Вы здесь

Дикие лошади. У любой истории есть начало. II. Волшебная лестница (Джаннетт Уоллс, 2009)

II. Волшебная лестница


Лили Кейси в возрасте тринадцати лет в католической школе сестер Лоретто


Через три дня мы прибыли на ранчо Кейси, которое папа с его неуемной любовью к фонетическому лаконизму тут же окрестил «KC Ranch». Наше ранчо располагалось в середине долины Хондо к югу от Кэптэн маунтинз (Capitan Mountains). Все кругом было таким зеленым, что я сперва не поверила своим глазам. Ранчо скорее напоминало ферму, на полях которой росли разного вида ковыли, трава альфа, длинные ряды плантаций помидоров, рощи персиковых и ореха-пекана, которые сотни лет назад посадили испанцы. Стволы деревьев ореха-пекана были такими огромными, что, даже взявшись за руки с Хелен и Бастером, мы не смогли их обнять.

Дом из необожженного кирпича и камня папа купил у француза, который его и построил. В доме было две комнаты: для детей и взрослых, во дворе стоял сарай, где поселилась Лупе, а Апачи застолбил себе место в одном из амбаров со стойлами. Я даже и представить себе не могла, что мы будем жить в такой неописуемой роскоши. Стены дома были толщиной около сорока сантиметров. «Вот такому дому никакое торнадо не страшно», – заверил нас папа.

Когда на следующий после прибытия день мы распаковывали вещи, папа громким голосом позвал нас всех на улицу. Я никогда в жизни не слышала, чтобы он находился в таком возбуждении, как тогда. Мы выбежали на улицу к стоящему во дворе папе, который показал пальцем на небо. Над линией горизонта в небе висел перевернутый город. Мы видели перевернутые сверху вниз улицы с одноэтажными магазинами, перевернутую церковь, перевернутых, привязанных к столбам лошадей и перевернутых людей, расхаживающих по улицам.

Никто из нас не понимал, что это такое, а Лупе осенила себя крестным знамением. Папа объяснил, что это не чудо, а мираж города Тинни, расположенного около девяти километров от нас. Я не очень поняла разницу между чудом и миражом, который был огромным и занимал значительную часть неба. Я не могла оторвать глаз от перевернутых людей, которые безмолвно ходили по перевернутым улицам.

Мы долго стояли и смотрели на мираж, который через некоторое время поблек и исчез. В принципе, я раньше уже видела миражи – отражения синего неба на земле, которые были похожи на лужи воды, непонятным образом возникшие на сухой земле в самый знойный день. Папа объяснил, что то были миражи на поверхности земли, и то, что казалось водой, было на самом деле отражением неба. А вот то, что мы только что наблюдали, возникало только тогда, когда воздух у поверхности земли оказывался холоднее, чем воздух более высоких слоев атмосферы.

Несмотря на то что я обычно достаточно быстро разбиралась с сутью научных концепций, я никак не могла взять в толк, чем объяснялось появление такого миража. Папа нарисовал на земле картинку, показывающую, как свет отражается от холодного воздуха, а потом изгибается вдоль округлой поверхности земли.

Я не могла понять того, что свет может каким-то непонятным образом преломляться, но папа привел мне пример – когда держишь в руках стакан с водой, твои пальцы на дальнем от тебя краю стакана кажутся искаженными или обрезанными. Это все потому, что вода, как и холодный воздух, преломляет свет.

Наконец, до меня дошло то, что папа пытался объяснить, и я широко улыбнулась.

Увидев мою реакцию, папа сказал: «Эврика!» и объяснил мне, как древнегреческий философ Архимед бежал голым по улицам города с этим криком после того, как, принимая ванну, понял, как можно высчитать объем тела.

Я прекрасно поняла, почему Архимед так сильно возбудился. Нет чувства приятнее того, когда наконец-то понимаешь то, что долго не мог объяснить. Именно тогда начинаешь верить, что в мире нет проблем, которые невозможно решить.


Папе, конечно, было приятно ощущать себя землевладельцем, но вместе с новым домом появились и новые заботы. Мы теперь жили не на огороженном ранчо в Техасе. Теперь нам надо было возделывать поля, удобрять, засеивать и пропалывать их, собирать персики и орехи-пеканы, отвозить в город дыни, снятые с бахчи, а также нанимать и кормить работников. Из-за своих травм папа не мог справляться с некоторыми работами. Например, из-за хромоты он не мог забраться на стремянку и подрезать персиковые деревья, а из-за дефекта речи наемным рабочим было сложно его понять. Поэтому, хотя мне было всего одиннадцать лет, мне пришлось принять участие в найме людей и следить за выполнением фронта работ.

Папа никогда не был самым практичным человеком на свете, и в Нью-Мексико затеял несколько проектов, никоим образом не связанных с землей. Мы продолжали заниматься лошадьми, папа по-прежнему писал письма политикам и редакторам газет, в которых яростно выступал против модернизации. Теперь на каждое письмо у него уходило в два раза больше времени, потому что он делал две копии каждого письма. Одну копию он хранил в архиве дома, а другую в сарае на тот случай, если в доме возникнет пожар.

Папа начал писать книгу о преимуществах фонетического написания слов, которую назвал Ghoti out of Water. Папа объяснял, что Ghoti можно прочитать, как слово fish, то есть «рыба». Сочетание букв Gh можно прочитать, как звук «θ» в слове «enough», звук o как короткое «i» в слове «women», а ti вполне можно прочитать, как «ʃ» в слове «nation».

