Вы здесь

Враг на рейде. Глава 1. Сближение в пространстве и во времени (В. И. Демченко, 2015)

Глава 1

Сближение в пространстве и во времени

Петербург. Август 14-го


Потом она часто вспоминала… а может, в прошествии лет это уже казалось ей точно воспоминанием… – что Великой та война стала для нее именно 2 августа 1914 года в Санкт-Петербурге.

В городе, которому Санкт-Петербургом оставалось быть считаные дни, до 31-го…

Дворцовая площадь кажется безлюдной, даже когда толпы провинциальных зевак разглядывают на ней позеленелых богинь на крыше Зимнего, артельщики, переминаясь в лаптях, гадают, за каким из окон дворца мужицкий царь Распутин кушает чай с царицею, городовые топчутся на обычных своих местах, но все рассеяны на пространстве самой большой европейской площади. Друг с другом не то что разойтись – и сойтись-то весьма затруднительно. И, что особенно удивляет, тишина, даже если караульная рота с банными вениками грохочет сапогами в Сенатском проезде или рвет глотку зазывала прогулочной кареты с ряженым лакеем эпохи Елизаветы…

Но сегодня…

Площадь вдруг оказалась не свободнее воскресного загородного омнибуса – так же тесно, душно и потно, несмотря на террасную конструкцию вагона, но даже сердиться на отдавленную пятку никак не выходит – так все весело, сумасшедше и празднично, будто в предвкушении пикника или лодочной прогулки заливом.

Так что домашнюю учительницу, вчерашнюю фребеличку Варвару Иванову, ничто не могло ни смутить, ни разозлить как следует… Ни мосластый локоть чопорной дамы со старомодным лорнетом, втыкавшийся ей в бок с упорством прямо-таки подозрительным, ни фабричный мужичок в огненно-ярмарочной рубахе, угрожающе воздевший «Николая-угодника» в массивном дубовом окладе, ни транспарант «Свободу Карпатской Руси!», загородивший почти весь вид на бурую громаду дворца. Ни даже приторный запах «Шипра» от какого-то «бонвивана», брезгливо отмахивающегося надушенным платочком, когда, конечно, этого не видела Варя…

И это, пожалуй, единственное, что несколько раздражало девушку в летнем белом платье с бантом чуть ниже талии и с кружевными митенками до локтей. Сознавая, впрочем, что не коситься на нее невозможно – уж больно хороша: глаза серые с искоркой, открытый лоб, обрамленный чуть завитыми белокурыми прядками, маленький рот кукольным бантиком – вишнево-алый, и красить нет надобности, – все-таки подумала: «Да с какой стати мне вообще смотреть на кого-то кроме… – сердито поддернула Варя ажурные перчатки, отворачиваясь. – Кроме вот… И когда тут…»

Что именно «вот» и что «тут», она не смогла бы сейчас не только сказать, но даже сосредоточиться на определении. Все, что занимало сейчас Варвару Иванову всю, все ее существо, – все вертелось и кружилось в белокурой головке детским калейдоскопом, лишь на мгновение отражаясь в сознании пестрым рисунком, а в душе – одним только воплем, который она потихоньку, как пар из закипевшего котла, стравливала то приличными барышне «ахами» и «охами», то совершенно звериным повизгиванием. Жаль, что не пели больше! Она бы сейчас и гвардейский «Взвейтесь, соколы, орлами!» подхватила бы, чтоб выпустить восторг, стеснявший душу и дыхание. Хотя, по правде сказать, никогда ей так удивительно и не дышалось – одновременно легко до головокружения и тесно до боли в боку. А тут и вовсе дыхание прекратилось…


…Государь поднял руку, собираясь продолжить, но, вместо того чтобы умолкнуть, площадь инстинктивно взревела, словно стиснутые меха, из которых единым порывом вырвался то ли стон восторга, то ли разочарования, – мало что, в самом деле, было слышно всем, кто находился далее Александрийского столпа, за цепью жандармов. И немногим более видно маленькую фигурку в парадном мундире, перечеркнутом орденской лентой, на балконе, в драпировках алого кумача промеж облупившихся колонн, совершенно потерявшуюся рядом с огромным двуглавым орлом:

«Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мировой славы подняли мы оружие, но, ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой нашей империи, боремся за правое дело…»

Напрасно жандарм осаживал рев зверскими гримасами и маханием рук. Разве можно дать команду «молчать!» летней грозе, раскаты которой вдруг и сами по себе грохочут когда и где хотят, встречая всякое, едва расслышанное слово Государя:

«В этом единодушном порыве любви и готовности на всякие жертвы… – доносило неверное эхо, с трудом пробиваясь сквозь рабочий шум библейского столпотворения. – Я черпаю возможность поддерживать свои силы и спокойно и бодро взирать на будущее…»

Даже по истовым лицам гвардейцев ходят судороги – им, должно быть, видно из первых рядов, как текут слезы по щекам императора, хоть он, по обыкновению, и склонил голову, так что виден мысок редеющих волос. И, чуть исподлобья, продолжает, обращаясь к народу:

«Уверен, что вы все и каждый на своем месте поможете мне перенести ниспосланное мне испытание, и что все, начиная с меня, исполнят свой долг до конца…»


Авторские заметки

…Странное дело, но почти в то же самое время рыдал в своих покоях и «враг рода человеческаго», озадачивая придворных стонами: «Как Джордж и Ники могли так со мной поступить?» – довольно нелепая фраза, как для мирового агрессора.

Хотя…

Обиду прусского короля и императора Германии Вильгельма II на кузена Георга V еще понять было можно – все-таки Англия обещала не вмешиваться в войну Германии с Россией, несмотря даже на союзнический долг перед последней. И вдруг – на тебе – открыто встала на ее сторону. А с кузеном Ники, далеким коварства, все было изначально ясно: Николай II открыто заявлял, что не допустит оккупации Сербии. И, в конце концов, это он сам, Вильгельм, не ответил на предложение русского императора «передать австро-сербский вопрос на Гаагскую конференцию».

Что ж теперь рыдать-то?

Впрочем, немного уже стоили монаршие слезы. Совсем отошли на задний план амбиции частных Наполеонов. Война стала безликой, и чья-либо личная мораль не стоила теперь ни ломаного гроша, ни стертого пфеннига. Должно быть, первым это понял престарелый Франц Иосиф, когда его посол при Святом престоле передал австрийскому императору ответ папы римского на просьбу о благословлении для его армии: «Я не могу благословить ни войну, ни тех, кто ее желал. Я благословляю мир… – с сакральным простодушием ответствовал Пий X и даже добавил: – Император должен быть счастлив, что я его не проклял».

Куда уж больший мировой авторитет – папа римский.

И что же?..

Пристыженные монархи бросились в объятия опомнившихся парламентариев? Придя в себя от патриотической одури, добровольцы отхлынули от мобилизационных пунктов, а наступающие войска, рассыпаясь в извинениях, попятились за пограничные столбы?

Ничуть не бывало. Все рвались только вперед. И, как ни странно, все искренне полагали, что с ними Бог.

Именно с ними. Ни с кем иным.


Петербург. Август 14-го

…«Велик Бог земли Русской!» – поднял голову Николай Александрович, обводя площадь влажным взглядом любящего отца.

То ли по команде капельмейстера, то ли уловив, что лучшего окончания и быть не может, оркестры, подстраиваясь друг под друга на ходу, точно «беря в ногу», грянули «Сильный и славный…», блеснули чищеной медью. Площадь взорвалась какофонией ора и заученных лозунгов, впрочем, смешавшихся в один крик, который и тот не мог выразить чувств распирающих грудь и сжимавших сердце: «Сильный и славный!» – кто в этом мог теперь усомниться?!

Неуверенно взмахнув рукой, император вдруг нашел самый верный ответ на столь яростное выражение верноподданнических чувств. Он опустился на колени, и тотчас же просела вся площадь, точно прибой, отхлынувший в каменной заводи. Рядом с государем безо всякой заминки зашуршала белыми юбками государыня.

И да! За это можно было немедленно положить самую жизнь.

