Социальная трансформация и изменение правовой реальности
Рассмотрение проблем коррупции, как и преступности в целом, с точки зрения исторического контекста развития системы научного знания, как, впрочем, и анализ практически любого иного социально значимого феномена, невозможно вне изучения процесса глобализации как актуализующегося поля универсального процесса социальных изменений, правомерно определяющегося сегодня как категория социальной трансформации.[28] «У современной истории – очень плотный график. То, что раньше длилось столетиями и десятилетиями, сегодня длится мгновение».[29]
В системе познания влияние глобализации достаточно велико, так как оно воздействует на ядро методологии – субъективную исследовательскую позицию. Это относится как к сферам наиболее общего уровня познания: социально-философского, философско-правового[30], так и теоретических отраслей знания, таких как теория государства и права и криминология[31].
Проблема состояния и изменения преступности в условиях глобализации является актуальной уже в силу того, что раскрывает один из аспектов разворачивающегося в границах современного мирового человеческого сообщества универсального процесса социальной трансформации. Вопрос состоит не только и не столько в определении в рамках предлагаемого исследования параметров и результатов трансформационных перемен в целом, сколько в анализе тех возможных следствий, которые для современной формы организации человечества и его конкретных форм существования, таких, как локальные цивилизации, культуры или национальные государства, могут быть негативными.
Преступность относится к тем социальным феноменам, действие которых по сути отрицательно, но функциональное взаимодействие которых с субстанцией социального организма не исчерпывается негативом. Являясь выражением действия определенных сторон социальных противоречий и проявляясь в параметрах социума как общая закономерность его функционирования и развития, преступность в то же время обозначает участки социальной реальности и механизмы государственного регулирования системы общественных отношений, которые уже (или еще) не пригодны обеспечивать нормальное социальное движение. Фактически, определяя состояние и уровень преступности того или иного общества, мы в состоянии определить точки «социальной инфекции», источник общественной дисфункциональности, но тем самым и «ворота» в будущее, через борьбу с негативным и сознательным конструированием позитивных структур, функций и механизмов их обеспечения в социальном поле.
Особенностью социальной реальности сегодняшнего дня является факт становления в условиях существования различных по форме структурной организации, уровню материальной и духовной культуры, сферам социопространственного влияния культур, цивилизаций и национальных государств, формирования иного по своему характеру и строению социального качества, содержание которого уже не вмещается в существующие социальные границы. Первой из ряда возможных проявлений этого универсального процесса стала глобализация, фактически выступающая как его предпосылка в становлении материально-предметного основания и экономического механизма запуска соответствующих закономерностей и механизмов их реализации в иных социально-исторических условиях.
Таким образом, первым уровнем, в рамках которого возможно исследовать поставленные в работе задачи, является сфера изменения социальной реальности как фундаментальное условие и среда трансформационных преобразований социальных феноменов, в том числе преступности, в контексте глобализации.
Категориальный смысл понятия социальной трансформации распространяет свое влияние уже не только на философски-абстрактное описание окружающей действительности, но и на теоретические обобщения социальных наук, таких как социология, политическая наука, юриспруденция. Непосредственную практическую актуальность его исследования рельефно очерчивают настойчивые попытки найти эффективную модель реализации существующих тенденций социальной реальности в перспективах уже недалекого будущего.[32]
Вместе с тем необходимо отметить, что до настоящего времени, несмотря на активное использование самого термина, практически все авторы вкладывают в понятие социальной трансформации только субъективно присущее их исследовательской позиции видение. Общепринятого содержания категории пока не существует. Точнее, оно уже есть в системе социально-философского знания, но еще не получило общеупотребительного значения.[33] Это порождает в некотором смысле хаотическое распределение смыслов в границах, казалось бы, единой системы отсчета. Практически все исследователи подходят к пониманию того, что трансформация – это процесс, инновационным смыслом которого является рождение нового применительно к обществу социального качества. Более широко – появление новой социальной системы. Однако именно здесь возникает проблема, так как социальное качество или социальная система выступает у разных авторов в различных логических объемах. Если прибавить к этому многоуровневость и разноплановость исследовательских приемов, каждый из которых претендует на исчерпываемость и окончательность, то проблема становится по крайней мере трудноразрешимой в приемлемых для сторон консенсусных вариантах.
Поэтому, как и в любом процессе становления новой системы отсчета в научном знании, здесь калейдоскопичность накопления достаточного фактологического материала еще ожидает либо момента сознательного выхода на позиции качественной определенности в теоретических обобщениях социальных наук и философской рефлексии, либо бифуркационного скачка в ее становлении, безотносительно к авторским амбициям. Ситуация социальной реальности требует нового знания, и оно несомненно будет получено и использовано в практике управления общественными процессами в условиях глобальных изменений течения социальных процессов. Однако уже сейчас можно определенно утверждать, что успешная реализация сказанного будет возможна только тогда, когда процесс глобальных изменений можно будет описать как частный случай изменения как такового, т. е., при условии создания единой системы отсчета, в границах которой все сегодня не определенное займет свое законное место на исторической шкале исследования социальных изменений.
Существует точка зрения, что глобализация, понимаемая как всеохватывающий интеграционный процесс на базе финансовых и технологических достижений западной цивилизации, выступает ведущей тенденцией современного развития. Проблемы определения и раскрытия существа таких категорий современного научного знания, как социальная трансформация, ее политическая составляющая, модернизация или правовые инновации, сегодня неотделимы от содержания этого всепроницающего процесса социальных изменений. Такие исследователи, как А. Тойнби, К. Ясперс и Э. Тоффлер на Западе[34], П. А. Сорокин, А. С. Панарин и Ю. В. Яковец в России[35] теоретически предвосхитили и частично описали параметры глобальных метаморфоз в их прогрессивной или циклической форме. Но нашему поколению приходится жить в условиях проникновения феномена глобализации в повседневную жизнь, а, следовательно, проблема глобализации как формы проявления в частично социальном контексте современности трансформационных изменений для нас актуальна в геометрической прогрессии.
Однако, с нашей точки зрения, во-первых, пока об этом как о главной тенденции мирового развития говорить преждевременно. Нельзя выводить функцию из неопределенного аргумента. Во-вторых, корректность исследования диктует необходимость говорить, по крайней мере, о трех центрах тенденции, в основании которых лежат свои ресурсы интеграции, например, западная культура и евро; американские финансы и доллар; азиатские наркотики и йена. Наконец, в-третьих, прежде чем делать обобщающие выводы, необходим исторический, логический и структурно-функциональный анализ процесса глобальных перемен с тем, чтобы понять, является ли он носителем восходящей или нисходящей линии социального развития современного человеческого сообщества.
