рюмкой водки, можно было получить выгодные заказы.

Часа через полтора, дав команду отправлять сверстанные компьютерщиками полосы газеты в типографию, я перезвонил домой, наврал о срочной командировке и рванул в пригород.

Такси быстро домчало меня по нужному адресу.

Улица с вальяжными домами запорожских богачей казалась сытой и хмельной. Умытые, сверкающие, излучающие самодовольство окна похотливо улыбались прохожим, как порочные отроки проституткам. Сползающее за горизонт солнце цеплялось красными волосами за зеркала спутниковых антенн. Подрастающие чинары, покрытые испариной, трепетали под умелыми ласками неостывшего к вечеру ветерка и томно мурлыкали. Высоко над головой, развалившись на пушистых подушках облаков, дремали благополучные небеса.

Я отворил знакомую калитку и ступил на мраморные плиты двора, под сень краснобокого барина-дома.

В сопровождении здоровенного обормота с повадками сторожевого пса я прошел через длинную прихожую, холл и очутился в большом ярко освещенном зале с бассейном посредине.

Обормот исчез. А я, прислонившись плечом к колонне, закурил и окинул взглядом картину «отдыха» честной компании. У края бассейна был разостлан большой, видимо, персидский ковер, на нем вздымались горы подушек и стояли четыре низеньких столика, заваленных закусками и бутылками. На ковре, опираясь о подушки, возлежало семь нагих тел: трое мужских, волосатых и разжиревших, и четверо женских, юных и свежих. Я сразу обратил внимание на одну девушку с пепельными волосами до плеч. Она лежала навзничь и лениво откусывала кусочки от банана. Ее лицо было видно плохо, но все остальное просматривалось, как на ладони. К тому же девица лежала ногами ко входу в зал и они были широко раскинуты. Полные, белые, словно мраморные, бедра, запавший упругий живот, холмики немного недоразвитой груди… Созерцание всего этого неожиданно вызвало во мне животную похоть.

Публика находилась уже в изрядном подпитии, и я понял, что несколько опоздал. Компания мирно беседовала, смеялась, курила, пила и жевала.

Я оторвал плечо от колонны, приблизился и громко гаркнул:

– Милиция! Никому не двигаться!

Но ожидаемого эффекта это не произвело. Никто и бровью не повел.

– Где тебя носит, дружище? – вместо приветствия прогундосил Василий, поглаживая распухшее, как у беременной бабы, брюхо. – Мы уж и попарились, и поплавали, и выпили слегка. А тебя, понимаешь, все нет. Девочки заждались!

– В отличие от вас, господа буржуи, у меня нет курочки рябой, которая носит мне золотые яйца. Мне нужно самому деньги зарабатывать, – назидательным тоном ответил я на упрек Потоцкого. – Вот и задержался.

Мужиков, собравшихся здесь, я всех прекрасно знал. Они, как и Василий, были бизнесменами. Я обошел их и каждому пожал руку. А девушек видел впервые. Поэтому ограничился улыбками и легкими полупоклонами.

Та, которую я сразу выделил из остальных, приподнялась и села, обхватив колени изящными руками. На меня посмотрела с нескрываемым любопытством и легкой иронией. Я снял куртку и, бросив ее на ковер, опустился рядом с девушкой.

– Ты кто? – спросил я ее.

Она смахнула рукой прядь волос с лица и ответила по-детски звонким голоском:

– Я – Ася!

Я хотел сказать, что Ася – это удивительное имя, как и та, которая его носит, но справа раздался капризный возглас:

– Нет, дорогуша, так не пойдет!

Я повернул голову. На меня смотрела в упор красивенькая рыжеволосая девица с широко посаженными раскосыми глазами. Ее взгляд был нахальным, прилипчивым и насмешливым одновременно.

– Что не пойдет? – уточнил я.

– Не пойдет! – настойчиво повторила рыжая, призывно поглаживая ладонью крупный малиновый сосок на своей монументальной груди. – Раздевайся, дружок!

Я хотел что-то возразить, но тут разом загалдела вся компания, понукая меня немедленно сбросить одежду. Деваться было некуда.

Когда я остался, в чем мать родила, присутствующие прыснули смехом. Дело было в том, что вид голых женских тел, столь свежих и манящих, очень меня возбудил…

– Значит, так, – участливо посматривая на мой воинственно настроенный орган и давясь от смеха, скомандовал Потоцкий.– Быстро долбани стакан и дуй в сауну париться. Потом ополоснешься в бассейне и продолжишь отдых. Мы тебя подождем.