Кроме этого папа начал биографию Билли Кида[9], который останавливался на ранчо Кейси, когда сам папа был подростком, и попросил поменять загнанную лошадь на новую. «Очень вежливый человек, – говорил папа, – и на лошади отлично сидел». Через час после его отъезда выяснилось, что за Билли охотились. Прибыла команда солдат, которые его преследовали и которые, в свою очередь, тоже попросили поменять лошадей. Папа в душе был за Билли, поэтому дал его преследователям самых плохих лошадей. Теперь в Нью-Мексико папа настолько увлекся Билли, что повесил на стену его фотографию. Мама ненавидела Билли, которого называла «отребьем», потому что тот убил человека, который был помолвлен с ее кузиной. Поэтому рядом с портретом Билли мама повесила фотографию человека, которого он убил.

Однако папа был убежден, что Билли никогда не убивал тех, кого не стоило. Папа придерживался мнения о том, что Билли – нормальный американский парень с горячей ирландской кровью, а его репутацию очернили владельцы крупных ранчо за то, что тот поддерживал мексиканцев. «Историю пишут победители, – говорил папа, – а если побеждают негодяи, то они и пишут соответствующую историю».

Папа говорил, что биография Билли, которую он напишет, оправдает несчастного перед судом истории и докажет всем тем, кто над папой смеялся, что, несмотря на дефекты речи, он в состоянии заработать гораздо больше денег, чем мы могли бы «поднять» на помидорах, персиках, дынях и орехах-пеканах. Он постоянно повторял, что вестерны великолепно продаются, к тому же жизнь писателя просто прекрасна – никаких тебе вложений и расходов, сиди себе спокойно дома и пиши, сколько вздумается.

Осенью в тот год, когда мне исполнилось двенадцать, Бастер, который был на два года младше меня, пошел в школу. Мама говорила, что его образование крайне важно в качестве основы его карьеры. Ведь, как опять же говорила мама, он мог стать кем он пожелает. Бастер пошел в хорошую школу около города Альбукерке, которой руководил орден иезуитов. Родители обещали мне, что, когда мне исполнится тринадцать лет, я пойду учиться в католическую академию сестер Лоретто «Девы Божественного света» в городе Санта-Фе.

Я уже давно очень хотела начать ходить в школу. Наконец настал день, когда папа запряг лошадей в телегу, и мы отправились в путешествие длиной в триста километров. На ночь мы останавливались и ночевали в степи под звездами. Папа, казалось, был не меньше меня рад и волновался о том, что ожидало меня в ближайшем будущем. Папа заявил, что, так как я мало общалась с девочками своего возраста, он намерен дать мне несколько советов. Что и сделал.

Папа считал, что я люблю командовать, потому что привыкла приказывать Хелен, Бастеру, Лупе и нашим рабочим. Однако в школе были девочки старше меня, которые, возможно, захотят мной командовать (уже не говоря о монахинях, которые управляли школой и вели процесс обучения). Я не должна драться с большими девочками, а попытаться найти с ними общий язык. Мне надо было понять, что хочет каждая из девочек и заставить их думать, что я в состоянии помочь им добиться того, что они желают. Папа подчеркнул, что, хотя лично он не является лучшим подтверждением своей собственной теории, моя жизнь будет гораздо проще, если я научусь ею пользоваться.


Город Санта-Фе был изумительно красивым. Папа сказал, что испанцы прибыли в эти места до того, как «помы»[10] высадились на Восточном побережье Америки. На пыльных улицах стояли дома в испанском стиле, построенные из необожженного кирпича, и росли огромные дубы. Школа была расположена в самом центре города и располагалась в двух четырехэтажных зданиях в готическом стиле с крестами на крышах. Рядом со школой стояла церковь с хорами, куда вела широко известная в округе Волшебная лестница.

Матушка-настоятельница Альбертина провела нам экскурсию по зданиям. Она объяснила, что Волшебная лестница состоит из тридцати трех ступенек, что символизирует возраст Христа, и была построена в виде двух спиралей, в центре которых не было поддерживающего столба. Никто не знал, как эта лестница держалась, из какого дерева была построена, а также имя плотника, который появился неизвестно откуда, после того, как монахини обнаружили, что в церкви отсутствует лестница, ведущая на хоры, и начали молить Бога о помощи.

«Вы хотите сказать, что это чудо?» – спросил настоятельницу папа.

Я тут же начала «переводить» его вопрос, однако матушка Альбертина прекрасно поняла, что спросил папа.

«Я верю в то, что все вокруг нас, – настоящее чудо», – ответила она.


Мне понравились ее слова и ее настрой. Мне вообще понравилась матушка Альбертина с первого взгляда. Матушка Альбертина была высокого роста, ее кожу цвета грецкого ореха покрывали морщины, а ее толстые черные брови срослись на переносице. Несмотря на то что она была постоянно занята, она производила впечатление совершенно спокойного человека. Она ночами проверяла спальни, а днем внимательно осматривала наши ногти. Она ходила быстрым шагом, была одета в длинную черную сутану, и на ее голове красовался белый головной убор. Нас она называла «мои девочки» и относилась ко всем одинаково независимо от того, была ли девушка богатой или бедной, белой или мексиканкой, умной или совершенно лишенной любых талантов. Она была твердой, но не суровой, никогда не повышала голоса и не теряла самообладания, и никто из нас даже не мог представить себе, что ее приказа можно ослушаться. Из нее могла бы получиться хорошая наездница или дрессировщица лошадей, но это не было ее призванием.