Стремление выразить сущность нового информационного общества вылилось в целый калейдоскоп определений. Дж. Лихтхайм говорит о постбуржуазном обществе, Р. Дарендорф – посткапиталистическом, А. Этциони – постмодернистском, К. Боулдинг – постцивилизационном, Г. Кан – постэкономическом, С. Алстром – постпротестантистском, Р. Сейденберг – постисторическом.[36]
Очень важным представляется вопрос о том, кто задает направление социальному и политическому развитию в новой сфере. Ведь правительство является лишь одним из ведущих участников этого процесса. Другие важные роли распределены между предпринимателями, рабочей силой, финансовыми кругами и университетами. В силу своей особой сложности процесс требует нового понимания взаимоотношений между технологией, экономикой и социальными потребностями. Политика в области информации и коммуникаций связана с фундаментальными проблемами человеческой личности и ее ценностями. И думать здесь нужно не столько о каких-то конкретных программах и методиках, сколько об общей системе, в рамках которой информация влияет на плюралистическое общество. Нынешние демократические режимы благоденствуют лишь тогда, когда между их гражданами существует более или менее прочный консенсус. С ростом темпов изменений представляется необходимым коллективизировать разум общества, но не централизованными авторитарными методами, а развивая диалог на коллективной информационной основе, ведущий к консенсусу относительно стратегии выживания и благосостояния как индивидов, так и общества.
Различное видение современными мыслителями хода и перспектив исторического процесса, при всей разноплановости и многоуровности исследовательских позиций, в интегрированном виде позволяет сделать теоретическое обобщение о том, что в любом из возможных для социального контекста современности случаев процессы социальных изменений перерастают национальные и системные границы отдельных таксонометрических единиц структурного множества, составляющего сегодня собирательное понятие человеческого сообщества.
Более того, если этот первый вывод отражает границы происходящих социальных изменений, то второй может содержать в себе понимание их глубины и сложности. Речь идет о транссистемном характере рождения нового социального качества, а фактически о тенденциях формирования новой модели сообщества, которое перерастает не только границы локальности в пространстве, но и границы социальности в понимании качественной определенности складывающегося инновационного феномена. Назвать новое сообщество социумом, употребляя традиционное понимание данной категории, становится по крайней мере не совсем корректным.
Следовательно, на современном этапе исторического развития происходит реальная трансформация человеческих сообществ. До тех пор, пока кластеры изменений циркулируют в пределах локальных культур или цивилизаций, они имеют форму системной социальной трансформации, но при переходе к процессам кросскультурного масштаба трансформация становится универсальным феноменом и магическим ключом к управлению планетарным изменением. При этом форма, возможно, одна из первых в последовательном ряду сменяющих друг друга форм, универсального трансформационного процесса и есть глобализация.
Глобализация, таким образом, – категория, параметры которой в системе современного знания трудно определить. С одной стороны, по своему содержанию она практически так же широка, как основные понятия процесса социальных изменений. С другой стороны, феномен глобализации многогранен. Он затрагивает все области общественной жизни, включая такие сферы, как экономика, политика, социальная сфера, идеология, культура, наука, право, экология и др. Процессы, которыми сопровождается глобализация, еще только разворачиваются, основной своей частью располагаясь в области чистого, а не наличного бытия. Они проявляются чаще всего не как доминанта, а как тенденция. Общественному сознанию еще предстоит адаптироваться как к выходу основных процессов жизнедеятельности за привычные границы государств, так и к имеющему место сжатию исторического времени. Так, если на ранних этапах становления современных цивилизаций материальная и культурная среда обитания человека менялась приблизительно за тысячелетие, а затем за 200–300 лет, то к началу XXI века этот срок сократился до 20–30 лет, т. е. оказался соизмерим с так называемым циклом смены поколений.[37]
Глобализация предстает в исследовательском дискурсе и как феномен, проявляющий в человеческом сообществе сущность универсального процесса социальной трансформации, основные качества и свойства которого в современных условиях находятся еще в состоянии чистого, а не наличного бытия. Такая позиция приводит к выводу о том, что основная сущность процесса глобальных социальных изменений недоступна прямому познанию, проявляясь в действительности лишь отдельными свойствами, отражая, с одной стороны, сложившуюся необходимость, с другой – уровень становления участвующих в процессе субъектов и объектов и их возможности осознания собственной системности. Причем в качестве субъектов выступают различные страны (национальные государства и их реальные ресурсодержатели, такие, как ТНК), надгосударственные образования цивилизационного уровня (Евразия, Европа и США, Япония и страны «третьего мира» и т. д.) и исторические культуры.
С точки зрения реализации универсальной социальной трансформации они же выступают как объекты управляющего воздействия изменяющихся законов становления и развития социосферы.[38] Да, изменяющиеся законы, уже не только функционирования наличной системы человеческих сообществ, но и сборки новой системной целостности, проявляются через деятельность людей. Но каких людей? Осознающих происходящее и готовых взять на себя бремя ответственности за возможные скоординированные решения или, подобно тоффлеровским амебам мгновенного реагирования, действующим так, как диктует сиюминутная экономическая или любая иная выгода, без оглядки на следствия?
Более того, представляется, что субъектная и объектная стороны исследования проблемы дискурсивно еще сложнее. Верно подмеченная фрагментарность проявления глобализации[39] объясняется рядом важных причин. Во-первых, процесс идет для одних его участников как распространение собственного образа жизни, экономических оснований деятельности и духовных ценностей. Для других – в качестве процесса насильственного вторжения в их суверенные права относительно отмеченных сфер. Третьи стороны, например, трайбалистски организованные африканские страны, вообще представляют происходящее по-иному. В странах ареала ядра современной постиндустриальной цивилизации, странах периферии и кольца «современных варваров» глобализация в действительности реализуется не только в различной географической, культурной или ментальной среде, обозначенной формальными национально-государственными, национальными или конфессиональными границами, но и в различных исторических временах, культурных контекстах, семантически-символических полях возможной степени индивидуального и массового осознания глобального процесса перемен.
Таким образом, глобализуются все «этажи» структурной организации современного человечества, но, и это представляется чрезвычайно важным, по своим имманентным законам функционирования и развития и в меру собственного мировосприятия. Каждая из субъект-объектных форм универсального трансформационного процесса в то же самое время является внутренне сложноорганизованной социальной системой, поэтому включение в глобальный процесс планетарного уровня и предполагает, и определяется внутрисистемными социальными изменениями в полном категориальном объеме.