Я выпил поданный мне рыжеволосой бокал коньяка и спросил:

– Мне что, одному там париться?

– Ну, если ты привык удовлетворять сам себя, то пожалуйста! – захохотал Василий.

А рыжая, заглядывая мне в глаза, прибавила:

– Бери с собой, кого хочешь. Мы все твои!

Я указал на Асю:

– Хочу ее!

Девушка сразу поднялась на ноги. Она оказалась довольно рослой. Я едва доставал ей до плеча.

– Давайте, идите! – поторопил Потоцкий. – Водка киснет!

Ася взяла меня под руку и, показав язык рыжей, потянула в другой конец зала – к двери сауны.

Пройдя полдороги, я остановился. Оглянувшись, увидел, что рыженькая обиженно надула губки и исподлобья смотрит в нашу сторону, Я призывно махнул ей рукой. Она привстала, не понимая, что мне нужно.

– Ну, давай же, малышка! Иди сюда! Втроем веселее будет!

Через секунду рыжая, расплывшись в довольной улыбке и прижимаясь ко мне, зашагала рядом. А за спиной раздался чей-то хриплый бас:

– Попал мужик! Они его живым оттуда не выпустят!

И это пророчество чуть не оказалось правдой…

Не успели мы войти в предбанник сауны и прикрыть дверь, как девицы набросились на меня, как Полкан на фуфайку, и, повалив на деревянный помост, вовсю принялись мутузить. Откуда-то взявшийся презерватив проворные руки рыжей вмиг водрузили на положенное место. Через несколько секунд это самое место чуть ли не целиком оказалось у нее во рту. А Ася, встав на колени и склонившись над моим распростертым телом, начала неистово, как кот сметану, лизать мою грудь.

Я, конечно, все представлял не так. Рассчитывал сначала порезвиться с одной, а потом, восстановив силы в парилке, заняться другой. Но прыткие девицы поломали мои планы. Не успел я толком войти в Асю, как меня тут же оторвали от нее цепкие руки рыжей. И через секунду мое мужское достоинство – уже в другом презервативе – оказалось у нее между ног. Затем тем же порядком я переместился снова на Асю, которая так присосалась к моим губам, что заглотнула их. Потом опять была рыжеволосая, потом – опять Ася…

Это был, говоря языком Потоцкого, интенсивнейший разврат. Не знаю, сколько времени мы провели на полу. Мне не давали роздыху, каждый раз доводя почти до кульминации и не позволяя получить разрядку. Мы кубарем катались по помосту, извивались, как змеи, наши тела переплетались самым непостижимым образом. Я опомнился лишь тогда, когда мне милостиво дали возможность кончить. Я даже не понял, в какой же из девушек в этот миг находилось мое хозяйство…

Затем, немного попарившись, мы наскоро ополоснулись в бассейне и поспешили к пьяной компании.

– О, кажись, все в порядке! – узрев нас, воскликнул косой Василий. И указывая пальцем пониже моего живота, прибавил: – Теперь он, как все.

Мы упали, как подкошенные, на ковер, стали пить и набивать рты закусками. Неистовый разврат пробудил в нас зверский аппетит. Потоцкий, с ухмылкой поглядывая на то, как мы поглощаем жратву, вдруг щелкнул пальцами, и через пару мгновений обормот-пес влетел в зал, держа в руке поднос с горкой дымящихся шашлыков. Мы накинулись на них, будто изголодавшиеся волки.

– Кушай, Ванюха! Гуляй, японский бог! – заорал пьяный Потоцкий и, приподнявшись, одним глотком осушил стакан.

Пир пошел горой. Водка лилась рекой, закуски таяли, словно мартовский снег. Вскоре опустел и поднос, на котором лежало перед этим добрых полторы дюжины шашлыков. Пьяные мужики хватали девок за что попало, те ржали кобылицами, выставляя на показ свои прелести.

Через какое-то время, раскинувшись на ковре, захрапел Анатолий – хозяин сети супермаркетов. За ним отключились две девицы, потом – Юрась – делец, прибравший к рукам один небольшой, но довольно прибыльный заводец.