Мне очень нравилось учиться. Многие девушки в первое время тосковали по дому, но не я. Мне никогда в жизни не жилось так легко, несмотря на то что мы вставали до рассвета, умывались холодной водой, сидели на службе в часовне, а потом шли в класс учиться, затем ели кукурузную кашу и учились петь и играть на пианино, сами штопали свою одежду, убирались в общежитии, мыли посуду, мылись сами, после чего снова были на службе в часовне и ложились спать. Но в школе не было тяжелой крестьянской работы, поэтому учеба казалась мне просто отдыхом.

Я получила золотую медаль за высокие оценки по математике и еще одну за успехи в учебе в целом. Я прочитала все книги, которые смогла достать, помогала девочкам, у которых были проблемы с учебой, и даже – сестрам проверять домашнее задание и составлять учебный план. Большинство девочек, учившихся в школе, выросли в богатых семьях. Я привыкла громко кричать, как крестьянка во время сенокоса, а у них были шелковисто-тихие голоса, благородные манеры и масса чемоданов и сумочек производства какой-нибудь дорогой компании. Некоторые девочки жаловались на одинаковую серую одежду, которую мы должны были носить, но я считала, что униформа стирает разницу между богатыми и бедными, потому что без нее они ходили бы в кружевных платьях, а я в домотканом платье, выкрашенном и сшитом у нас дома. Следуя папиному совету о том, что надо понять, о чем человек мечтает, я подружилась с несколькими девочками, хотя мне всегда было сложно сдержаться и не сделать им замечание, когда я видела, что они делают что-нибудь неправильно, в особенности еще и тогда, когда они вели себя, словно примадонны.

Где-то в середине учебного года матушка Альбертина вызвала меня к себе в кабинет. Она сказала, что я молодец и хорошо учусь. «Многие родители отправляют нам своих детей, чтобы они могли закончить свое образование, перед тем как выйти замуж, – сказала она. – Девушку с хорошими манерами и образованием проще выдать замуж. Но ты ведь не обязана выходить замуж, не так ли?»

Я никогда не думала на эту тему. Мама с папой всегда были уверены в том, что мы с Хелен выйдем замуж, а Бастер унаследует землю. Если честно, то я еще не встретила мальчика, который мне бы понравился, не говоря уже о том, чтобы я хотя бы на мгновение могла представить, что выйду за него замуж. Я понимала, что женщины, которые так и не вышли замуж, превращались в старых дев, которые спят на чердаке и тихо весь день сидят в углу, чистя картошку. Старые девы были обузой для семей, в которых они жили. Одной из таких старых дев была сестра нашего соседа. Ее звали Лоуэлла.

Матушка Альбертина сказала, что я уже достаточно большая для того, чтобы начать думать о своем будущем. Будущее, говорила матушка, появится скоро и неожиданно, как скорый поезд из-за резкого поворота. Многие из девушек, с которыми я училась и которые были на два года старше меня, очень скоро выйдут замуж, а остальные поступят на работу. Но даже те, кто выйдет замуж, должны в этой жизни что-то уметь делать, потому что их мужья могут умереть или бросить семью.

В наше время, продолжала матушка Альбертина, у женщин существуют три возможных варианта карьеры. Женщина может стать медицинской сестрой, секретаршей или учительницей.

«Или монахиней», – заметила я.

«Или монахиней, – согласилась матушка с улыбкой. – Но для этого человек должен почувствовать, что у него есть к этому призвание. Ты считаешь, что твое призвание – стать монахиней?»

Я была вынуждена признать, что во мне нет такой уверенности.

«У тебя есть время подумать, – сказала она. – Не знаю, станешь ли ты монахиней или нет, но мне кажется, что из тебя получится прекрасная учительница. У тебя сильный характер. Все знакомые мне женщины с таким сильным характером, который мужчине помог бы стать генералом или главой компании, все такие женщины становятся учительницами».

«Как вы», – заметила я.

«Как я, – она мгновение помолчала. – Чтобы стать учителем, тоже нужно призвание. И я всегда считала учителей по-своему святыми потому, что они ведут людей из темноты».

Следующие пару месяцев я думала о том, что мне сказала матушка Альбертина. Я не хотела становиться медсестрой, не потому, что мне был неприятен вид крови, а потому, что меня раздражали больные люди. Я не хотела становиться секретаршей, так как они должны быть на побегушках у босса. А что будет, если ты окажешься умнее своего начальника? Работа секретарши – это рабство.

Отношение к работе учителем у меня было самое позитивное. Я обожала книги. Я любила учиться. Мне очень нравилось ощущение «Эврика!», когда ты наконец-то что-то поняла или решила сложную задачу. Потом, в классной комнате ты сам себе командир. Может быть, смысл моей жизни был в том, чтобы стать учительницей?

Я постепенно начала свыкаться с этой мыслью, которая мне очень нравилась с самого начала. Неожиданно одна из сестер сообщила, что матушка Альбертина снова хочет меня видеть.


Матушка Альбертина сидела за столом в своем кабинете. Ее лицо было необыкновенно серьезным, таким серьезным, каким я его еще не видела, и от этого у меня появилось плохое предчувствие. «Я должна сообщить тебе не самые приятные новости», – сказала она.

