Вы здесь

Возвращение пираньи. Часть первая. …И на дороге ужасы (А. А. Бушков, 1998)

Исключительное право публикации книги Александра Бушкова «Пиранья. Возвращение Пираньи» принадлежит ЗАО «ОЛМА Медиа Групп». Выпуск произведения без разрешения издателя считается противоправным и преследуется по закону.


© Бушков А., 1998

© ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», издание, 2013

* * *

Делать сложно – просто.

А вот сделать просто – это очень сложно.

Г. С. Шпагин (оружейник)

Действующие лица романа вымышлены, как и место действия, не имеющее аналогов на географической карте.

Александр БУШКОВ


Часть первая

…И на дороге ужасы

…И так увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими: потому что это – доля его; ибо кто приведет его посмотреть на то, что будет после него?

Екклезиаст, 3, 22

Глава первая

Привал под знаком триумфа

Пьянка была не унылая и не веселая. Собственно говоря, и не пьянка вовсе – так, легонькое поправление организмов после вчерашнего превышавшего нормы окаянства. Как давно подмечено старыми змееборцами, одинаково чреваты и неприемлемы две крайности: долгий запой и пошлое воздержание. Истина, коей полагается пребывать посередине, проста. Самое лучшее и полезное – выжрать неумеренное количество водки, назавтра предаться долгому, неспешному попиванию пивка, а потом надолго забыть обо всем спиртосодержащем.

Так Мазур с Кацубой и поступили. И пребывали сейчас в пивной стадии. День клонился к вечеру, а потому на столе примерно в равной пропорции теснились пустые и полные пивные бутылки с бравым и беззаботным купцом на этикетках, всем своим видом демонстрировавшим полное отсутствие всех и всяческих проблем.

Впрочем, так уж счастливо сложилось, что и у них на данном историческом отрезке не имелось ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего проблему. Даже наоборот. Во-первых, пуля, доставшая-таки Мазура на «Достоевском», чиркнула по касательной, он даже сотрясения мозга не заработал, бравые ребята из пограничного спецназа сунули ему под нос нашатыря, в два счета замотали башку бинтом, и все ограничилось парой миллиончиков покинувших вены эритроцитов, что отнюдь не смертельно. Бывало и хуже.

Во-вторых, на них с Кацубой звездным дождем пролились отличия и регалии.

История с алмазным месторождением огласку получила широчайшую, продержавшись на первых страницах газет не менее недели, – наверняка оттого, что кто-то победивший сводил счеты с кем-то проигравшим. Как водится, кое-кого столичного и вальяжного торжественно, показательно повязали. Как водится, большие дяди с большими звездами компетентно заверили, что ситуация с самого начала была под контролем, а также – о недопущении впредь. Как водится, президент публично осерчал и возмущенно поведал россиянам, что есть у нас, понимаешь, такие которые, каковые совсем даже не такие, а если к ним вдумчиво приглядеться, сякие, и где-то даже разэтакие, и, коли уж они этакие, то и мы им не позволим, стало быть, путать личную шерсть с государственной. Примерно так. Разумеется, страна в очередной раз не узнала своих героев – на газетные скрижали не попали ни Мазур с Кацубой, ни те, что полегли в ходе операции. Первые к этому нисколечко и не стремились, привыкши оставаться в тени, а вторым по большому счету было все равно. Не плеснули грязи на могилу – уже хорошо. Бывает, и плескают в горячке.

Совесть была чиста, ни у кого не имелось к ним никаких претензий, вернулись живыми и неубитыми, относительно целыми и невредимыми – что еще нужно человеку для счастья? Разве что получить зарплату, которую и в «Аквариуме» задержали на два месяца. А на недлинный загул хватило скудных сбережений. Словом, оба пребывали в блаженном расслаблении, и Мазур, во всю длину вытянувшись на казенной койке, лениво внимал Кацубе, а тот под собственный аккомпанемент на баяне исполнял на мотив бессмертного детского шлягера отнюдь не детский шансон, некогда имевший большую популярность среди господ офицеров, служивших рухнувшей империи в довольно специфических войсках.