Следовательно, определением глобализации в широком смысле может быть следующее. Глобализация – это феномен проявления складывания в недрах конгломерата современных, определенным образом организованных человеческих сообществ качественно новой системы их структурной организации; функция действия законов сборки ее системных оснований, отвечающих новому уровню развития человечества в изменяющихся параметрах биосферы, социосферы и сферы разума; интерактивный транссистемный и кросскультурный процесс эволюционного (естественного и социального) отбора доминирующего субъекта, принципов, форм, методов и способов реализации сущности универсальной социальной трансформации, ее перевода из чистого в наличное бытие.[40]
В узком понятийном смысле глобализация феноменом не является. Она представляет собой процесс распространения техногенных преимуществ ведущего субъекта западной цивилизации – США – путем экономического и внеэкономического принуждения партнеров по ядру и стран периферии на основе монополизации всего цивилизационного сегмента рыночных международных отношений, внедрения психологии массового потребления и западных социальных ценностей.[41] Технологически функцию экономического интегратора выполняет программа модернизации: на экономическом уровне – как система инвестиционно-кредитной зависимости; на политическом – в качестве демократических транзитов.
В пространстве взаимодействия культур и суперкультурных систем в положительном смысле следствия подобной глобализации фактически несущественны, т. е. не несут прогрессивной эволюционной нагрузки со стороны основного субъекта – западной цивилизации; с точки зрения права – они ничтожны. Так, последние события в Югославии, Афганистане и Ираке показали отнюдь не образец политической консолидации, а пример ментальной несовместимости культур и эталон глобального неправа со стороны ведущих государств.
В политической сфере данный вариант глобализации представляет собой банальное притязание одной сверхдержавы на мировое господство традиционным путем присвоения жизненного пространства и ресурсов сообщества, но современными технологическими, информационными и военными методами.
Глобализация в широком смысле отражает вектор развертывания естественного процесса нового витка человеческой истории в границах универсальной социальной трансформации. Следовательно, в параметрах эволюционного движения человеческих сообществ альтернативы ей нет. Проблема состоит в адекватности сознательного ответа человечества на глобальный вызов действия законов формирующейся новой реальности.
Глобализация в узком смысле в лучшем случае может стать материально-техническим и организационным фактором снятия существующих в современном сообществе противоречий и возможностью своевременного запуска новых системообразующих процессов в целокупности социальных отношений применительно к взрывной технологической и информационной инновации. Однако современная практика, параметры, направление и формы реализации глобализации в узком понятийном смысле фиксируют иное.
Политическая воля лидеров западной цивилизации, отражая коренные интересы реальных собственников ресурсов экономического и политического процессов как внутри стран ядра, так и на международной арене, не способствует рождению новой системной организации, соответствующей ее техническим возможностям, а консервирует сложившуюся в международных отношениях «систему-тень» частнособственнического капитализма, где в роли частных собственников с притязаниями на мировые ресурсы выступают национальные государства (США), их наднациональные объединения и сама западная цивилизация как суперкультурная система.
Следовательно, в границах данного варианта глобализации закономерно возникают силы противодействия, реализующие себя практически по всему отмеченному спектру силового воздействия со стороны постиндустриализма в его западной форме. Это антиглобализм как защита национально-государственного суверенитета в политическом пространстве, как отпор посягательству на экономическую самостоятельность, как отстаивание права на культурную, в том числе конфессиональную, самоидентификацию. Насильственное упрощение социального и духовного пространственного и исторического сложноорганизованного континуума человеческого бытия порождает соответственно системное противодействие. Проблема заключается еще и в том, что вектор данного противодействия складывается с вектором противодействия западному варианту глобализации действия законов эквипотенциальной системы будущего, так как глобализация в узком смысле, консервируя и усиливая адаптивную систему капитализации, препятствует их развертыванию в наличном бытии человеческих отношений.
Достаточно мощную основу для антиглобализма представляют противоречия внутри субъектов-систем и объектов-систем, вовлеченных в современную форму глобализации.
Вместе с тем рождение нового всегда сопряжено с отмиранием, полностью или частично, старого. Так было всегда. Современность, как, впрочем, и все последовательно сменяющие друг друга структурные уровни организации человеческих сообществ, проявляющиеся в их созидательной или разрушительной деятельности, характеризуется границами ойкумены, т. е. своего потенциального жизненного пространства. Но сегодня это отличие принципиально, ибо граница – сама социосфера или, возможно, вся биосоциальная и природная среда обитания человека.
Инновационные изменения, происходящие в границах такого субъекта глобализации, как западная цивилизация, имеют два уровня проявления. Первый, который резко бросается в глаза, – это развитие транспортных коммуникаций и информационных технологий. Однако следствием их развертывания является лишь создание условий для реализации главного качества социальных отношений современной постиндустриальной цивилизации, т. е. складывание ее инфраструктуры. Главным и определяющим выступает громадный рост производительности труда, основанный на предельно возможной капитализации всей сети производственных отношений западного мира. Он перерос границы не только любой мыслимой производственной корпорации, но и национально-государственные рамки современных цивилизованных государств. Это первое приближение к раскрытию сущности основного противоречия постиндустриализма, рождающего процесс глобализации. Во втором приближении можно зафиксировать перерастание производительными силами самой капиталистической формы присвоения прибавочного продукта, как в приватной, так и в государственно-монополистической формах.[42] И, наконец, в третьем приближении можно говорить о дисфункции современного механизма капитализации как самодостаточного процесса воспроизводства совокупной стоимости вложенного капитала.
Речь идет о том, что процесс общественного воспроизводства един по форме реализации: производство – обмен – распределение – потребление – производство. Вместе с тем по ряду существенных оснований он дискретен. Эти основания – природные условия, в которых развивается производство, и, прежде всего, ресурсная база, система разделения общественного труда, ведущим основанием для общественного воспроизводства которой выступает способность человека к трудовой деятельности – рабочая сила, и характер потребления произведенного продукта в его количественном и качественном выражениях, где ведущим фактором является такая сторона общественного разделения труда, как отношение к его результату, т. е. конкретно-историческая форма собственности на средства производства и предметы трудовой деятельности.