Папа оплатил половину стоимости моего образования в начале года. Когда школа выслала ему документ на оплату второго полугодия, он прислал письмо, в котором извещал, что в связи с изменением обстоятельств он не в состоянии найти необходимую сумму.

«Мне очень жаль, но тебе придется отправиться домой», – сказала матушка Альбертина.

«Но мне здесь нравится, и я не хочу домой».

«Я это прекрасно понимаю, но решение уже принято».

Матушка сообщила, что тщательно обдумала этот вопрос и обсудила его с попечителями, которые не придерживались мнения о том, что школа ведется на благотворительных началах. Если родители обязуются платить за образование, как в случае с моим отцом, школе были необходимы обещанные средства для оплаты расходов, выдачи стипендий, а также поддержки церковных миссий, которые работают в индейских резервациях.

«Я могу начать работать», – сказала я.

«Когда?»

«Я найду время».

«Весь твой день полностью занят. И занять его – это наша обязанность».

Матушка Альбертина сказала, что есть выход. Я могла стать монахиней. Если я присоединюсь к ордену Сестер Святого Лоретто, то церковь оплатит мое образование. Но для этого надо вначале полгода провести послушницей в Калифорнии, а потом жить не в общежитии, а в монастыре. Фактически это означает то, что я стану невестой Христовой и полностью подчинюсь дисциплине ордена.

«Ты подумала о своем призвании?» – спросила меня матушка Альбертина.

Я выдержала паузу и не ответила ей сразу. Если честно, то я не чувствовала энтузиазма при мысли о том, что стану монахиней. Я прекрасно понимала, что сильно обязана Богу за то, что он пощадил мою жизнь во время торнадо, но была уверена, что вернуть этот долг можно и каким-то другим, более гуманным способом.

«Можно подумать до утра?» – спросила я.

«Нужно подумать до утра, – ответила матушка Альбертина, и потом добавила: – Обычно в таких случаях я говорю всем девушкам, что, если у вас нет полной уверенности, ничего хорошего из этого не получится».


Я, конечно, очень хотела остаться в школе, но на самом деле мне не требовалась ночь размышлений, чтобы понять, что я не собираюсь идти в монахини. И не только потому, что монахиням редко приходится кататься верхом. Я не чувствовала, что это мое призвание. Я не была такой божественно спокойной, как все сестры-монахини. Я была большой непоседой. И я не любила, когда мной командуют. И то, что этим командиром мог оказаться папа римский, ситуацию не меняло.

Отец очень меня расстроил. Он не просто взял и перестал платить, как обещал, у него даже не хватило смелости сказать это монахиням в лицо, поэтому он не приехал для того, чтобы меня забрать, а прислал телеграмму, чтобы я вернулась домой на перекладных.

Одетая в свое «мирское» платье, крашенное дома буковым орехом, я с чемоданом сидела в общей зале. Неожиданно появилась матушка Альбертина, для того чтобы отвести меня на станцию. Как только я ее увидела, как мои губы задрожали, а глаза наполнились слезами.

«И не думай начинать себя жалеть, – заявила она. – Поверь, тебе повезло гораздо больше, чем многим девушкам. Господь дал тебе способность не сдаваться и побороть такие сложности, как эта».

Идя по пыльным улицам до станции, я думала только о том, что потеряла свой единственный шанс получить образование, что сейчас возвращаюсь на ранчо Кейси, на котором и проведу всю жизнь, работая в то время, как папа пишет биографию безумного Билли Кида, а мама сидит в шезлонге и вяло обмахивается веером. Кажется, что матушка Альбертина поняла, о чем я думаю. Перед тем как я села в дилижанс, она взяла меня за руку и сказала: «Когда Господь закрывает окно, то Он открывает дверь. Тебе остается только найти эту дверь».


Когда дилижанс подъехал к Тинни, папа уже сидел в телеге напротив отеля. За ним все место было оккупировано четырьмя огромными собаками. Я вылезла из дилижанса, и папа немного криво улыбнулся и помахал рукой. Водитель скинул с крыши дилижанса мой чемодан, и я потащила его к папиной телеге. Папа слез с козел и попытался меня обнять, но я отстранила его руки.

«Ну, что скажешь про этих красавцев?» – спросил папа.

Собаки были черными, и шерсть их блестела. Они сидели и смотрели на происходящее, как помещики из своей усадьбы, и при этом у них жутко текла слюна, которая капала на сиденья. Я никогда в жизни не видела таких крупных собак. Они были настолько большими, что я не могла понять, как засунуть между ними свой чемодан.

«Что произошло с платой за обучение?» – спросила я.

«А, ты про это?»

Папа объяснил, что купил собак у бридера в Швеции, откуда животных и привезли в Нью-Мексико. Это были настоящие датские доги, собаки, которых держала европейская знать и дворяне. Некогда датские доги принадлежали только королям и были предназначены для охоты на диких кабанов. Папа убедительно вещал о том, что это очень практичные и престижные собаки. И он заверил меня в том, что к западу от Миссисипи ни у кого таких собак не было. Он сообщил, что четыре собаки стоили ему восемьсот долларов, но как только он начнет продавать щенят, он быстро «отобьет» расходы и потом еще прекрасно заработает.

«Так, значит, ты взял деньги, отложенные на мое образование, и купил этих собак?»