За императорскую чету, стоящую на коленях в мольбе со всем своим народом, за их слезы, бывшие сейчас подлинным мироточением образа, воплощавшего в себе все, что было теперь Русью, все, что было в ней правого, честного и возвышенного. И даже вчера еще не принятая народом августейшая немка – чуждая, раздражающая, подозрительная – сейчас на коленях и со слезами на лице, скупом в выражениях, как рафаэлева икона, была теперь чуть ли не русская Богородица, все покрывающая материнским своим страданием…


Из первых уст

Вильгельм фон Сушон вспоминает

Известие об отвратительном преступлении в Сараеве поступило во время нашей стоянки в порту Хайфы. У меня не возникло сомнений, что убийство наследника австро-венгерского престола и его супруги повлечет за собой целый ряд политических осложнений и уж непременно затронет нашу оперативную зону.

…Полагаться на возможность возвращения в Гамбург по завершении крейсерской службы не следовало, напротив, требовались немедленные самостоятельные действия. Состояние же моего флагмана достигло печальной крайности, изношенные котлы не поднимали пары должным образом, и в действительности «Гебен» едва набирал двадцать – двадцать четыре узла, и то ненадолго. Следовало встать на ремонт, пока об этих плачевных обстоятельствах не прознали соперники.

…Адмираль-штаб предложил «Гебену» идти в балтийские воды, отправляя сюда на смену «Мольтке» из Первой разведывательной группы линейных крейсеров, но я в полном согласии с Аккерманом и Клитцингом счел такое промедление излишне опасным. Совместно с нашим атташе мы добились немедленной посылки в Пола бригады мастеров и рабочих «Блом унд Фосса». К 10 июля, когда мы прибыли в порт, ремонтники уже были готовы приступить к работе…

К 29 июля, когда поступило предупреждение из Берлина, развеявшее последние сомнения о близости военного столкновения с Францией и Англией, была завершена замена 4460 котельных трубок.

Я принял решение немедленно вывести линейный крейсер из дальней узости Адриатического моря, сдерживающей возможности маневра, отозвать из Скутари крейсер «Бреслау» и идти в Мессину, где предполагалась встреча с основными силами Гаусса.


Комментарий

Секретная морская конвенция в рамках договора о создании Тройственного союза предполагала, в частности, осуществление совместных боевых действий австрийского, итальянского и германского флотов против французских и российских флотов, а также воспрепятствование действию англичан в Средиземноморье. Общее руководство предполагалось возложить на командующего австрийским флотом, самым крупным в акватории на то время.

Кроме того, учитывалось, что Италия может соблюдать в соответствии с предварительным соглашением нейтралитет во франко-германском конфликте, так что действовать придется только австрийским и немецким военно-морским силам.

В начальный период войны пунктом сосредоточения сводной эскадры назначался порт Мессины с последующим выходом в западную часть Средиземного моря для предотвращения перевозки из Северной Африки во Францию крупных войсковых соединений.

30 тысяч хорошо подготовленных и экипированных, имеющих немалый боевой опыт солдат и офицеров колониальной армии могли существенно усложнить немецкую стратегическую операцию по разгрому Франции.

Кайзер Вильгельм предполагал, что «кузен Ники» будет долго колебаться и медлить с фактическим вступлением России в войну и германские войска успеют к тому времени взять Париж.


МИД России

Кабинетные разговоры. Июнь 1914 г.

– Рад вас снова видеть, господа, – такими словами встретил Алексей Иванович каперанга и ротмистра, вошедших сразу же друг за другом в кабинет статского советника. – И чаю выслушать новости из первых уст.

Причины для чаяний были вполне очевидны. Садовский побывал на Севастопольской и Керченской базах, а также на минно-испытательной станции близ Феодосии. Об этой инспекционной поездке в МИДе или, по крайней мере, на уровне А.И. Иванова знали.

Миссия Буровцева была засекречена донельзя, о том, что делал разведчик во время трехнедельного вояжа по Центральной и Западной Европе, знали всего-то трое или четверо в Генеральном штабе. Но в Министерстве иностранных дел фиксировалась и выдача паспорта, и посещение соответствующим господином посольств и консульств в десятке стран и городов.

– Прежде новостей позвольте передать вам поклон от племянника вашего, лейтенанта Иванова.

– Вадима? Вам случилось познакомиться? – искренне удивился статский советник.