Кацуба старался, как мог, выводя с цыганским надрывом и хмельноватым усердием:

Медленно ракеты уплывают вдаль,

встречи с ними, мистер Рейган, жди.

И хотя Америку немножко жаль,

у япошек это впереди.

Может, мы обидели кого-то зря,

шлепнув пару лишних мегатонн,

посмотри, как весело кипит земля

там, где был когда-то Пентагон…

Скатертью, скатертью газ бинарный стелется

и упирается мне в противогаз.

Каждому спецназовцу в лучшее верится,

может быть, кто-нибудь да выживет из нас…

Он возвысил голос на последних строчках, подчеркивая жизнеутверждающее начало припева, проникнутое, что ни говори, некоторой верой в будущее. Свел мехи, отозвавшиеся громким взвизгом, принялся откупоривать очередную бутылку.

Решив, что пора внести свой эстетический вклад в происходящее, Мазур вооружился старенькой гитарой и забренчал то, что примерно в те же времена пели у них:

Мне велит разбиться в доску

генерал немолодой.

У меня – погон с полоской,

у него – лампасы вдоль.

И теперь хошь плачь, хошь матом –

не отменит он приказ.

Там, где нету дипломатов,

окаянствует спецназ.

Жаль, не сделать фотоснимка,

жаль, не сделать фотоснимка,

я бы был во всей красе –

с пулеметом я в обнимку,

с пулеметом я в обнимку

на ничейной полосе…

На столе, на общепитовском блюдечке, красовались столь прилежно обмытые вчера регалии. Особым великолепием они, правда, не поражали. Кацуба, по неведомой Мазуру причине два года переходивший в майорах, получил, наконец, по выслуге подполковника. Мелочь, но приятно.

Кроме того, за труды праведные на берегах Северного Ледовитого океана оба получили по медальке. Неизвестно, что думало начальство и какие хитросплетения клубились в верхах вокруг этого дела, но два друга нежданно-негаданно оказались кавалерами медалей «За отличие в охране государственной границы». Хорошо хоть, не «За отличие в охране общественного порядка». А в общем, медалька красивенькая, серебряная, украшена изображением пограничного столба, винтовки, шашки, дубовыми и лавровыми листьями. Даже номер есть.

И, наконец, Мазура уже здесь, под Шантарском, разыскала юбилейная ненумерованная медалюшка «300 лет российскому флоту», у понимающего народа вызывавшая легкую тошноту. Во-первых, ее не получили разве что корабельные коты, во-вторых, Мазур, как и многие флотские, упрямо считал, что флоту российскому не триста лет, а, ежели пристрастно разобраться, не менее тысячи. В конце-то концов, Олег и Святослав плавали под Царьград не на зафрахтованных папуасских челнах…

Вот и все регалии, но глупо думать, что оба по этому поводу хоть как-то комплексовали. Начиная с определенного момента, награды не то чтобы перестают волновать вовсе – попросту воспринимаются с долей философского цинизма. Особенно когда в ящике стола и без того имеется звонкая пригоршня самых разнообразных побрякушек, порой весьма экзотических, пожалованных не менее экзотическими личностями. Перебрать этих субъектов в памяти – само по себе развлечение, с лихвой заменяющее несколько толстых томов Майн Рида или Флеминга. Парочка ухитрилась до сих пор удержаться на троне, ради приличия именуемом президентским креслом, но большинство либо прозябает в изгнании возле швейцарских счетов, либо помимо желания вынуждены были прогуляться к ближайшему фонарному столбу, вопреки первоначальному замыслу дизайнеров наскоро украшенному веревкой. Генерал Асади обитает и поныне на крохотной дачке под Москвой, где все соседи считают его отошедшим от дел азербайджанским торговцем фруктами, генерал Барадж держит роскошный отель в Ла-Валетте, но вот беднягу Иноквати изрешетили из дюжины стволов так, что и хоронить было нечего, полковнику Касему разрядил в спину пистолет собственный адъютант, а генералиссимус Олонго вообще пропал без вести после того, как мятежники ворвались в столицу. Точно известно, что улететь он не успел, последний правительственный самолет «симбы» спалили в ангаре, и пешком выбраться из города ни за что бы не смог, очень уж был приметен, болван восьмипудовый, наставил своих бюстов на каждом перекрестке, а все монеты украсил собственным горделивым профилем…