Продолжали пировать только четверо: Василий, рыжая, Ася и я. Но этот состав тоже продержался недолго. Минут через десять из него выпал Потоцкий, еще через пять – Ася. Рыжая оказалась крепким орешком, но до краев наполненный коньяком стакан, который я подбил ее выпить, сделал свое дело. Рыжая несколько раз икнула, что-то невнятно пробормотала и вырубилась. Теперь пора было и мне выпасть в осадок. И я от души старался… Но острые впечатления, обильные закуски и закалка старого журналиста мешали мне захмелеть как следует.

Покуривая, я оглядел косым оком спящую компанию. Хороши! Дрыхнут, валяясь между пустых бутылок и объедков. Сливки нового украинского общества, не просыхающие от пьянок. Разжиревшие нувориши и дорогие, знающие себе цену проститутки!

Поодаль от меня, у самой кромки бассейна, поджав длинные, соблазнительные ноги, безмятежно спала белокурая девушка, на прелести которой я раньше не обратил внимания. А теперь они манили меня, влекли, как медовый пряник сладкоежку. Я подполз к девице и начал целовать ее шелковую грудь и гладить бархатные бедра. Когда я влез на нее, она только тихо застонала, но так и не пробудилась.

Впереди была долгая ночь. Я глушил водку и коньяк, временами отключался. Потом приходил в себя, ополаскивался в остывшем бассейне и занимался очередной девушкой.

Перед рассветом я провалился в сон, как отработавший две смены углекоп.


Восемь часов утра. Куда? На работу или отсыпаться в свое гнездышко? Или к Ларисе? Да, лучше к Ларисе. А на работу – потом, после обеда. Если что, скажу, провел полдня в управлении статистики.

Еду к Ларисе.

– Милая, я – будто выжатый лимон! Всю ночь пил с друзьями.

Она смотрит, осуждающе качает пепельной головой:

– Ну и рожа у тебя! Ты весь опухший.

– Цыц, подлая! – стону я. – Налей лучше несколько капель.

– Тебе что, ночи было мало? – ворчит Лариса.

Я трясу головой, прогоняя тошноту.

– Часа в четыре выпил последнюю рюмку. Сейчас нужно стакан водяры и хорошенько поспать.

Лариса одевается и уходит в магазин – спиртного в доме нет, закончилось. А я позабыл купить.

Сижу у окна на кухне, чищу копченую рыбу, затем режу ее на кусочки. Управившись с нехитрой сервировкой стола, тащусь в ванную бриться.

Вот и Лариса. Ставит на стол две бутылки – с водкой и минералкой.

– Пей, золотой, коли охота!

– Балуешь ты меня, распаиваешь! – поддразниваю я Ларису, помогая ей снять пальто, – Так ведь и до алкоголизма довести можешь.

– До алкоголизма? Тебя? – смеясь, она присаживается за стол. – По-моему, ты давным-давно алкаш. Я бы даже сказала, обер-алкаш!

– Это я-то? – делаю обиженное лицо.

– Ну, а кто? Я не припомню ни одного случая, чтобы от тебя не разило спиртным, – в голосе Ларисы больше беспокойства, чем укора.

Налив полчашки водки, залпом выпиваю. Ух! А что, пошла ничего, даже не ожидал. Сейчас полегчает: мир насытится красками, в душе запоют соловьи, захочется жить и любить.

– Лариса, прости старого пьяницу!

Она запихивает мне в рот ложку с печеночным паштетом.

– Закусывай хотя бы, чудо краснорожее! – и вздыхает:– Мужики все одинаковые: то пьяницы, то бабники.

– Я это дело совмещаю.

– Что ты там лепечешь? – не расслышала Лариса.

– Совмещаю, говорю! Пьянку и женщин, – мямлю, пытаясь проглотить паштет.

Она окидывает меня ледяным взглядом. Мне кажется, что меня голого посыпают снегом. Но постепенно ее взгляд теплеет.

Наливаю себе еще полчашки и, выпив, командую:

– Сейчас вымой полы. А я выбью на улице ковровые дорожки и паласы. Нужно освежить квартиру.

– Ты что же, не собираешься поспать? – Лариса удивленно вскидывает перышки бровей.

– Чувствую себя бодрым и молодым! Немного поработаю, а потом уже посплю, – поднимаюсь, иду в прихожую и начинаю скатывать ковровую дорожку.

Работа длится минут сорок. Все! Чисто, убрано, свежо! Завалившись на диван и потягиваясь, зову Ларису:

– Котенок, иди сюда!