– Познакомились и имели беседу, – расплылся в улыбке Садовский. – Я же на «Пущине» перебрался из Севастополя в Двуякорную, а затем в Керчь. Впрочем, к долгим беседам ни служба, ни отменная скорость эсминца не располагали.

– «Отменная»? Новейшие английские эсминцы на шесть узлов опережают наших черноморских «угольщиков», – счел необходимым отметить «сухопутный» ротмистр.

– И наши «Новики» – тоже! – тут же вступился Венцель за флот российский. – Скоро они и на Черное море придут.

– Бог даст, Бог даст, – склонил седую голову капитан первого ранга. – А из увиденного наиболее поразил меня прожект завесы из гальванических мин. Где они будут поставлены, это, господа, большой секрет, мне и карту не рекомендовали особо разглядывать, но мысль, скажу вам, перспективная. До поры, до времени – так, вроде пустая забава, о ней и думать-то никто не будет, а как жареный петух клюнет, так непроходимая завеса ощетинится.

– В самом деле непроходимая? – поинтересовался Алексей Иванович.

– Уверяют, что да. Хоть линкор сунется – на части разорвут басурманина. Хотя какие там на Черном море у них линкоры!

– Это пока, – отозвался ротмистр. – Англичане по заказу турок достраивают целых два, и первый, «Султан Осман», уже на ходовых испытаниях. Громадина страшенная. Уверяю, посильней они наших «Евстафия» или тем паче «Пантелеймона» будут. И броня, я вам доложу… Англичане ее толщину, конечно, секретили, так мой человечек с милашкой прошли на верфи, ах-ах, туристы из Австралии, и сделали фотоснимки на ручную камеру.

– Разве на фотографических снимках реальные параметры брони определишь? – недоверчиво спросил Венцель.

– А у него тросточка была с собою. Прислонил к штабелю броневых листов, подготовленных для клепки, сам стал в позу, и милашка запечатлела. Тросточка-то мерная, заранее до миллиметра промеренная.

– Когда еще этот дредноут со стапелей сползет, – буркнул Садовский.

– А «Гебен» уже сейчас у наших ворот стучится, – заметил статский советник.

– Дался вам этот «Гебен»! – раздосадованно бросил Садовский. – Тем паче что, как я слышал, он где-то вдоль западного побережья Италии дымит…

Двумя месяцами спустя «большой враг» находился уже значительно ближе.


Комментарий

Первая половина 1914 года, по мнению большинства политических деятелей той эпохи, была одной из самых спокойных в истории. На Балканах, после того как болгарский Фердинанд, умывшись кровью своих подданных, целый месяц воевавших со всеми без исключения соседями, воскликнул, что «это не война, это черт знает что», все утихло.

Очень показательно, как провел весну и половину лета «Гебен», в предположении, что в октябре его сменит в Средиземном море однотипный «Мольтке», а корабль отправится, не торопясь, на родимые верфи «Блом унд Фосс» для замены уже изрядно прогоревших котельных трубок.

Пройдя в сопровождении «Бреслау» мягкой левантийской зимой вдоль западного побережья Италии, весной через Мессинский пролив соединение вернулось в Адриатику, чтобы исполнять роль почетного морского эскорта. В Венеции их ожидали королевская яхта «Гогенцоллерн» и германский кайзер с супругой, и соединение проследовало к острову Корфу. В начале мая «Гебен» красовался в Неапольском заливе, туда же пришел и легкий крейсер «Кенигсберг», который временно, до последующего перехода через Суэцкий канал, поступил в распоряжение контр-адмирала Сушона. В конце того же месяца «Гебену» досталась уж вовсе невоенная миссия – он доставил в Стамбул германского посла барона фон Вангенгейма.

Правда, в Стамбуле помимо приятных и взаимно полезных бесед с Энвер-пашой, германским военным консулом и послом фон Вангенгеймом (И. Бунич настаивает, что в переговорах принимал участие и А. Парвус, и даже подсказал коварный эсдек идею блокады России на Черном море, – хотя что тут было подсказывать?), пришлось пережить и неприятный момент. Загорелись большие казармы, в тушении пожара приняли участие 300 моряков с «Гебена», и для троих из них служба и жизнь закончились навсегда…


Петербург. Дом на Миллионной. Август 1914 г.

