Вы здесь

Затаившиеся ящерицы. Новеллы. Черти на трассе (А. А. Шепелёв)

Черти на трассе

И вроде жив и здоров,

И вроде жить не тужить,

Так откуда ж взялась печаль?..

В. Р. Цой.

«Литератором я не стал. И вы тоже наверняка не станете, поэтому и учите литературу, математику и прочую шушеру с пятого на десятое. Вообще не учите. Русский требуется хоть для общения. Английский?.. Англичанином я тоже не стал… Физика – она с трактором тесно связана, её надо понимать и применять. На практике. А трактор – вещь в хозяйстве незаменимая, не роскошь, а средство производства, его нужно уметь собрать-разобрать с закрытыми глазами, или, как говорится, в полевых условиях. Чему я вас и учу. Вы же запустили это дело. Как будто механизация – последний предмет, мол, мы другие можем зазубрить, когда прижмут, а до этого руки не доходят. А я вам говорю: литератором я не стал и стихи не пишу – касаюсь с ними только когда провозглашаю: «Давай-ка выпьем, где же кружка?» – так говаривал часто Василий Петрович на уроках единственного предмета, который он преподавал, именовавшегося всеми «трактором» (сей курс профобучения есть только в последних классах сельских школ, причём специально для будущих механизаторов мужского пола).

Василию Петровичу, которого все заглазно звали просто Василием, а выпускники и отдельные ученики – приглазно, но без всякого бахвальства, было лет двадцать восемь, но по виду намного больше. Я никогда не интересовался сельхозтехникой, но на его уроки ходил с удовольствием: мне было интересно его слушать, он умел рассказывать просто о сложных, сухих вещах, снабжая рассказы жизненными подробностями, различными курьёзами и какими-то добрыми шутками; объяснив параграф, он спрашивал, понятно ли – если нет, то разъяснял всё снова, прерывался, задавал вопросы по мелочи или про частный опыт, опять всё разъяснял… Другим учителям такая самодеятельная методика не очень нравилась, но куда больше им не нравилось, что Василий пил. Пристрастие это в принципе никак не сказывалось на его работе (он был ещё и завхозом школы), кроме того единственного случая, когда он развалил на тракторе школьный сарай, правда, иной раз он не являлся на занятия или, поехав в город на школьной машине, приезжал без прав и ещё лучше – чаще всего он пил с учениками, потому что пил много и обычно ночью, когда работал наш клуб.

Как раз когда я учился в десятом, Василий перестал пить, держался -только по большим делам и праздникам. Но через год, в конце ноября, запил снова. Говорили, что, возвращаясь из города, он попал в аварию, скорее всего, врезался: его старенький ГАЗ-52, который он звал «полуторкой», пришлось выбросить, но сам Василий, по счастью, только сломал ключицу – вернувшись из больницы через месяц, он и запил по-прежнему.

Был понедельник, и клуб не работал. Вся «братва» собралась у памятника солдату-земляку, находившемуся за клубом и отделённому от домов непролазной полосой из корявых клёнов, – тут мы, ученики, пили, даже если клуб был открыт. На каменной платформе примостились ребята в кругу, в центре сидел Фестиваль и разносил самым старшим. Я подошёл, оздоровался4 с каждым за руку, выложил три яблока, вскоре мне налили самогона, я выпил и сидел молча вне кучки, так как пить более не хотел, смотря в абсолютно чёрное пространство вокруг – было тихо и морозно. Ещё я всё смотрел на Фестиваля: он пил уже три дня, тоже только вернувшись из больницы, и два раза я слышал забавный рассказ-притчу о двух братьях в его личном исполнении, но я тогда был сильно пьян и не помню её содержания и сути (по-моему, я даже читал её раньше), но помню реакцию «толпы» – молчали и чуть ли не плакали. Нет, от них я этого не ожидал! Однако же Фестиваль был как будто весел сегодня, подсел ко мне, спросив закурить (раньше он не курил), потом спросил, как дела. Мы сидели молча, курили – иногда бывали такие вот моменты – я и он: меня считали самым умным из братвы, а Фестиваль в свои двадцать лет был так крут, что его боялся каждый в селе и во всех окрестных сёлах и деревнях – гора мускулов, сама жестокость и наглость, но вместе с тем он был «нормальным парнем», иногда даже приятным в общении и даже чем-то странным. Таким образом, нас сближало это противопоставление, больше общего меж нами не было, если не считать того, что оба мы родились в один день – 23 февраля, – но с разницей в два года, и ещё мне нравилась его сестра, из-за чего я часто попадал ему под руку или под ноги. Месяца четыре назад он подрался со своим братом (что у них было делом обычным), и брат серьёзно порезал его ножом; отбыв в реанимации и в больнице, он опять умудрился попасть под нож в драке, едва залечил рану и вот недавно – опять… Все эти четыре месяца он пил (даже в больнице, в хирургии!), лез во все драки, пару раз его забирали, потом вроде остепенился, но спорт и проч. бросил, стал курить. Я всё молчал, он предложил выпить. Я взялся за холодный стакан – закуска уже кончилась, и никто не рвался к нему – никаких оригинальных тостов я цитировать не собирался…

