Вы здесь

К отцу своему, к жнецам. 4 (Роман Шмараков)

4

8 января

М. Туллию, римскому консулу, Р., жрец высшего Бога, – благоденствия

Возможно, ты захочешь узнать, что именно я написал в том письме, которое было мне поручено. Пусть ты спрашиваешь из одного приличия, но мое тщеславие побуждает ответить так, будто ты вправду этим интересуешься. А что написал бы ты сам, приведись тебе обращаться к кому-нибудь из близких, с кем разлучили тебя горестные и необоримые обстоятельства? Выказывал бы ты скорбь или нежность? шутил или негодовал? рассказывал ли о своих намерениях и радовался дружескому расположению человека, дающего советы? Жаловался ли на свои несчастья или утешался тем, что прекраснейшие люди тебе в них помогают? Указывал ли, с кем можно передавать письма, и тревожился из-за долгой безвестности? вглядывался ли в действия облеченных властью, по ним угадывая будущее? говорил ли, что судьба хранит тебя ради надежд на благополучие, – или, может быть, что страдания увеличиваются от мысли об иных временах? Вспоминал ли расставание и печалился, что не утратил жизнь вместе с тем, что ее украшало? Обсуждал ли вести о военных движениях парфян? описывал ли – коли общаешься с человеком, который в этом разбирается, – выгоды положения в краю, что богат зерном, открыт для скорого ухода, с войском, во всем послушным, с верными союзниками, где можно воевать и силой, и местностью, – словом, рассмотрел ли все действия и попечения, потребные для лавроносного торжества? Не сомневаюсь, что все, тобою написанное, оказалось бы несравненным. Но наши дарования – лишь далекое подобие ваших: словно солнце, стоящее в зените, дает вещам лишь скудную тень. Я же по мере своего разумения написал вот что – перескажу, как помню. Сперва наша госпожа приветствует своего супруга и говорит, что не письмо хотела бы получить в ответ, но его самого. Для всех свет приходит поутру с востока, но для нее он ушел на восток и больше не показывается. Всякий, кто прибывает к нам из тех краев, не покинет замка, пока его многократно не расспросят о нашем господине, и уносит с собою письмо, дабы передать ему, если встретит. Нет ей радости в том, чтобы укладывать волосы, когда его голову обременяет шлем, и облекаться в новые одежды, когда он носит тяжкую броню; неприбранностью хочет она подражать его трудам и время войны проводить в унынии. Затем она пеняет, что он сделал для нее невыносимым слушание божественных писаний, кои прежде составляли ее отраду, и те имена, что некогда были ей любезны, ныне пугают одним звуком, ибо, слыша: Иерусалим, Вифлеем, Назарет, она думает, где он сейчас и какая из святынь обагрена его кровью, и вместо духовного разумения обретает в священной странице лишь плач, сетование и скорбь. В окрестных краях нет храма, куда не посылались бы ее дары и где не возносились бы ее молитвы, но пока супруг сражался с языческими богами, они сами пришли сюда и рушатся на нее толпою. Вот вступает в ее покой Юнона, царица богов, и говорит: «Сколько подвигов совершил он там один, никем не пособляемый, – так-то он был осторожен! так-то думал о тебе!» И отнюдь не умолкает со своей жестокостью, но прибавляет еще: «Сколь счастливее участь парфянских жен! они ведь и меч подадут супругу, и поцелуют его сквозь шлем, и велят ему вернуться невредимым; а если он падет в бою – они увидят его кончину и путь к Аверну усладят для него слезами и муками благочестия». Потом пускается обвинять отсутствующего, говоря: «Верно, полюбил он там другую и все помыслы обратил к ней. Несчастная, тебе одной Гименей, тайными узами сочетающий всю природу и умиряющий стихии священным объятием, тебе одной принес он и ложе покинутое, и холод в груди, и жалобы на дни, идущие медленно!» Пусть же эти ревнивые упреки и обвинения расточатся в воздухе! Но за ней приходит Диана, и наша госпожа среди молитв терзается мыслью, не сокрушился ли корабль с ее супругом в седых водах, не пал ли ее возлюбленный от свирепой руки, носится мыслью средь змей, вепрей и львов, и Божье имя праздно слетает с ее уст; пускается она выслеживать различные приметы, в ночи искать знамений, подстерегать гул смутной молвы и призракам, предстающим во сне, приносить торопливые жертвы. Приходит к ней и златая Венера – ко всем ведь она приходит – со своей улыбкою и своим жалом, и воспаляет ее душу страхами, и заставляет ее супруга погибать в каждом, кто гибнет в стане пилигримов; широкое поле открывает ее тревогам эта мучительница людей и не отходит от нее ни на минуту. Последнею же является Минерва, стыдя и оспоривая их всех, и между ними встает великая распря, терзающая ее утробу, и нет у нее сил отражать врагов от своего крова, а потому она просит, чтобы он вернулся скорее и защитил ее. Затем она говорит, что каждый день выходит на башню, откуда видно многое, но только не тот, кто ей мил, и ждет, не налетит ли ветерок из той страны, куда ушел ее супруг; тонкий это ветерок, огня не качнет и снега с ветвей не уронит, но ей он любезнее всякого другого. Тот, кого она ждет, оставил ей свою рубашку, чтобы напоминать о себе: она кладет эту рубашку в постель с собою, ей достаются ласки и жалобы, ей объятия и клятвы. В дальней стране он сражается по призыву своего господина, который наделил его многими и щедрыми дарами, – навеки опозорится тот, кто неблагодарно бросит его в час войны; и все же она просит и увещевает мужа не выказывать удаль свыше меры, ибо владеющий своим духом лучше покорителя городов. Так, или примерно так, и было все написано: полагаю, что применительно к нравам и обычаям этой молодой дамы, прекрасной, любящей веселье, нежной, приветливой, благочестивой, это сочинено и изложено наилучшим образом. Будь здоров.