Исчерпанность ресурсной базы современной мир-системы (капитализма) доказали Ф. Бродель и И. Валлерстайн.[43] Завершенность капитала как главного системообразующего фактора объективации общественных отношений – феномена отчуждения – глубоко и всесторонне проанализировал С. Платонов.[44] Невозможность для подавляющего большинства населения мира легально воспользоваться священным правом на частную собственность, вопреки цели своего исследования, как границу социальной реализации возможности современного постиндустриализма продемонстрировал на примере стран «третьего мира» и бывших социалистических государств Эрнандо де Сото.[45]
Методологически важным именно для современного прочтения целого ряда внешне разнопорядковых негативных явлений и процессов как внутри западной системы хозяйствования, так и в ответ на ее силовое распространение представляются выводы исследования австрийского ученого К. Поланьи о фиктивной основе функционирования капитализма как экономической системы.[46]
Изложенное подтверждается практически всеми современными исследователями, а совокупность приведенных положений свидетельствует не только об отмирании ряда важнейших системообразующих механизмов капитализации, но и о том, что их адаптивное распространение на сферы, расположенные вне действия имманентных оснований, порождает всю гамму реакций опоры – практически все негативные явления и процессы современности, умноженные на коэффициент глобализации. В их числе – экспоненциальный рост, разнообразие, усложнение и техническое совершенствование всех видов преступности, прежде всего, в условиях глобализации – транснациональных форм организованной преступности.
Составной частью социальной действительности является правовая реальность. Как и вся «социальная материя», она испытывает в современных условиях по крайней мере необходимость собственной трансформации в формы существования, адекватные процессу социальных изменений, как в широких границах всего правового поля, так и в сфере борьбы с отклонениями от его параметров, в том числе с преступностью.
Вместе с тем реализация задачи исследования процесса изменения правовой реальности и ее влияния на динамику и иные проявления феномена преступности более сложная, чем процесс исследования взаимодействия естественной среды обитания и ее социально организованной формы – социума. Являясь соподчиненными уровнями действительности, в то же время естественная, социальная и правовая реальности сами выступают как универсальные сложноорганизованные и структурированные системы, обладающие, с одной стороны, сходными признаками как данная извне объективная действительность, а с другой стороны, имеющие специфические субстанциальные, структурно-функциональные и процессуальные объективные различия и, что методологически важно, различную степень отражения в сознании познающего, соответствующую реальность познающего субъекта.
Каждый из уровней реальности проявляется в исследовании в ноуменальной и феноменальной формах. Как ноумен они суть сущности в себе и для себя, и их верификация – это собственное существование в реальной действительности, тогда как феноменально они существуют в конкретно-исторической форме определенных отношений естественной среды, социального поля или правовой системы. Им соответствуют параметры реальных отношений, закономерности строения, особенности проявления внешних и внутренних закономерностей, функциональное взаимодействие элементов собственной архитектоники.
С этих позиций именно правовая реальность как познавательный объект имеет характерные специфические черты. Во-первых, параметры правового поля уже заданы объективными границами естественного состояния и состояния социальной среды как данностью бытия и условием возможности собственного существования. Законы и тенденции более универсальных уровней организации материального мира являются для правовой действительности абсолютными константами. Во-вторых, правовая реальность, даже в отличие от социальной, дуальна по определению. Если социальная действительность выступает второй природой существования человека, как результат его деятельности, материальной и духовной, в том числе правовой, но в любом случае в сознании личности остающейся, по крайней мере на современном этапе, объективной данностью, то правовое поле в сознании людей воспринимается как исходно субъективное, генерируемое волей определенным образом организованного социального образования. Именно в этой специфической особенности кроются практически все отклоняющиеся модели права, в том числе ряд существующих криминологических гипотез (именно гипотез, а не теорий, доктрин или парадигм, как это стремятся представить сами авторы соответствующих работ). В-третьих, как и капитал в материальном отношении, так и право – в духовном в современных условиях могут определяться как способ организации соответствующего уровня реальности, являющийся его граничной формой. Так, капитал как самоорганизующийся социально-вещественный феномен, в принципе, является последней из возможных материальных форм отчуждения в разделении общественного труда, тем самым снимая с себя и с деятельности как таковой ее социальную оболочку. В равной степени право выступает практически последней, предельно субъективной и рациональной, формой отчуждения в духовной сфере. Именно в силу этого оно воспринимается как наиболее отдаленная от границ социальной реальности данность, но, в силу крайнего субъективизма собственного состояния, правовая реальность в тенденции все в большей степени пытается реализовать себя не как социальный, а как естественно-природный фактор жизни человечества.
Как диалектическое единство и противоположность материального и духовного начал в познании объективного мира, как объективная дуальность прогресса и отчуждения, развития производительных сил и производственных отношений, диалектически она в исходных принципах своего познания для исследователя проявляется в качестве естественного и позитивного права как реальность правовая. Не абсолютность существования одной из ее сторон, а их доминирование в определенных социально организованных конкретно-исторических контекстах, в окончательном виде – в границах социального поля никогда не разрешимое противоречие, заложенное в отчужденных социальными отношениями формах субъективного восприятия, выступает границей возможного в научном смысле отражения в духовном материального, в правовом – социального.
Для нашего исследования важным является диспозиция объективного и субъективного в праве. В этом объективно заданном параметре и противоречии бытия правовой реальности содержится весь спектр методологического обеспечения реализации сформулированных целей и задач данного исследования. В анализе параметров естественной или социальной действительности объективным основанием всего многообразия материальных и духовных объектов, процессов и их взаимодействий выступают наличные отношения естественного или социального бытия. Даже в социуме, где культура в широком смысле этого понятия или ее конкретная форма – система производства или религиозная конфессия, – будучи созданными самим человеком, как система отношений выступают первичными, объективными для анализа историка, социолога или правоведа.
В теории права первичными являются не отношения, а нормы. Существует доминирующая в теории права точка зрения, что без норм права не существует и правоотношений. Именно последние выступают как субъективное право, тогда как объективным правом является право как закон.[47] На этом основании некоторые криминологи пытаются представить именно право в качестве источника преступности.[48]
В данном случае налицо ошибка в посылках. К сожалению, это происходит в криминологии – науке, которая тесно смыкается со всем спектром наук о социальной реальности. Подмена понятий заключается в том, что, выступая как объективная, заданная правовая реальность, конкретная юридическая система конкретного общества сама является вторичным, производным от его социальной субстанции, органического строения и общественно значимых функций. В действительности право как система законодательства есть пространство правовых отношений для граждан данного государства. Но именно общество в лице своих членов как совокупность отдельных индивидов обладает реальным суверенитетом, т. е. своеправием, которое облекается посредством формализованных процедур в форму социальных, а не правовых, отношений, тем самым превращая социальную реальность в правовую, а социальные отношения в этой части – в правовые отношения.