– Ах, как не хватало тут царевича, оставленного в Петергофе в болезни!.. Он и во всякое другое время такой милый и кроткий, что представляется ангелом… – срывая летнюю туфельку, Варя проскакала на одной ноге сумрачным коридором их квартиры.

– Скорее уж агнцем на заклание, – проворчала рыхловатая старуха в переднике и с половником на плече, в объемистую грудь которой девушка с разбегу уткнулась щекой, как в подушку.

– Злая ты, Аглая, – привычно пробормотала Варя, проникаясь вкусными запахами жаркого и свежей базарной зелени. – Вечно тебе мрак один мерещится. Ты бы видела, как настроены люди! Да я сама, кабы могла дотянуться до горла того кайзера… А это она? Моя дорожная курица? – не смогла она все-таки не заметить дразнящих ароматов от передника кухарки, горничной, няни и прочая, что в совокупности просто Глашей и называлось без уточнения звания и штатного расписания.

– Господь с тобой! – закатила выгоревшие до рыжести, когда-то дочерна карие глаза старуха. – Виданное ли дело, чтобы девицы кайзеров душили?.. Курица твоя, к слову сказать, в дорогу собралась уже, – отстранила она Варвару от замасленного передника. – Паштетом нагрузилась по самую гузку и ждет в восковой бумаге, а ты, цыпленок? Все по стульям висит, на кровати да на зеркале. Что себе думаешь? Времени осталось…

– Думаю сейчас же собирать сак, – покладисто перебила ее девушка. – Поможешь утрамбовать, как следует, а то я вон какая легонькая, а ты вот… – Варвара сравнительно развела руками вокруг пышной, как самоварная клуша, няньки-кухарки, наконец, выдала деликатно: – Капусту квасить можно.

Нянька недостоверно замахнулась половником, но, точно вспомнив что-то, им же и поскребла в белесой от седины луковице волос, заглядывая за плечо девушки.

– Помогу. А мальца где потеряла?

– Найдется твоя пропажа, – легкомысленно фыркнула Варя. – Нашла тоже мальца, целый гардемарин…

Хотя, признаться, там, на Дворцовой площади, она и сама немало обеспокоилась, когда, вскрикнув совсем по-мальчишески: «Ах, Васька, как все грандиозно!» – не услышала ответа. И даже привычно поискала рукой подле себя, прежде чем обернулась вправо и влево. Гардемарин как в воду канул, несмотря на родительское наставление, даденное ему: не оставлять сестры одной без присмотра – мужчина же все-таки. Хотя аналогичное наставление в отношении младшего братца было дадено и самой Варваре – старшая все-таки…

– Васька! – едва не подпрыгнула Варвара, беззащитно отстраняясь от тяжелого оклада иконы и отмахивая от лица черно-бело-золотое полотнище, но тут же наткнулась на заинтересованный взгляд «светского денди» и неодобрительный лорнет «классной дамы», не потерявшей и сейчас своеобразного «присутствия духа»: «Энтузиазм, мадемуазель, ничуть не отменяет приличий!»

Варя смутилась и даже разозлилась: «Ну да, не пропадет. Сам найдется. И вообще… Это он должен бы беспокоиться, как сестренка из этой палаты буйных выбираться станет», – поднялась девушка на носки, выглядывая поверх этакого «мельничного лотка» площади.

Точно кто-то встряхивал и подкидывал, сортируя, фетровые котелки и соломенные шляпы, самые разные дамские уборы с цветами и лентами газа, головы в самой разнообразной растительности или вовсе блестящие медью лысин…

Через минуту вопрос «как отсюда теперь выбраться?» показался ей вопросом жизни и смерти.

«Напрасной жизни и бессмысленной смерти… – про себя уточнила Варвара, отчаянно работая локтями, только чтобы устоять на ногах. Толпа подалась назад, будто подчинившись наконец нестройному хору полицейских свистков и окриков, закружила и завертелась, потянулась в сторону Александровского сада. На остановку автобуса, что ли? – Это сколько же их понадобится, хоть и с империалами, чтобы развести такую орду. Немыслимо!»