Фидель с Раулем, правда, пока что на коне. Недавно в которой-то из английских газет промелькнуло сообщеньице, что одряхлевший Фейроль еще греет косточки на испанских пляжах, а ведь как рвались когда-то «Синие акулы» его вздернуть, сколько трудов приложили… И, что примечательно, каперанг Мазур, некогда вынужденный за всех за них воевать, до сих пор жив-здоров, поскрипывает себе без особых взлетов и особых падений, так что поневоле задумаешься: а стоит ли лезть в вожди, генералиссимусы, отцы нации и светочи континента?

Словно угадав его мысли – а может, именно так и было, – Кацуба отложил баян, не вставая, дотянулся до блюдечка с регалиями, легонько его встряхнул, так что медали звякнули громко, а легонькие звездочки почти неслышно. И, одержимый, должно быть, той же тягой к философическим раздумьям, громко заключил:

– Могло быть хуже. Медалюшка на груди лучше креста в головах.

– Ага, – вяло поддакнул Мазур, поскольку ответить чем-то более умным на эту пошлейшую сентенцию было невозможно. Подумал и добавил: – Ничего нового. В царской армии Станислав с мечами, четвертой степени, таки звался: «На и отвяжись!» Тенденция…

– Я и говорю, – сказал Кацуба. – Главное, медаль Жукова не всучили. Я ее боюся.

– Почему?

– Потому что ленточка у нее в точности повторяет ленточку медали «За поход в Китай», – авторитетно просветил Кацуба. – Точно тебе говорю. Поход девятьсот первого года. Получается некий сюрреализм. Вам купца очередного обезглавить, друг мой?

– Сделайте милость, – кивнул Мазур.

Они выпили еще по бутылочке, засим Кацуба растянул мехи и на тот же мотив спел без особой бодрости:

Ядерный грибок стоит, качается,

упираясь прямо в небосвод…

Танки ФРГ, как свечки, плавятся,

на хрена ж их выпустил завод…

Мазур, чтобы поддержать честь морского мундира, потянулся за гитарой и громко опошлил очередную детскую песенку:

Вместе весело шагать –

по болотам, по зеленым!

А деревни поджигать

лучше ротой или целым батальоном.

Б небе зарево полощется, полощется…

Раз бомбежка, два бомбежка – нету рощицы.

Раз атака, два атака – нет селения,

ах, как мы любим коренное население!

Кацуба вдруг отложил баян и привстал, тут же опустился на койку, повинуясь, видимо, жесту вошедшего. Мазур обернулся. Генерал Глаголев, двухметровая белокурая бестия с холодными синими глазами, стоял, заложив руки за спину, и разглядывал обоих со своей всегдашней непроницаемостью.

– Музицируйте, музицируйте… Васнецовы, – махнул он рукой, почти неуловимым движением опустился на свободный стул. – Имеете право, как отпущенные в отпуск для короткого загула. А выпью я, что ли, на халяву бутылочку пивка…

Ловко сорвал крышечку. Мазуру всегда нравилось на него смотреть – у белокурого верзилы не было лишних движений. Каждый жест, каждое перемещение словно планировалось заранее и раскладывалось в уме на серию отточенных движений. Словно бы робот – и в то же время живой.

– Железки, конечно, хреновые, – сказал генерал, осушив стакан. – Зато в сжатые сроки. Начнешь представлять к серьезным орденам – потянется канитель…

Они понимающе пожали плечами и промолчали оба.