Таким образом, источником права как законодательства всегда выступает право как ограниченная часть реального своеправия, т. е. права как отношения, но отношения общественного. Изменение параметров социальной реальности или механизмов проявления законов ее функционирования тем самым становится реальным основанием изменения феноменального в правовых отношениях и формального в праве как законе. Таким образом, очевидна правомерность постулирования того, что право выступает как юридическая форма социальных отношений в своей специфической сфере. И, следовательно, законодательство не в состоянии генерировать формы преступного поведения, оно выступает как механизм потенциального определения части социальных отношений в качестве преступных по формальным признакам, а не по существу. Как историк познает процесс социального развития по его «следам», так и криминолог определяет формы девиантного поведения по признакам, заключенным в социальной деятельности. Закон только формализует этот процесс в познании и актуализирует в качестве юридической практики.
Этот вывод, несомненно важный как для системы познания правовой реальности, так и для юридической практики, подтверждается гносеологически и эпистемологически, в процессе анализа развертывания логического как сущности права в контексте его исторического становления. Именно выводы из данного анализа позволяют с научной достоверностью установить факт взаимозависимости правовой реальности с феноменом преступности и определить потенциальные границы их взаимного влияния.
Возникая как необходимость социального развития, в конкретно-исторических условиях, право формируется как регулятор широкого спектра общественно-производственных отношений в материальной и духовной сферах. Однако по мере развития социальных оснований, его поле деятельности сужается, уступая, с одной стороны, место в системе социальных отношений иным социальным регулятором и, с другой стороны, формируя собственную правовую среду феноменальности как регулятор специфической части общественных отношений – правоотношений.
Данное обстоятельство приводит к необходимости логического вывода о тесной взаимосвязи правовой реальности как социопространства своей феноменальности с ее отдельными внутренними элементами-феноменами, к числу которых относится и такое социальное явление, как преступность.
Своеправие естественной реальности, изначально заложенное в человеке как родовом существе, ограниченное общественными границами, в правовой реальности проявляется в качестве естественного права, тогда как сама граница качественной определенности социального в юридическом – позитивное право – проявляется в различных формах правосознания как уже объективно заданная реальность, право как закон.
Закономерная дуальность, диалектическое единство и борьба этих противоположностей: биологического и общественного – в индивиде, социального и естественного – в конкретно-исторических формах структурных организаций человеческого общества и их ядре – государстве, с силой исторической закономерности формируют все пространство правовой реальности, как в ее положительных феноменах и процессах, так и в отклоняющихся явлениях, к числу которых относится преступность. «Скованное» естественное своеправие индивидуально эволюционирующего индивида стало, с одной стороны, основанием начала эстафеты эволюции коллективных форм человеческой организации, породив всю их конкретно-историческую гамму: род, племя, фратрия, союз племен, государство, общественно-экономическая формация, культура, цивилизация. С другой стороны, прорывающееся через «социальные оковы» индивидуальное, групповое своеправие выступает одним из потенциальных источников и формообразующих факторов (детерминант) всего спектра негативных следствий взаимодействия общественных и естественных потребностей. Одной из таких форм, социально значимых и общественно опасных, выступает и преступность как социальный феномен в полном логическом объеме данного понятия, проявляющийся как системное конкретно-историческое негативное явление в соответствующем конкретно-историческом контексте социального развития.
Изменение как естественной, так и социальной среды напрямую, например, в условиях природной катастрофы или социального конфликта, и опосредованно, через неправовые механизмы реализации своеправных, противоречащих существующим правовым нормам, потребностей, например, спекуляция в условиях социалистического способа хозяйствования или приватизация в ее аморальных по мотивам и преступным по форме социальных действиях, оказывает влияние на изменение состояния, количественных и качественных показателей преступности. И, напротив, трансформация параметров, а иногда и содержания преступности, становятся отправной точкой в изменении всей системы правовой, а затем и социальной действительности. Так бывает в процессах революционного преобразования общества, или бифуркационных переходах, безотносительно к идеологической оценке, которая в данном контексте нас не интересует. Но так бывает и в ходе перманентных социальных изменений, когда о возможностях изменения в криминальной сфере и, наоборот, о ее влиянии на отдельные аспекты социальной жизни или социум в целом можно судить либо по «следам» такого воздействия, либо по свершившемуся юридическому факту.
Процесс социальной трансформации, принимая глобальный характер, влияет на все сферы социальной действительности. В процессе глобализации мировой системы меняются содержание и характер экономических и социальных отношений; качественные перемены касаются характера и форм проявления преступности, в том числе транснациональной; изменяются соотношения должного и сущего в человеческом отношении к миру и себе. Так, этическая составляющая и духовность в целом имеют устойчивую и качественно определенную градацию к понижению. Мораль как страж человекоразмерного уровня права замещается безликой рациональностью технологии позитивного функционирования конкретных правовых систем.
В течение XX в. произошла не только интеграция общечеловеческих ценностей, но и их видоизменение. Право и его базовая составляющая – естественное право – не стали исключением из этого правила: под воздействием общецивилизационного развития они приобрели новые, неизвестные ранее черты и свойства. Познание этих свойств составляет одну из проблем философии права. Поскольку право есть сама жизнь, постольку познание динамики цивилизации есть необходимое условие определения истинной «правовой природы вещей», т. е. определения объективной основы права и перевода ее на язык закона.
Одно из главных противоречий современности – противоречие между цивилизацией и природой. Оно достигло предела, и окружающая среда деградирует под натиском растущей антропогенной нагрузки. В самом деле, сегодня существованию цивилизации угрожает уже сама природа, не выдерживающая варварской эксплуатации. Так, человечеству предстоит реагировать на глобальное изменение климата, которое неизбежно последует за неумеренным потреблением природных ресурсов. Человечеству грозит также «парниковый эффект», который явится следствием неконтролируемого выброса в атмосферу углекислого газа. В результате начавшейся деградации природы на планете ежегодно исчезает 10–15 тыс. разновидностей биологических организмов. Это означает, что в следующие 50 лет Земля потеряет от четверти до половины своего биологического разнообразия. В XX столетии уничтожено около половины тропических лесов. Все это ведет к стремительному уничтожению генетических ресурсов планеты.
