Новгородский Орфей
Евгений Бессонов
«Мне кажется, что волшебная сказка похожа на море, а саги и мифы подобны волнам на его поверхности: сказка то „поднимается“, чтобы стать мифом, то „опускается“, снова превращаясь в волшебную сказку».
Мария-Луиза фон Франц
Солёные паруса цареградского нефа обвисли. Огромное двухмачтовое судно, набитое пряностями и шелками, уныло встало посреди водной пустыни. На сотни вёрст вокруг темнело Русское море, называемое так же Скифским и Гостеприимным. Гребцы-галиоты налегали на вёсла, стараясь двинуть деревянное чудовище вперёд. Вода без видимых причин на то сопротивлялась.
Гладь перед кораблём вдруг начала бурлить и волноваться. Федора, дочь купца, владельца нефа и несчитанных других богатств, в тревоге вышла из жилой пристройки на палубу. Тут море взволновалось ещё больше. Волны поднялись к небесам и расступились, словно бутон огромного цветка, и на поверхность вырвалась косматая, седая голова. За ней последовали плечи и торс. Все они были много выше человеческого роста и поднимались над водой на добрых десять саженей. Сурово и насмешливо смотрел морской гигант на маленьких людей. Усы и борода свисали, погружаясь в темноту вод.
– Здравствуй, красавица, – сказал гигант гудящим басом, – Не откажи, будь гостьей в моём дворце.
Красавица сверкнула синими глазами и сжала в маленькой руке нательный крест.
– Во имя Господа Иисуса Христа, Посейдон, морской чёрт, сгинь на дно и оставь нас в покое! – возгласила она.
Великан хохотнул, и мгновенье спустя ещё одна огромная волна смыла дочь купца за борт.
А началось всё тремя месяцами раньше.
Нежата, молодой гусляр из Киева, приехал в Новгород с намереньем увидеть его славу, вдохнуть воздуха его вольницы и померяться силами с именитым Садко, одним из лучших музыкантов той земли. На пирах киевлянин имел больший успех благодаря умению предчувствовать желания пирующих и играть то, что хотели слышать. Садко до этого не снисходил. Хотя играл искуснее, о чём Нежата горевал. Довольно скоро киевского гусляра призвал к себе Клавдий, купец из Царьграда, по настоянью своего учёного врача.
Византийский торговец был высок, худощав, златовлас и имел ясные, пронзительные глаза. Взгляд его был измученным и усталым, и Нежата вконец усомнился, что богатство есть знак Божьей милости.
– В крови моей, пожалуй, слишком много чёрной желчи, – сказал купец, когда с приветом и любезностями было покончено, – Не знаю даже, есть ли в этой желчи ещё кровь. Возможно, мне придется отворить все вены, чтоб узнать это. Один мудрец, Сенека, так и сделал.
– Если он был и впрямь мудрец, почто убился? – спросил Нежата вежливо и настороженно.
Уголки губ купца пошевелила тень усмешки.
– Император заставил, – сказал он.
– Значит, глупый был анператор, мудреца загубил… – заключил вслух гусляр.
В глазах купца блеснуло слабое подобие улыбки.
– Не из самых толковых, – сказал он.
Нежата сыграл излюбленную свою песню о Соловье Будимировиче. Клавдий смотрел сквозь него, иногда поводил бровью или плечом и прихлёбывал заморское вино.
– А знаешь, музыкант… сыграй мне лучше из псалмов Давида, – сказал он наконец.
Псалмы Нежата знал, но не играл их уже года три. Он начал с некоторым волнением, и, хотя пальцы его и голос становились всё уверенней и уверенней, вместе с тем и волнение нарастало. Он спел двенадцатый псалом и перешёл по просьбе Клавдия сразу к семнадцатому. К тому моменту гусляру уже казалось, будто в его, Нежаты, сердце вдруг открылся тёмный колодец, и сам он шаг за шагом опускается туда.
«Объяли меня муки смертные, и потоки беззакония устрашили меня;
Цепи ада облегли меня, и сети смерти опутали меня.
В тесноте моей я призвал Господа и к Богу моему воззвал. И Он услышал от чертога Своего голос мой, и вопль мой дошёл до слуха Его».
На этих строках Клавдий впервые улыбнулся. Нежату же уже почти бросало в дрожь. Он допел семнадцатый псалом и спел двадцать первый. После этого греческий гость от души одарил его серебром и попросил наведаться еще раз через день.
Гусляр навещал Клавдия три недели. На первой он играл псалмы. Купец был мрачен и немногословен, но, кажется, немного оживал при звоне струн. Каждый раз он дарил юношу серебром.
На вторую неделю купец чуть приободрился. Его лекарь-сириец был очень признателен и просил продолжать навещать их. Впрочем, гусляр и сам проникся к хмурому греку приязнью, да и деньжата были не без надобности. Клавдий стал уже более разговорчив, но о жизни своей говорил очень мало, а больше пересказывал стихи поэта Овидия, написанные тем в изгнании. Нежата подбирал к ним музыку и пел.
«Скоро вода захлестнет эту душу живую, и воды
Тщетно взывающий рот влагой смертельной зальют.
Но лишь о том, что я сослан, жена моя верная плачет,
О злоключенье одном знает и стонет она,
Только не знает, как нас в безбрежной бросает пучине,
Как устремляется шквал, как уже видится смерть.
Слава богам, что отплыть я с собой не позволил супруге,
Истинно, вместо одной две бы я смерти познал.
Если погибну теперь, но ее не коснется опасность,
То половина меня, знаю, останется жить».
– Моя жена умерла, родив мне младшего сына. Это было три лета назад, – сказал Клавдий сухим и скучным голосом, прервав певца на упомянутых строках. Но чем дальше он продолжал говорить, тем меньше холода и больше горечи было в его словах, – Я оправился от горя быстрее, чем ожидал. Я отплыл в Новгород, посетил Киев, Варну и Трапезунд. И вот, тридцать три дня назад, мне приходит письмо, что мой брат был отравлен в Константинополе. Я полагаю, Бог меня испытывает… но ведь я, чёрт возьми, не Иов! Когда пришла та весть, я начал считать дни. Пока что каждый мне дается тяжело.
Конец ознакомительного фрагмента.