«Следи за своим тоном, – ответил папа. И потом добавил: – Тебе не надо было ходить в эту школу. Пустая трата денег. Я научу тебя всему, что тебе нужно знать, а мама добавит немного глянца правильного поведения».

«Так ты и Бастера из школы взял?»

«Нет. Он – мальчик, и ему нужен диплом, если он хочет чего-то добиться в жизни. – Папа подтолкнул собак и нашел пустое место, куда можно было поставить мой чемодан. – И кроме всего прочего, ты нам нужна на ранчо», – добавил он.

По дороге к ранчо Кейси говорил в основном папа. Он рассказывал о том, какой у собак чудесный характер, и как его собаки привлекают интерес. Я пропустила мимо ушей его болтовню о финансовых перспективах. Я начала задумываться о том, что покупка собак дала ему повод отказаться платить за мое образование для того, чтобы просто вернуть меня домой. Я задумалась и о том, где же, черт возьми, находится та новая дверь, о которой говорила матушка Альбертина.

За месяцы моего отсутствия ранчо пришло в запустение. Доски забора кое-где вывалились, в курятнике было не мыто, и пол в сарае надо было срочно подмести.

Чтобы помочь управляться с делами на ранчо, папа пригласил Захария Клеменса с его женой и дочерью. Эта семья теперь жила в небольшом сарае на границе ранчо. Мама считала, что семья Клеменсов была нам не ровней, потому что они были нищими, как церковные крысы. Они были такими нищими, что вместо занавесок на окнах у них была бумага, а когда они только приехали, и папа подарил им дыню, они оставили косточки для рассады и засолили оставшиеся корки.

Но мне нравилась семья Клеменсов, и в особенности их дочь Дороти, которая умела работать. Она была молодой и крепкой девушкой с пышными формами. Несмотря на бородавку на подбородке, Дороти была красивой. Она могла освежевать корову, ловить зайцев и занималась огородом, который Клеменсы отгородили на нашей территории. Большую часть времени Дороти проводила около огромного чана, подвешенного над костром. Она варила еду, мыло, а также стирала и красила одежду для жителей Тинни.

Папа решил, что датских догов не стоит привязывать и они могут спокойно гулять по территории. Однажды через несколько недель после моего возвращения в нашу дверь постучалась Дороти и сообщила, что собирала орехи-пеканы на границе нашего ранчо и участка нашего соседа старика Пакета и нашла там трупы четырех собак, которых кто-то застрелил. Папа в ярости начал запрягать повозку и поехал поговорить со стариком Пакетом.

Все мы очень переживали по поводу того, как пройдет этот разговор. Однако говорить о своих страхах не имело смысла, поэтому никто не обсуждал происходящее. В ожидании возвращения папы мы с Дороти решили забраться на ограду и очищать орехи-пеканы от скорлупы. Обычно папа старался не загонять лошадей, но когда он подъехал к ограде на запряженном в повозку мерине, животное было в пене и едва переводило дух.

Папа рассказал, что старик Пакет не скрывал, что застрелил догов. Пакет говорил, что собаки бегали по его территории за его скотом, и он не хотел, чтобы они завалили одно из его животных. Папа матерился и говорил, что убьет старика Пакета. Он вошел в дом, вышел на улицу с ружьем в руках и снова сел в телегу.

Мы с Дороти бросились к нему. Я схватила вожжи, но папа продолжал их тянуть, мерин испугался и начал бежать, а Дороти запрыгнула на козлы, поставила телегу на ручной тормоз и отняла у отца ружье. Как я уже говорила, Дороти была сильной девушкой. «Нельзя убивать человека из-за собаки, – сказала она. – Иначе начнется резня и кровная вражда двух семей».

Дороти рассказала о том, что раньше ее семья жила в Арканзасе. Ее брат играл в карты, начался спор, и ее брат, защищаясь от своего спорщика, застрелил его. Потом брата Дороти застрелил кузен убитого. Этот кузен боялся, что отец Дороти будет мстить за смерть сына, и решил его убить. Поэтому их семья бросила свой дом и уехала в Нью-Мексико.

«Мой брат погиб, и у нас нет денег, – сказала Дороти, – и все из-за того, что люди не смогли сдержаться во время дурацкого карточного спора».

Я вспомнила о том, как в свое время Лупе спрятала оружие, когда папа разозлился на жестянщика, а также о том, что никто не остановил убийцу отца папы, который застрелил моего деда из-за восьми долларов. И я об этом папе напомнила.

В конце концов, папа немного успокоился. Через несколько дней он поехал в город и подал в суд на старика Пакета. Потом папа начал готовиться к суду. Он детально описывал свои требования, копался в законах, взял у ветеринара справку о стоимости датских догов и строчил письма политикам, с которыми переписывался уже много лет, с просьбой написать ему для суда письма, поддерживающие его требования. Папа решил, что выступать в суде за него буду я. Он заставил меня заучить написанную им речь, а также потратил массу времени на подготовку опроса Дороти, которая должна была выступать в качестве свидетеля по делу с рассказом о том, как она обнаружила убитых собак.


В день суда мы рано встали, позавтракали и забрались в телегу. Когда судья округа слушал дела в Тинни, он проводил судебные заседания в лобби отеля, сидя в кресле с высокой спинкой за небольшим столом. Истцы и ответчики стояли, подпирая стены лобби, терпеливо ожидая своей очереди.