Она стоит в нерешительности у двери гостиной, переминается с ноги на ногу.

– А как же твой отдых? Тебе необходимо…

Я нетерпеливо протягиваю к ней руки:

– К черту отдых! Иди же ко мне!

– Ты, правда, любишь меня? – она подходит к дивану.

– А на фиг бы я приходил к тебе? – хватаю ее за руку и привлекаю к себе. – Мы уже два года вместе, неужели ты за это время не поняла, что я влюблен в тебя, как мальчишка?

Лариса не спеша снимает халат и ложится рядом. Ее плечи и грудь – символ совершенства. Меня охватывает желание.

– Нужно задернуть шторы! – спохватывается она.

– Ни за что!

Я глажу худенькое личико Ларисы, тонкую паутинку морщин, залегших у глаз, чуть розовые скулы. Потом целую каждый пальчик на ее прекрасных руках. Вскоре она начинает торопливо отвечать на мои ласки.

Проходит час, и Лариса, уставшая от страсти, засыпает на моей груди. Мне хочется ее еще, но я не решаюсь будить – пусть поспит в крепких объятиях мужчины, как должна спать любимая и любящая женщина. Я только, чуть касаясь кончиками пальцев, глажу ее бедра и живот. И в смутном облике дыхания Ларисы вижу склонившееся над нами лицо блаженства и счастья. Девочка, ну почему ты спишь?

Но вскоре я и сам закрываю глаза, окунаясь в сон, как в теплую воду летнего пруда.

Когда просыпаюсь, растормошенный Ларисой, часы показывают почти два по полудню.

– Господи! Мне же на, работу! – вскакиваю, как ошпаренный, и, кое-как умывшись, натягиваю на себя одежду. Лариса стоит рядом и ласково улыбается.

– Тебе на семь вечера? – спрашиваю.

– Да, я сегодня выхожу в ночь, – отвечает она и помогает мне застегнуть воротник рубашки.

Лариса работает в кассе железнодорожного вокзала.

…В редакции меня никто не искал. Сажусь за стол и принимаюсь за дело. К концу рабочего дня приношу наборщикам обширную корреспонденцию и пару заметок.


Вечер. Я дома. Дети поехали в цирк. Мы с женой одни. Она готовит ужин.

Жены тоже имеют право на счастье, тоже нуждаются в ласке, нежности и заботе. Я помню об этом, и оттого веду себя сегодня с Аней, как подобает любящему супругу. Тем более, что и притворяться мне не нужно.

– Анечка, сделай доброе дело, – прошу вкрадчиво сладеньким голоском.

– Что? – спрашивает она, помешивая в кастрюле закипающий суп.

– Разденься. Полностью! Я хочу тебя видеть голой.

Жена удивлена не шибко, такие просьбы с моей стороны – не редкость. Улыбается ласково и, как мне кажется, с любовью.

– Ты сегодня не в себе, Ваня? Какой-то радостный, праздничный! – в ее голосе чувствуются тепло и благодарность.

– Сейчас я раздену тебя сам! – говорю с шутливой угрозой и подхожу к жене.

Она отступает в сторону, упирается руками в мою грудь.

– Я ведь готовлю ужин… Смешно ходить голой.

– Смешно? Кому? – я хватаю Аню за талию и притягиваю к себе. Она визжит, вырывается, но не так, чтобы уж очень активно.

Я снимаю с нее передник, кофточку, юбку и все остальное. Потом раздеваюсь сам. С минуту мы смотрим друг на друга, и заливаемся громким смехом.

– Если бы сейчас нас кто-то увидел, – жена стыдливо прикрывает руками полные бедра, – сказал бы, что мы сошли с ума.

Я пристально разглядываю Аню – деталь за деталью. Да, она у меня еще хороша и пригожа, у любого нормального мужика вызовет трепет в груди и зуд в паху вид ее крупных соской и стройных, далеко не худых ножек.

– Давай-ка, красавица, отложим пока ужин, – предлагаю я, поглаживая розовые, тугие ягодицы жены.

Она смущенно смеется:

– Так ты, оказывается, кобель!

– О, еще какой! – горделиво выпячиваю я грудь и принимаюсь целовать Анину шею. Рука перемещается с ягодиц в низ живота. – Ты чудо, малышка!

– Полегче, парень, полегче!

Но полегче не получается. Руки вышли из-под контроля и делают, что хотят помимо моей воли.