Не менее остры социальные проблемы. В XX в. возникли тенденции к тотальной дегуманизации общества и личности. Поэтому ныне как никогда остро стоят вопросы о правовых путях выхода из глобальных экономического и экологического кризисов, о новой миссии права, о естественно-правовой ответственности государств, их элит и политических лидеров.
Серьезная глобальная опасность, имеющая внутреннюю связь с экологической, – это углубляющееся неравенство между бедными и богатыми, которое вынуждает 75 % населения планеты буквально бороться за выживание. Но нельзя избавить человечество от этих угроз «в социально несправедливом мире», – отмечалось в материалах Конференции ООН в июне 1992 г. Об этом свидетельствуют такие цифры: с 1972 по 1992 г. совокупный общественный продукт возрос на 20 трлн долларов, но только 15 % этого продукта пришлось на долю развивающихся стран. Каждый ребенок, родившийся в развитой стране, потребляет в 20–25 раз больше ресурсов планеты, чем ребенок в стране «третьего мира».[49]
Сегодня можно утверждать, что обществу необходимо новое видение права в соответствии с изменившимся миром и необходимостью изменения развития цивилизации. По мнению А. К. Черненко, основу нового правопонимания должно составлять естественное право.[50] Вместе с тем никакого принятия глобальных, своевременных и эффективных правовых программ, которые могли бы быть ратифицированы в качестве норм национально-государственных законодательств, сегодня, к сожалению, не предвидится. Реализовать и даже принять такую программу не просто. Действительно, с методологической точки зрения право выступает здесь в форме «должного», а не «сущего». Понять «правовую природу вещей» еще не значит перевести это понимание на язык законодательной регламентации, обязательной для каждой, главным образом развитой, страны.
Практическая реализация всего этого возможна только тогда, когда само право, его содержание и методы его конструирования будут адекватны требованиям современного развития. Соблюдение же этих требований предполагает использование в качестве базисного иное содержательное определение права.
В век, когда темпы и содержание достижений научно-технической революции дают возможность насыщения потребительского интереса, человек в недоумении отмахивается от любых попыток выхода за границы реализации этой возможности.
Вместе с тем тот же процесс стремительного развития системы рационального научного знания рождает большое количество эмпирических фактов, отражающих процессы и явления такого уровня, закономерности и тенденции существования которого в границах рационализма объяснены быть уже не могут.
Следствием первой тенденции является отрицание философского, гуманитарного знания, как не имеющего практического значения при решении прагматических задач материального существования. В результате второй тенденции формируются теократические, сакральные и эзотерические системы вненаучного знания, для которых сила предначертанных свыше установлений также не нуждается в философском обосновании.
Общей качественной характеристикой этого, по сути двуединого, процесса выступает использование разума в качестве активного инструмента потребления. В первом случае речь может идти о материальном, вещественном потреблении, во втором – о потреблении некоторого количества ценностей духовных. При этом потребление как конечная цель деятельности выступает ее первопричиной в поступательном и нарастающем по темпам и агрессивному характеру процессе присвоения действительности, в том числе социальной и антропологической.
Присутствие отмеченного параметра в качестве одного из определяющих аттракторов развития современного человечества делает современность качественно отличной от всего предшествующего периода становления социальной истории. Разделение приоритетов в познании на духовные и материальные присутствует в человеческой деятельности с начала исторического времени. Однако применительно именно к процессу познания оно никогда, во-первых, не отражало потребительского мотива в качестве ведущего и, во-вторых, всегда свидетельствовало о двух гносеологических корнях единого процесса, конечной целью которого являлось освоение всего развивающегося поля материальной и духовной действительности.
Потребление как цель формирует средство своей реализации – техническое оснащение. Техника, усложняясь, создает технологические цепи, нуждающиеся не в своем осмыслении, а в идеологическом обеспечении в качестве рекламы, служащие не для роста потребления и насыщения всевозрастающих по мере развития мира потребностей, а для удовлетворения своих сиюминутных потребностей, навязываемых уже технологиями индустрии услуг.
Последнее утверждение свидетельствует еще об одном качественном изменении в современном мире. Он становится управляемым. Важно отметить, что управляемой становится сама социальная история человечества. Но двигателем этого процесса выступает не сверхзадача, средства достижения которой порождаются высоким уровнем культуры, отражающим познанные закономерности всей совокупности человеческого бытия, а тот же банальный потребительский спрос. Только если потребление мировых олигархов обеспечивается их финансовыми и иными ресурсами, то спрос на товары и услуги для основной массы потребителей формируется самими олигархами на выгодных для реализации собственного интереса условиях.
Здесь снова необходимо обратить внимание на то, что современный период исторического развития человечества характеризуется в числе прочих таким параметром, как глобализация. Глобализация в определенном смысле выступает как конкретно-историческая форма процесса социальной трансформации.
Социальная трансформация имеет, в свою очередь, двойственный характер. С одной стороны, качественные изменения и объекта, и субъекта социальных изменений в границах отдельных таксонометрических единиц сообщества, таких, как культуры, цивилизации или национальные государства, свидетельствуют об исчерпанности их внутренних социальных ресурсов. При этом на одном горизонтальном уровне наблюдается их столкновение по всем функциям, а по вертикали в ходе глобализации одни социальные системы втягиваются посредством модернизации в ареал цивилизационного сдвига, а другие – имеют тенденцию к деградации и распаду в прежнем социальном качестве. Однако этот первый процесс происходит в диалектических границах социального цикла развития.
Дело в том, что социальное движение в ходе реализации целей диалектического цикла пиковой точкой имеет переход спонтанного, биологически обусловленного, движения человеческого сообщества в субъективно управляемые формы социального направленного движения, т. е. прогрессивного развития. С позиции диалектики данная трансформация может рассматриваться положительно.
Вместе с тем попробуем выделить вторую сторону современного процесса социальной трансформации, облеченную в доминирующую социальную форму глобализации. Ее верхней границей является возможность складывания единого человеческого сообщества как рода. Сам данный феномен, с нашей точки зрения, еще находится в субстанциальном состоянии чистого, а не наличного бытия, а его свойства проявляются по большей части спонтанно. Следовательно, можно предположить, что мы имеем дело с возвращением к системному синергетическому циклу, но уже на новом для современного человечества качественном уровне. При этом еще не представляется возможным определить параметры новой системы ни в ее общей структуре, ни в конкретных формах реализации отдельных функций.