Судья был худым, как шпала, человеком, одетым в пиджак с вельветовым воротником с ковбойским веревочным галстуком. Пытливым взором он смотрел на окружающих из-под кустистых бровей и всем своим видом показывал, что не потерпит, если ему начнут морочить голову. Заместитель шерифа вызывал стороны, судья заслушивал каждую из них и незамедлительно принимал решение, отсекая все дальнейшие споры.

В лобби отеля стояли старик Пакет и двое его сыновей. Пакет был невысокого роста с кожей цвета вяленого мяса. Он не стриг ногти на больших пальцах рук, чтобы открывать нужные ему вещи. Дабы продемонстрировать, что он находится в присутственном месте, он застегнул пуговицу на воротнике своей застиранной рубахи.

Наше дело слушали ближе к концу. Я очень нервничала перед предстоящим выступлением, к которому меня долго готовил папа и во время которого я должна была зачитать его речь.

«Датские доги – это древняя и благородная порода собак», – начала я.

«Я не в школе на чертовом уроке истории, – оборвал меня судья. – Просто скажи мне, почему ты здесь оказалась».

Я объяснила, что папа выписал из Швеции собак, потому что хотел заняться их разведением, и мы нашли их трупы в роще орехов-пеканов на границе нашего ранчо и участка Пакетов.

«Я хочу вызвать первого свидетеля», – начала было я, но судья меня снова прервал.

«Ты застрелил собак?» – прямо спросил он старика Пакета.

«Еще бы».

«Почему?»

«Они находились на моей земле и гонялись за скотом. Издалека мне показалось, что они волки».

Папа начал спорить, но судья его заткнул.

«Сэр, я не понимаю, что вы говорите, к тому же это не имеет никакого значения, – заявил судья. – В краях, где разводят скот, не стоит держать собак, которые по размеру больше волков».

Потом судья повернулся к старику Пакету: «Но это были ценные животные, за которых их хозяину причитается компенсация. Если у тебя нет наличных, ты можешь расплатиться рогатым скотом или лошадьми».

На этом дело было закрыто.

Через несколько дней после суда к нашему дому подъехал старик Пакет. С ним было несколько связанных между собой лошадей. Папа все еще на него злился и отказался выходить из дома, поэтому встречать старика Пакета, который заводил лошадей в наше стойло, вышла я.

«Вот то, что с меня причитается по решению судьи, мисс», – сказал он.

Еще до того, как старик Пакет застрелил датских догов, у нас с ним были свои разногласия. Подобно большинству обитателей Рио Хондо, он делал все, чтобы свести концы с концами и выжить. Если для этого надо было незаметно оттяпать кусок соседской земли или, по крайней мере, некоторое время пасти на чужой земле свой скот, или отвести ручей на территорию соседа, он делал это, не задумываясь. Папа называл его «грязным фермером», а я считала, что он просто непорядочный человек, который считал, что иногда проще что-то сделать, не спрашивая разрешения, а потом горячо оспаривать претензии (если, конечно, до этого дойдет дело), после чего можно и извиниться.

«Компенсация принята», – сказала я и пожала ему руку. В отличие от отца, я не видела смысла в том, чтобы помнить дурное и дуться на соседа-обидчика. В жизни бывают ситуации, когда придется попросить соседей о помощи, и заранее никогда не знаешь, когда это может случиться.

Старик Пакет передал мне бумагу, на которой была написана стоимость каждой из лошадей, после чего вежливо приподнял шляпу. «Из тебя получится отличный адвокат», – сказал он и укатил восвояси.

Папа вышел во двор после того, как старик Пакет уехал. Он осмотрел лошадей и презрительно фыркнул после того, как я дала ему бумагу Пакета, на которой была обозначена их стоимость. «Ни одна из этих кляч не стоит больше двадцати долларов», – заявил он.

Папа был совершенно прав. Смета Пакета была сильно завышена. В общей сложности он привел восемь лошадей – низкорослых маленьких мустангов. Таких мустангов ковбои ловили, после чего объезжали их максимум день или два. Такие мустанги плохо слушались и не были привычны к седлу. Я решила, что этих лошадей поймали сыновья Пакета. Жеребцы не были кастрированными. Все лошади были нечесаными, а их копыта были щербатыми и в ужасном состоянии. В гривах и в хвостах лошадей застряли репейники. Лошади были испуганными, смотрели на нас нервно и с большим подозрением. Вне всякого сомнения, они думали о том, какую гадость подкинет им судьба в виде новых хозяев.

Проблема с необъезженными лошадями заключалась в том, что они не были приручены. Ковбои ловили таких лошадей и управляли ими при помощи страха. Они жестоко с ними обращались и гордились тем, что, несмотря на то что лошадь пытается их скинуть, они остаются в седле. Так как лошади не были объезженными, они всего боялись и ненавидели людей. Нередко ковбои, которые объезжали лошадей, бросали их в степи. Выжить на воле полуприрученной лошади очень сложно, потому что, живя с людьми, они утрачивали инстинкты и привычки дикого животного. Однако я поняла, что эти лошади не глупые, и если ими заняться и правильно воспитать, они могут превратиться в полезных животных.