Площадь сделалась тесной и шумной, как театральный гардероб, – отчего-то именно такое сравнение пришло в голову, – такая особая, по-своему праздничная давка, где все и все еще на одном дыхании, все еще зачумлено общим впечатлением спектакля и не разрознено частным желанием или недовольством. Еще не вспомнились домашние заботы – вовремя ли дала бонна микстуру детям, не прозевал ли пьянчужка-дворник молочника, приготовлено ли горничной платье на завтрашний выход?.. Вспомнилось и ей: «Все ли сложено в дорожный баул, что может пригодиться в поезде?»

Потолкавшись еще немного против течения, только чтоб убедиться, что не то что брата, своей собственной тени тут не высмотреть, Варвара решила:

«Вот есть сейчас время искать! – Она капризно закусила пухлую нижнюю губку. – Да и где теперь? Мало ли что взбредет в голову, где порядка не прибавилось и за год казарменной жизни?»

Гардемарин-то, по правде сказать, мальчишка совсем. Даром что у недавнего гимназиста на плечах уже год как черные погоны Отдельных гардемаринских классов, а впереди первое практическое плавание. Шмыгнул куда-то, должно быть, промеж смазных сапог и яловых, чтобы ввечеру, за чаем, быть всему самым достоверным свидетелем, размахивая сахарными щипцами и расплескивая чай на белую крахмальную скатерть.

– …Я потом по Большой и на Исаакиев! Там народу! Все к германскому посольству ринулись, разнесли в щепы! Из окон повыкидывали все до железных рыцарей, народу латами покалечило – страх! Говорят, в одном из них посол прятался, как его, па?..

– Пурталес, – невозмутимо подсказывает патриарх семейства профессор Иванов, но, похоже, в рыжеватых усах и бородке прячется ироническая улыбка. – Однако, думаю, за прошедшую ночь он уже на полпути к Берлину.

– Конечно, па, – легко соглашается Васька, но тут же округляет глаза. – Говорят, он дважды спрашивал ночью Сазонова, намерен ли Государь остановить мобилизацию, а министр отвечал, что нет. А когда спросил в третий раз…

– Прокукарекал петух… – с серьезнейшей миной подсказала Варвара, но это ничуть не смутило рассказчика.

– Сазонов молча показал послу кукиш! – восторженно заключил он. – Тогда посол вручил ноту и, со словами: «Мой Августейший монарх, Его Величество Император, от имени своей империи принимает вызов и считает себя в состоянии войны с Россией» – разрыдался! Посол-то флот наш вблизи видал, понимает, чем это для них кончится…

– Вильгельм тоже видел наш флот. И не в подзорную трубу, – проворчал отец, промокнув усы салфеткой. – Не знаю, говорили ли они вам, но в седьмом году Государь во время визита кайзера даровал ему звание адмирала русского флота. И, как помнится, в ответном тосте новоиспеченный адмирал дал торжественное обещание Государю всеми силами содействовать в деле сохранения мира и оказывать всякую поддержку против любого, кто попытается помешать или разрушить его…

Закончил старший Иванов почти цитатой и даже полной цитатой: «Чему, я знаю, сочувствует немецкий народ».

– Так что посол как раз таки и есть тот самый народ, что сочувствует. Умнейший человек, между прочим, и всегда был сторонником союза Германии и России. Все не так просто…

– Да, папа, конечно, – с той же легкостью вновь согласился Васька, привыкший поддакивать отцовскому авторитету всегда и во всем, причем нередко путая философские сентенции с нравоучениями. Соответственно и вывод сделал довольно своеобразный: – То-то народ разошелся. Шкафы в окна летели! Бумаги, что перья из подушки!

Брови Васьки, вскочившие на лоб с восторженным удивлением, нарисовали на нем три отцовских бороздки вдоль выгоревших бровей – прямо фотография из далекого юношества ученого антрополога и этнографа на досуге Иванова. Тот же скульптурный лоб, пухлые, но твердо сжатые губы и… компрометирующие уши торчком. Да и глаза у Ивана Ивановича по-детски голубые, тогда как у отпрысков его отчего-то серые, будто на другое время смотреть приуготовленные, – время цвета шинельного сукна.