С позиций второго процесса ситуация в отношении оценки следствий первой стороны уже не столь отчетлива. Так, переход к управляемому социальному развитию, по сути – к сознательному управлению историей, диктует необходимость преобладания позитивного нормативного права. В свою очередь спонтанное формирование содержания, формы и функций системы более широкого и высокого эквипотенциального уровня предполагает инновацию не опережающего социальную практику сознания субъекта, а адаптивного мышления в условиях качественного изменения характера и границ окружающей среды. В подобных условиях господствующие позиции в философии права и правовой практике должно занять естественное право, однако как рефлексия осмысленное уже с позиций нового качества природы, человека и их отношения.
Складывающаяся в границах процесса глобализации мировая система превращает современную цивилизацию во всеобщую технологию потребления. В данном случае важно уже не то, что это – потребление, а то, что это – технология.
Страны ядра мировой западной цивилизации распространяют идею о том, что именно наличие передовых технологий приведет человечество к невиданным ранее масштабам благосостояния. Это соответствует действительности, но только в той малой ее части, в которой речь может идти о материальном уровне, достигаемом современными способами орудийной деятельности. Функционирование сознания не орудийно, равно как и содержание духовности не поддается количественным оценкам.
Следовательно, если говорить о возможности в современном мире прогрессивной линии развития, то она в действительности касается только технологии как науки о совершенствовании технических средств деятельности и самой техники как результата внедрения передовых технологий в практику производства и потребления. Это не мало, если иметь в виду развитие одной из сторон человеческого бытия, но невероятно мало, если иметь в виду необходимость совершенствования всей его целокупности.
В человеческом познании есть еще один аспект, который не может быть определен технологически по определению. Это отношение самого субъекта к окружающему его миру: ко всей совокупности материального мира, к иным субъектам и самому себе. Материален мир или субъективен, познаваем или нет, антропоцентричен или космичен (холизм), детерминирован или вероятностен – в любом из этих аспектов человеку необходимо сформировать некую систему ценностей, которая позволяла бы ему ориентироваться во всей сложности и многоуровности системы мироздания и развиваться в качестве человека разумного.
Это мир вечных вопросов, и это путь вечного поиска асимптотически приближающихся к истине ответов на них. На протяжении всего человеческого существования, возможно, никогда не будут даны окончательные ответы, но именно здесь встроена наиболее значимая для человека как родового существа шкала мерностей осознания собственного существования.
Изложенное позволяет говорить о необходимости переосмысления того теоретического знания и социальной практики, которые наработаны в условиях правовой реальности новейшего времени. Достижения современной науки выступают на основе принципа дополнительности тем стержнем, который позволяет существующую форму наполнить относительно новым содержанием.
При формировании уголовно-правового законодательства важным инструментом научного уровня правовой нормы выступает криминологический анализ, в ходе которого определятся параметры состояния и динамики преступности, степень ее влияния на социум и возможность средствами уголовно-правового законодательства и социального контроля сохранить безопасность общественной жизнедеятельности.
Современные криминологические исследования проводятся комплексно на базе ряда смежных социальных и правовых дисциплин. При этом акцент делается на определении преступного поведения в границах девиантности как социального феномена отклоняющегося общественного поведения.
Впервые социологическое объяснение девиации было предложено в теории аномии (разрегулированности), разработанной Э. Дюркгеймом, который считал, что неожиданные упадок и процветание связаны с нарушениями коллективного порядка. Социальные нормы разрушаются, люди теряют ориентацию, и все это способствует девиантному поведению.[51]
Основная мысль Э. Дюркгейма о том, что социальная дезорганизация является причиной девиантного поведения, в наши дни считается общепризнанной. Под социальной дезорганизацией понимается «состояние общества, когда культурные ценности, нормы и социальные взаимосвязи отсутствуют, ослабевают или противоречат друг другу».[52]
Новое выражение теория аномии нашла в понятии «социальных обручей» Т. Хирши, связавшей отклоняющееся поведение с отсутствием веры и социальных ценностей.
Р. Мертон считал, что причиной девиации является разрыв между культурными целями общества и социально одобряемыми средствами их достижения.[53]
Если концепции социальной дезорганизации рассматривают социальные силы, которые «толкают» человека на путь девиации, то культурологические теории девиации делают акцент на анализе культурных ценностей, благоприятствующих девиантному поведению, по сути, на их культурной мотивации. Селлин подчеркивал, что девиация возникает в результате конфликтов между нормами культуры. Это обусловлено тем, что интересы группы не соответствуют нормам большинства.
Миллер углубил идею Селлина о взаимосвязи между культурой и девиантным поведением. Он утверждал, что существует ярко выраженная субкультура низшего слоя общества, одним из проявлений которой выступает групповая преступность. Селлин и Миллер считали, что девиация имеет место, когда индивид идентифицирует себя с субкультурой, нормы которой противоречат нормам доминирующей культуры.
Почему лишь некоторые люди усваивают ценности девиантной субкультуры, пытался объяснить Э. Сатерленд на основе понятия дифференцированной ассоциации. Он утверждал, что преступности обучаются. Теория Сатерленда значительно точнее и глубже, чем подсказанная здравым смыслом уверенность в том, что девиация – это результат того, что человек связался с плохой компанией. Криминальная девиация является результатом преимущественного общения с носителями преступных норм.[54]
Клауорд и Оулин указывают на благоприятные возможности, которые открывает девиантное поведение, особенно если оно сулит реальные блага. В некоторых сферах, в том числе преступной деятельности, молодые люди усваивают ролевые модели преуспевающих девиантов, особенно в отраслях организованной преступности, ибо они завоевали материальное положение, престиж и влияние в обществе. Возможности подобного процветания соблазняют людей, особенно имеющих ограниченный доступ к законным способам достижения успеха.
Г. Беккер в своей книге «Аутсайдеры» предложил концепцию, основанную на том, что девиация на деле обусловлена способностью влиятельных групп общества навязывать другим определенные стандарты поведения. «Социальные группы создают девиацию, – писал он, – поскольку они следуют правилам, нарушение которых считается девиацией; кроме того, они навязывают эти правила определенным людям, которым „наклеиваются ярлыки“ аутсайдеров. С этой точки зрения девиация – не качество поступка, который совершает человек, а скорее следствие применения другими людьми правил и санкций против „нарушителя“».[55]
Подобного рода концепции названы теорией стигматизации. В отличие от концепций, обращающих основное внимание на особенности индивидов, способствующие девиации, теория стигматизации претендует на объяснение того, каким образом формируется отношение к людям как к девиантам.