Я обратила внимание на одну из кобылиц. Мне всегда нравились кобылицы. Они были не такими своенравными, как жеребцы, и в них было больше огня и жизни, чем в обычном кастрированном мерине. Кобылица, на которую я обратила внимание, не отличалась от остальных лошадей, но мне показалось, что она не такая испуганная, как остальные. Кобылица, в свою очередь, внимательно следила за мной, словно пытаясь меня понять. Я взяла лассо, поймала ее и отвела в сторону от остальных лошадей. Потом я медленно начала к ней подходить, при этом, как советовал отец, глядя в землю, чтобы копытное не приняло меня за хищника.

Кобылица стояла, не шевелясь. Я медленно подошла к ней, медленно подняла руку и почесала ее за ухом. Потом я положила руку на ее морду. Она не дернулась и не отпрянула, как повело бы себя большинство необъезженных лошадей. Я поняла, что из нее может получиться что-то хорошее, хотя она и не была самой красивой лошадью на свете. Она была смешанной бело-коричнево-черной масти, но я увидела в ее глазах ум. Значит, она будет думать, а не реагировать непредсказуемо на происходящее. Я всегда считала, что в лошади ум гораздо важнее красоты.

«Бери себе ее, – сказал папа. – Как ты, кстати, ее назовешь?»

Я внимательно посмотрела на лошадь. Фермеры любят простые имена. Скоту мы никогда не давали имен, потому что бессмысленно давать корове имя, если собираешься ее съесть или отправить на скотобойню. Если у кошки были на ногах «чулки», мы называли ее Чулок, если собака была рыжей, то и имя у нее было Рыжик, а если лошадь скакала, как вихрь, то ее так и называли – Вихрь.

«Я назову ее Пятнистая», – сказала я.

В тот вечер мама сказала мне: «Я хотела, чтобы ты закончила образование, но твой отец пожелал купить собак. Теперь собак нет, и остались одни бесполезные необъезженные лошади».

Я старалась не думать о прошлом. Деньги исчезли, в школе сестер Лоретто меня никто не ждал. Я имела то, что имела, и хотела понять, как мне из этой ситуации выбраться.

На следующий день надо было кастрировать новых жеребцов. Если мы хотели получить от них выгоду, надо было превращать их в рабочих лошадей. Кастрировать коней – дело малоприятное, и в нем участвовала я, Дороти и Захари со своей женой Эли, которая была более миниатюрной, чем ее дочь, но такой же сильной. Мы поймали жеребцов, повалили на землю, перевернули вверх животом, привязали к каждой ноге веревку. Апачи связывал задние ноги жеребцам и привязывал к животу, а папа надевал им на голову мешок. Потом Апачи наклонялся над лошадью, сначала работая ножом мясника, а потом и обычным ножом. Брызги крови летели во все стороны, жеребец неистово ржал, лягался и пукал, изгибая спину.

Впрочем, вся операция проходила быстро. После того, как жеребца развязывали, он вставал на ноги и, пошатываясь, делал первые несколько шагов. Я выводила жеребцов из загона, они глубоко вздыхали, но потом опускали морду в высокую траву, и начинали есть, как ни в чем не бывало.

«Словно ничего и не потеряли», – заметил Захари, глядя на кастрированных лошадей.

«Ну а сейчас перейдем к старику Пакету», – пошутил папа.

Все рассмеялись.


Я хотела нормально объездить и приучить Пятнистую к седлу. Она оказалась действительно умной и сообразительной лошадью, очень быстро привыкла к удилам и двигалась в нужную сторону при малейшем прикосновении моей пятки к ее боку. Через пару месяцев Пятнистая стала помогать собирать и загонять в загоны скот. К осени ее обучение было закончено. Я сказала маме с папой, что хочу пойти наняться на большое ранчо Франклинов, находящееся в другом конце долины, но родители наотрез отказались дать мне свое разрешение, и сказали, что Франклины вряд ли меня наймут. Тогда я вместе с Пятнистой начала участвовать в любительских скачках. Иногда я возвращалась домой с выигрышем.

Следующим летом из школы вернулся Бастер, который окончил восемь классов. Родители говорили о том, что ему надо будет продолжить образование, как только у них появятся деньги. В те времена на западе страны большинство детей не оканчивали и восьми классов школы. Бастер проучился дольше, чем многие его сверстники, и не считал нужным корпеть над учебниками. Он знал математику, умел читать и писать. Этого было вполне достаточно для того, чтобы управлять ранчо. Бастер вообще полагал, что не стоит забивать голову лишними знаниями.

Через некоторое время после его возвращения стало ясно, что у него шашни с Дороти. Мне их отношения казались несколько странными, потому что она была на несколько лет его старше, а у него еще и борода не росла. Мама была в ужасе, когда обо всем этом узнала, но я подумала, что Бастеру повезло. Брат не производил впечатления целеустремленного человека, поэтому, чтобы успешно управлять ранчо, ему была нужна работящая жена. Такая, как Дороти.

Однажды в июле я приехала на Пятнистой в Тинни для того, чтобы прикупить продуктов и забрать почту. К своему величайшему удивлению, я обнаружила на почте адресованное мне письмо. Это было первое письмо, которое лично мне написали, и оно меня ужасно заинтриговало. Это было письмо от матушки Альбертины, и я села прочитать его прямо на крыльце магазина.