– Глупость, однако, – вещает этаким оракулом экстраординарный профессор. – Зачем здесь-то Помпеи устраивать? Скоро руин и так будет предостаточно. Хотя… – перебил он сам себя, и в прищуренном глазу блеснула насмешливая искорка. – Это их тевтонское идолище на крыше такую тоску на площадь наводило, что на их фоне Николай Павлович – просто солнечный зайчик.

– Нет больше того «мальчика на водопое», – давясь горячим, с румяной корочкой пирожком, торопливо успокоил отца Василий.

Варвара прыснула.

Конная группа на крыше германского посольства и впрямь поразила в свое время петербуржцев чужеродностью – и, надо понимать, так и не была принята. Уж кого-кого, а «мальчика, ведущего лошадок на водопой», молодой тевтонец, угрюмый, как дух предков, напоминал меньше всего. Да и в тяжеловозах, которых он вел под уздцы, было что-то злое, откровенно демоническое…

Нет, рядом с античным изяществом петербургской традиции это похоронное шествие иначе, как «оптимистическим надгробием», и назвать нельзя было. И то, пожалуй, если с поэтическим снисхождением, на которое, впрочем, не был способен гардемарин, слишком долго обретавшийся в Дерябинских казармах. Он так попросту и назвал вечно юного тевтонского старца:

– Это уе… убожество, – поправился Василий, поперхнувшись под быстрым взглядом сестры. – Это чудище мужики захомутали и потянули с земли на «ура!». Как громыхнуло! Человек сто обломками… – чуть было не приврал Васька в силу привычки, но снова плеснул из чашки на скатерть и тотчас получил показного подзатыльника от единственного человека, которому дозволительно было увещевать этак запросто надежу российского флота, – от Глаши.

Что там сталось с сотней народа, на которых рухнули злые германские кони, осталось невыясненным, да уже никого и не интересовало. В коридоре раздался немелодичный звон дверного колокола, треснувшего, но не подлежавшего замене то ли как семейная реликвия, то ли как священная корабельная рында.

Вилка Варвары остановилась над ломтиком сыра.

Отец отчего-то нахмурился, не поднимая лица от тарелки.

И только Васька так извернулся на стуле, что едва не съехал с лакированного седалища, провожая церемониальное шествие Глаши в прихожую…

Семья Ивановых была далеко не в сборе, поэтому всякий звонок в дверь мог быть прелюдией житейской драмы или комедии, чреват как долгожданной вестью, так и вовсе нежданной. И поэтому сообщение Глаши: «Телеграмма!», донесшееся из коридора, только подстегнуло напряженное, но привычно скрываемое друг от друга ожидание.

Нетерпение прилично было одному только Васе, 17-летнему гардемарину, который один только и знал, чего ему ждать:

– Это мне!..

– Когда ехать?.. – не дождавшись, пока Василий дочитает серый бланк, пляшущий в его руках от нетерпения, спросил отец.

– А?.. На «Пущина». Эскадренный миноносец, вот здорово!.. – невпопад, мечтая уже «о подвигах, о доблестях, о славе…», ответил сын и спохватился. – Когда? Сейчас. Нет, не в смысле, что сейчас. Сейчас посчитаю…

Он с детской привычностью взглянул на костяшки кулака, должно быть, соображая 31-е число месяца.

– Ах ты, черт! Получается, что аж в октябре…


Варвара едва сумела спрятать в ладонь торжествующую улыбку: «Одна!»

Не придется сопровождать гардемарина к месту первого практического плавания, как бонна малыша на дачную пристань за руку.

Не доведется нянчиться с излишне взрослым и самостоятельным братцем, готовым как впасть в детство у газетного киоска на перроне случайной станции – попросту говоря, зазеваться, – так и задраться с армейским юнкером по вопросу очередности отдания чести.

Не придется и присматривать за его поведением на берегу и питанием, чтобы было что отвечать на непременные расспросы отца и Глаши.

А к октябрю она уже и сама рассчитывала закончить свои традиционные крымские каникулы на даче дяди Леши.

«Дядя Леша». Это была еще одна здравствующая ветвь генеалогического древа Ивановых, коих и вообще-то было немало, поскольку кроме общепризнанного патриарха Ивана Ивановича имелся еще младший брат его, Алексей Иванович, пятидесяти лет. И его единственный сын Николай Алексеевич почитался больше чем двоюродным братом для Вадима, Василия и Варвары, а также Кирилла и Киры, которых сейчас также не было за столом.