Новейшие теории намного более критичны к существующему социальному устройству, они доказывают необходимость исправления не отдельных людей, а всего общества в целом. Так, Р. Мертон классифицирует девиантные поступки, опираясь на анализ факторов, способствующих принятию или отрицанию людьми целей общества, социально одобряемых средств их достижения или того и другого вместе. Согласно этой классификации, конформизм предполагает согласие с целями общества и применением законных способов их достижения; инновация подразумевает признание целей, но отрицает социально одобряемые средства их достижения; ритуализм связан с отрицанием целей и признанием средств; ретреатизм или бегство от действительности имеет место тогда, когда человек одновременно отвергает и социально одобряемые цели и средства их достижения; бунт предполагает отрицание целей и средств, но взамен предлагает новые цели и новые средства.[56]
Еще более ярко выраженный политический подход к девиации выбран группой социологов, которые называют себя «радикальными криминологами».[57] Они отвергают все теории преступности, трактующие ее как нарушение общепринятых законов; утверждают, что такие концепции характеризуют общество как абсолютно единое целое. Согласно их точке зрения, создание законов и подчинение им являются частью конфликта, происходящего в обществе между различными группами. Таким образом, «радикальная криминология» не интересуется, почему люди нарушают законы, а занимается анализом сущности самой законодательной системы.
Вместе с тем законом современного правового становления является тот факт, что в системе сложившихся общественных отношений, и особенно в переходные периоды, появляется возможность идеологически, т. е. с позиций осознанных перспектив развития, обеспечить социально-экономические, политические и духовные аспекты развития членов общества. Отражая коренные интересы социальной стратегии, в которой интегрированно выражаются интересы социальных слоев, страт, групп и индивидов, ориентируясь при этом на системные цели социума, идеология как политическая наука через функции идеологической деятельности и идеологического обеспечения получает возможность определять основное направление социального прогресса.
В то же время как сфера общественного сознания идеология, отражая степень реального развития общественных отношений, следует за политикой, воплощаясь в качестве идеологического обеспечения основных направлений политической стратегии.
Именно такая функция идеологии как идеологического обеспечения представляет собой связующее звено между научной теорией и конкретной преобразующей практикой конкретных деятельных людей.
Во втором случае, когда речь идет о возможности или невозможности создать идеологию как всеобщий интегрированный интерес всех социальных слоев общества, т. е. в качестве общенациональной или государственной идеологии, речь необходимо вести в поле соотнесения иных категорий социальной философии, таких как идеология и право.
Таким образом, изложенное позволяет сделать некоторые выводы.
Во-первых, являясь моментом социальной реальности, правовая реальность также вовлечена в универсальный процесс социальной трансформации, все более погружаясь в поток глобализации. При этом закономерности изменения правовой реальности сами выступают как объективная данность для составляющих ее правоотношений, норм и деятельности: правотворческой, правопонимательной и правоприменительной.
Во-вторых, изменение правовой реальности имеет как объективное содержание, так и субъективное осознание происходящего процесса перемен. Глобализация приводит к расширению круга субъектов права, причем как в границах национальных государств, так и в идентификации в качестве таковых самих государственных образований, с чем, в свою очередь, связано расширение всей гаммы правовых отношений и появление новых тенденций в создании правовых норм. Так, в сфере действия международного права распространяется тенденция формирования единого правового поля, т. е. фактически речь идет как о создании единых легитимных наднациональных законодательных органов, так и о принятии правовых, в том числе уголовно-правовых, законов прямого действия, не требующих инкорпорирования в национальные правовые системы.
В-третьих, объективно изменяется роль государства как правового института. Теоретически важным является понимание государства как органа правового обеспечения заявленных правовых притязаний всех социальных групп на базе функционирующего законодательства, что дает возможность в теоретическом плане снять спекуляции по поводу коллизии «личность – государство», а в практическом плане создать жесткое и эффективное поле норм императивного действия для всей государственной системы, снижая потенциал организованных форм преступности и коррупции.
В-четвертых, изменяется в качественных параметрах и субъективный фактор процесса глобальных перемен – индивидуальное, групповое и общественное сознание. Для нашего исследования методологически и теоретически важными представляются два следующих момента:
а) изменяющееся общественное сознание отстает от объективного времени социальных изменений, тогда как индивидуальное и корпоративное не только соответствуют ему, но и в некотором смысле при применении результатов в противоправной практике даже опережают. Данная коллизия являются существенной детерминантой состояния и динамики современных форм преступности;
б) единственной действительной идеологией государства в условиях глобализации выступает форма функционирующего позитивного права, и любые отступления от требований сформулированного нами правового императива не только нарушают универсальные законы переходных социальных состояний, не только ослабляют потенциал социальной борьбы с преступностью, но могут прямо криминализировать само государство или его отдельные властные институты.
В-пятых, изменение правовой реальности находит свое отражение в системе социальных и правовых наук, оказывая на их развитие значительное влияние. В первую очередь это относится к философскоправовой интерпретации универсального изменения социального поля, границ предмета философии права, правовой теории и правоприменительной системы. Однако центральное место, имеющее важное социальное значение, занимает проблема новых тенденций в самой социальной, правовой, уголовно-правовой и криминологической науках по поводу изменений социального и правового поля в условиях глобализации, наличия коррелятивных связей между универсальным и объективным процессом общественных изменений и состоянием и динамикой современных форм преступности, в особенности таких ее форм, как экономическая преступность, коррупция, наркомания и терроризм.
В-шестых, являясь естественным моментом процесса социальной трансформации, изменение правовой реальности не только несет в себе потенциал осознания его масштабов и мобилизации социально организованного населения на решение качественно новых глобальных задач, но и параллельно выступает объективным источником девиантного, в том числе преступного, социально опасного поведения, инициирует отклоняющиеся и криминализированные формы индивидуального, группового и массового сознания.
В-седьмых, все более расширяющаяся пропасть между заявленными политическими целями национальных государств, методами и темпами их реализации и социальными массовыми ожиданиями приводит к появлению качественно иных форм протестного реагирования, таких, как формирование асоциального характера девиантного поведения и расширение инклюзивного характера формообразования криминальной среды, а строго говоря, рождения тенденции замещения социального образа жизни на криминальный, а социально организованного населения – на асоциальную массу людей.
Отмеченное является свидетельством действительного изменения параметров правовой реальности, и последующие разделы книги могут рассматриваться теоретическим и фактологическим аргументом как в обосновании сформулированного постулата, так и в раскрытии роли социальной трансформации в коррупционной экспансии.