Тут подошёл ещё один человек с забинтованным плечом, все засмеялись, а я даже стушевался -учитель ведь, сегодня днём только был его первый урок после лечения. Василий всех оздоровал левой рукой, поздоровался и со мной, сказав ещё: «И ты здесь, Алексей». Выпив полстакана, он начал было рассказывать про больницу, но запнувшись на первой детали – что-то о койках с сетками, – сразу сбился на свою службу в армии: мол, был у них какой-то смотр, начальство велело срочно прибрать территорию – подмести листья с асфальта и покрасить забор, а была осень, и шёл дождь, листья подмели, но они опадали вновь, что раздражало начальство, а деревянный забор красить в дождь невозможно, но армия есть армия: пришлось лезть на двадцатиметровые вязы отрясать листву и красить забор «группами по три»: один держит зонт, другой сушит паяльной лампой, третий – собственно красит. Все смеялись (особенно Фестиваль, который всегда смеялся «от души», как-то по-особому навзрыд и повторяя по-своему смешные фразы, что очень заразительно), но ждали, видимо, не этого рассказа.

Проглотив ещё полстакана, Василий сам догадался, согласившись:

– Ладно, не смотрите так… Длинный больно рассказ, попытаюсь сократить… тем паче я находился в довольно пьяном виде… а вообще вы скажете: беляк или можть приснилось, однако ж… впрочем, лучше слушайте…

Он взобрался повыше – я подумал, что сейчас грянут аплодисменты. Да, рассказывать Василий умел мастерски, из самого заурядного случая он делал, так сказать, динамический и сатирический эпос; я запомнил его рассказ почти дословно. По ходу дела мы выпивали, вначале все давились от смеха, то, не выдержав, ржали на всё село, перебивали, задавали вопросы, уточняли всяческие подробности, удивлялись – деревенские мужики очень любят такие именно рассказы, не простой разговор за бутылкой, а рассказы – сначала я расскажу, потом ты и т. д.

– Возвращался я из города на своей полуторке, как говорится, с дела. Проторчал я там почти что дотемна – сами понимаете, пока получил, пока подписал… вот.. и на приличных рогах ехал по трассе…

Сумерки спустились внезапно, я еду, и кажется мне, что не просто вечереет, а прямо сами глаза застилает серый туман, отдельные пылинки которого – как пыль в луче солнца – изредка даже искрятся… На мгновенье вообще потемнело в глазах, всё как провалилось… Я испугался: расшибусь впотьмах, даже лбом нажал сигнал. А когда этот пылевой туман чуть расплылся, я немного в сознание пришёл, думаю: уже в кювете (руль-то я отпустил!). Глянул: чёрт. Сидит на руле и рулит. А руки мои, как тряпичные, потерялись в тряпках. Я их вынул и вцепился в баранку так, что чуть не отломил роговушку, ей-богу! Оказалось, что при этом я прищемил чёртов хвост и заметил это только тогда, когда чёрт копытцами нажал бибикалку. Откуда-то подул ветер, принесший в себе тот же искрящийся порошок, сыпавшийся теперь сверху вместе с чертями. Ещё два чёрта – такие маленькие, поросшие шерстью иль щетиной, с розовой свиной хрючкой и с поросячьими же ушами, с хрупкими, как у ягнят, копытцами, рогими и хвостом во весь чёртов рост – опустились ко мне на руль. Главное дело, я не удивлялся – ехал себе спокойно, рассматривал их как инфузорию – так-то её мать вместе со школой! – в микроскоп. Насчёт клыков сказать не могу; борода была у одного по виду уже старого, начавшего в некоторых местах седеть; глаза мелкие, показалось, зелёные с красным зрачками; зубы длинные, дряхлые, у пенсионного – вставные.

Всё было нормально, но вдруг враги начали чудить: когда я поворачивал в одну, они, все трое, тянули руль в другую, при этом сидя на нём самом и опираясь как бы только о воздух – по законам механики, вы знаете, ребята, это невозможно… А я (нет чтоб уступить!) принялся состязаться с ними в силе. Моя бедная полуторка стала выписывать крендели, шарахаясь от одной обочины к другой и мешая встречным. Один резвый жигулёнок даже слетел с трассы и заехал чуть ли не до лесопосадок. Я спьяну не заметил, как черти расплодились везде вокруг; один чертёнок – враг народа – сидел у меня на плече и щекотил хвостом в ухе. Два неумных беса достали из сумки колбасу и драли её и, как говорится, жрали – вместо того чтоб взять тут же лежавший ножик и отрезать. Кто-то включил дворники, и теперь на них катались черти. Другие, довольные своей тупой изобретательностью, качались на вымпелах и прочих побрякушках, об которых я пожалел, что повесил. Вся эта братия и отродь скакала и летала у меня перед глазами, как мартышки, отвлекая и вызывая головокружение; многие не стеснялись и раз другой прогуляться по моей голове. Баранку я уже не держал, так как друзья-прохвосты до того увеличились в числе и силе, что я с ними тягаться не стал. На мою правую ногу, которая была на педали газа, взгромоздился жирный, как тёщин кот, чертяра из отряда свинообразных. Он так ловко и усиленно давил, что нога моя сделалась как протезная. Засим соплеменники (ихние) пытались отломить рычаг, что производило эффект автоматического переключения передач, и я, конечно, был рад, что еду не прилагая никаких усилий. Естественно, радость долго не продлилась: менты!..

Конец ознакомительного фрагмента.