Вот, кстати, Кира Иванова, почти ровесница Вари, большей частью и составляла тревогу, заставлявшую прочих, более «домашних», Ивановых вздрагивать от всякого звонка дверного колокольчика. Такой уж это был случай. Особый…

И это вновь заставило подвижное личико Вари сменить выражение. Теперь по нему пробежала легкая тень досады.

Нет, конечно же, как и Васю, она нежно любила сводную сестру, поскольку и знала ее почти столько же, сколько младшего брата: Кира в их семье появилась через год после рождения младшенького, но не розовым кружевным кулем в корзине, а удивительной пятилетней девочкой, казавшейся даже в европейском платьице какой-то японской куколкой из магазина «Маман Мажестик». И ощущение того, что «эта» Иванова какая-то не совсем «наша», не только не исчезло за годы, пока чудная «заграничная» куколка превратилась в чудесную, вот только экзотическую девицу, но и возросло.

И все больше казалось Варе, что сама Кира, вольно или нет, но прилагала к тому немало усилий. Кем она только не становилась за один лишь последний год? То апатичная декадентка, то злая революционерка, то вдруг «Наташа Ростова на первом балу», а то такое эмансипе, что даже дворник крестился вслед гермафродиту, марширующему в разношенных ботинках с папиросой в зубах…

Впрочем, все эти ее перемены можно было объяснить тем, что ко всему Кира воображала себя еще и поэтессой, через день несчастно влюбленной…

– Ужас… – чуть слышно вздохнула Варвара. – Такая выдумщица. И ведь верит в свои выдумки так истово, что позавидуешь…

От такой спутницы на все лето тоже неизвестно чего было ждать. Но, впрочем, тут уж с Вари всякая ответственность снималась безоговорочно. Разницы-то у них в годах – чуть. На старшинство особо не сошлешься.

«На преимущество более зрелого ума – тем более, – пожала плечами Варвара перед невидимым оппонентом. – Захочу – тоже взбрыкну политическим памфлетом в стихах или затею роман с автогонщиком. Впрочем, чтоб не повторять Кирку, надо найти авиатора или яхтсмена. Ах ты, черт, у нее ж и то, и другое, да и третье в одном флаконе «Тройного». Придется остановиться на моряке. Уж этого-то добра в Севастополе…»

Как бы там ни было, перспективы на лето вырисовывались самые радужные. Война – конечно, но это только придаст внезапной свободе особой перечной остроты…


Васька даже не понял, за что это вдруг Варя любяще потрепала его по рыжеватой вихрастой макушке. Впрочем, быстро догадался: «Ну да. Это раньше перед поездкой в Севастополь она смотрела на него, как каторжанин на гирю ножных кандалов».

Но теперь на залог своей внезапной свободы Варвара смотрела умиленно, чтоб не сказать умильно.

– Ой, да ладно, – сердито покраснел Васька, будто прочитал на фамильном лбу Варвары: «Теперь воспитание беспутного гардемарина целиком ложится на плечи старшего брата, флотского лейтенанта Иванова Вадима Ивановича, и вообще всего Императорского флота. Все, братец Васька! Нянька умывает руки. Детство для тебя закончилось».

О чем, собственно, и сообщал лейтенант Иванов, старший артиллерийский офицер эскадренного миноносца «Лейтенант Пущин», телеграфируя: «Подписал капитана прошение. Фролов не возражает[4] отбыть практику на ЧФ. 1.10 6:30 быть борту «Пущина». Смогу встречу Севастополе. Телеграфируй. Опозоришь рея моментально. Всем кланяться. Вадим. Кирилла привет».

– Прочитай еще раз, – с придыханием попросила Варвара.

– Что? – буркнул гардемарин.

– То место, где про позорную рею…

– Да ну тебя!..

– Значит, уже через месяц… – забарабанил пальцами по скатерти Иванов старший.

– Через два месяца! – с отчаянием в голосе возразил самый младший из Ивановых. – Еще и занятия догонять придется по возвращении. Когда еще тот октябрь!