Матушка Альбертина писала, что вспоминает обо мне и продолжает верить в то, что из меня получится прекрасная учительница. Она писала, что, по ее мнению, моего образования вполне хватит для того, чтобы я стала учительницей. Она сообщала, что из-за начавшейся в Европе войны в стране не хватает учителей, в особенности в отдаленных районах США. Если я смогу сдать государственный экзамен, который проводят в Санта-Фе, то я могу рассчитывать на место, даже несмотря на то что мне всего пятнадцать лет и у меня нет диплома об окончании школы. Матушка предостерегала меня, что экзамен трудный, и особенно сложным является его математическая часть.

Я пришла в такое возбуждение, что была готова пуститься галопом назад к дому, но вместо этого пустила Пятнистую легкой иноходью и думала о том, что эта возможность открывает мне ту самую дверь, о которой говорила матушка Альбертина.

Мама с папой восприняли эту идею в штыки. Мама считала, что мне лучше остаться в долине, потому что здесь у меня, как у дочери крупного землевладельца, были хорошие шансы найти мужа. Одной, без поддержки и связей семьи мне будет гораздо сложнее. Папа так и сыпал доводами, почему мне следовало остаться на ранчо: я была слишком молода, вся эта затея была очень опасной, работать с лошадьми гораздо интереснее, чем заставлять детей зубрить алфавит. Да и вообще, какая радость сидеть в душном классе, когда можно жить на вольном воздухе ранчо?

Папа проговорил все свои веские доводы, а потом вывел меня на крыльцо. «На самом деле ты мне здесь нужна», – признался он.

Я знала, что услышу этот аргумент. «Пап, это ранчо никогда не будет моим, потому что его получит Бастер. Если он женится на Дороти, тебе уже будет не нужна моя помощь».

Папа задумался, глядя вдаль. Все вокруг было зеленым после недавних дождей.

«Пап, мне надо пробиться и устроить свою жизнь. Ты же всегда говорил, что я должна найти свое призвание в этой жизни».

Папа с минуту молчал. Наконец он произнес: «Ладно, черт побери. По крайней мере, тебе ничто не мешает попробовать сдать этот чертов экзамен».


Экзамен оказался гораздо проще, чем я ожидала. В основном в экзаменационном тесте были вопросы по американской истории, дробям и определениям слов. Через несколько недель после экзамена я приехала с ранчо, и Бастер передал мне письмо, которое за меня получил на почте. Все собрались вокруг меня, чтобы узнать, что в письме было написано.

Я успешно сдала экзамен. Более того, мне предлагали работу учительницей в северной Аризоне. Я закричала от радости и начала прыгать по комнате, размахивая письмом.

«О, боже!» – вымолвила мама.

Бастер и Хелен меня обняли. Я повернулась к папе.

«Кажется, судьба сдала тебе карту, – заявил папа. – Так что теперь тебе надо играть».


Школа, где я получила работу, находилась в местечке Ред Лейк в Аризоне, расположенном в 750 километрах к западу от нас. Добраться до школы я могла на Пятнистой. Я решила не брать с собой много вещей и захватить зубную щетку, смену белья, приличное платье, расческу, фляжку и пару одеял. У меня были деньги, которые я выиграла на скачках, поэтому я могла покупать еду и продукты по пути. Расстояния между городами в Нью-Мексико и Аризоне можно было проехать в седле за день.

Я рассчитала, что все путешествие займет у меня четыре недели, если я буду проезжать в день по 40–45 километров и время от времени давать Пятнистой день отдыха. Главное во время такого длинного путешествия – не загнать и не потерять лошадь.

Мама ужасно волновалась по поводу того, как пятнадцатилетняя девочка будет одна путешествовать по пустыне, хотя я была достаточно высокой для своего возраста, сильной и сказала ей, что буду прятать волосы под шляпу и говорить низким голосом. На всякий случай папа выдал мне шестизарядный револьвер с инкрустированной перламутром рукояткой. Я была твердо убеждена в том, что путешествие длиной в 750 км – это всего лишь несколько 9-километровых перегонов до Тинни. В любом случае надо делать то, что тебе нужно сделать.


Я отправилась в путь ранним утром в начале августа. Дороти пришла к нам с утра, чтобы приготовить маисовых лепешек на завтрак. Несколько лепешек она завернула в вощеную бумагу для того, чтобы я взяла их с собой. Мама, папа, Бастер, Хелен и я сидели за длинным деревянным столом, передавая друг другу тарелку с лепешками и жестяной чайник с чаем.

«Мы тебя когда-нибудь еще увидим?» – спросила Хелен.

«Конечно», – ответила я.

«Когда?»

Я об этом не думала и поняла, что даже не хочу думать.

«Не знаю», – ответила я.

«Она точно вернется, – заверил всех папа. – Она соскучится по жизни на ранчо. У нее кровь дрессировщицы лошадей».

После завтрака я завела Пятнистую в сарай и стала затягивать на ней седло. Папа поплелся за мной следом и начал мучить советами о том, что надо надеяться на лучшее, но готовиться к худшему, не занимать, но и не давать в долг, не киснуть и не кукситься, держать нос выше, а порох – сухим, и если стрелять, то всегда первой. Его буквально несло, и он не мог остановиться.

«Пап, у меня все будет в порядке, – заверила его я. – И у тебя все будет нормально».

«Да, конечно».

Я запрыгнула в седло и подъехала к дому. Серое небо постепенно становилось синим, и воздух начинал нагреваться.

«Будет жаркий день», – подумала я.

Все, кроме мамы, стояли на крыльце. Впрочем, я заметила, что мама смотрит на меня из окна спальни. Я всем помахала и развернула Пятнистую в сторону от дома.