– Итак, голова больше не беспокоит… – констатировал генерал, вполоборота повернувшись к Мазуру. – Водки попили от пуза, судя по виду, распохмеление прошло удачно, и оба, как говорят психиатры, адекватны к окружающей реальности…

Господа офицеры снова промолчали, изобразив на лицах вежливое внимание к начальству и некоторое восхищение проницательностью оного. По правде говоря, Мазур с превеликой охотой задал бы генералу парочку серьезных вопросов. Спросил бы, а какова, собственно, дальнейшая судьба означенного Мазура? Прежнего приказа об откомандировании в распоряжение Глаголева никто пока не отменял, но вот уже дней десять Мазур пребывал в самом пошлом безделье, для служилого человека немыслимом…

– Адекватны и отдохнувшие, – задумчиво протянул Глаголев. – Такова ситуация текущего момента… – Он тем же насквозь просчитанным движением протянул руку, взял с колен у Мазура гитару, прошелся по струнам. – Начальство тоже кой-чего сечет в музыке…

После недолгой паузы взял несколько аккордов, не фальшивя, затянул классическую битловскую:

– Yesterday, all my troubles seemed so far away…

Замолчал. Отложил гитару. Одним глотком допил оставшееся пиво, поднялся и направился к двери, бросив через плечо:

– Засиделся я тут у вас… Веселитесь дальше.

Когда дверь за ним захлопнулась, Мазур быстренько обезглавил двух очередных купцов, протянул бутылку Кацубе и сказал:

– Кстати, об орденах. «Дружба народов» у тебя откуда? Ведь обещал поведать…

Кацуба молчал, не сводя глаз с захлопнувшейся двери, и его худая кошачья физиономия на глазах преисполнялась вселенской печали. Мазуру показалось, что он кое-что понял:

– Ерунда, зря ты всполошился…

– Недолго ты с ним знаком, – сказал Кацуба, ничуть не повеселев. – Все симптомчики налицо. Пивка на халяву ему было негде выпить… Посмотрел, в каком мы виде, и понял, что для первого инструктажа годимся. Или дальней дороги и казенного интереса, мон колонель.

– А я-то при чем? – пожал плечами Мазур, но сам же первым почувствовал, как фальшиво его изумление звучало. Пока он оставался в распоряжении Глаголева, следовало ожидать любых неожиданностей. Генерал из тех, кто обожает загружать работой всех окружающих – азбучная истина для хорошего командира независимо от звания, а Глаголев не из плохих…

– Не придуривайся, – сказал Кацуба. – Сам все понимаешь.

– Ага, – признался Мазур. – Вещует душа…

– За годы к начальству привыкаешь, как к любимой или там нелюбимой супруге, – менторским тоном сказал Кацуба. – Узнаёшь характерные присловья и наперед высчитываешь, каким грядущим ситуациям они соответствуют.

– Сам знаю, – оборвал Мазур.

– То-то. Если он опять припрется и заведет про то, как обожает в Москве проходить по улице генерала Глаголева, хотя они с тем Глаголевым даже не седьмая вода на киселе – дружище, марш вперед, труба зовет…

– Что-то я в прошлый раз за ним этой привычки не заметил, – признался Мазур. – Когда он нас закинул за Полярный круг.

– Тут есть нюансы и оттенки, – совершенно серьезно сказал Кацуба. – По большому счету, с высоты пережитого, нашу полярную эпопею можно назвать рядовой операцией. Не считать же чем-то по-настоящему серьезным любое дело, где нам могли оторвать голову? Нам с тобой ее каждый раз собирались отрывать… На любой прогулке. Но вот если он заведет про улицу имени однофамильца – верный признак, что работенка предстоит особо пакостная и заковыристая…

– Ладно, тебе виднее, – отмахнулся Мазур, отнюдь не радуясь новой информации о начальстве. – По пивку?

– По пивку…

То ли новоиспеченный подполковник и в самом деле мог накаркать, то ли наработанное чутье, шестое чувство людей его профессии, давало о себе знать – как бы там ни было, Мазур испытал прилив крайне редко приходившего ощущения. Словами его нельзя было определить (как ни изощрялся в свое время доктор Лымарь), а представляло оно нечто среднее между вялым любопытством и унылой тоской, дополнявшимися специфическим нытьем под ложечкой. Так бывает со многими, вот только у всех симптомчики сплошь и рядом разные, зато ошибки никто не делает. «Слепорожденный раб божий Павел прорицает иногда».

А вообще-то все началось в Африке, в то чертово лето, когда юаровцы решили устроить маленький блицкриг, и три их бронеколонны чуть ли не по идеальной прямой, «полетом ворона» двинулись на гидроузел Квеши. Две слегка приотстали, кое-где отвлекаясь на мелкие бои с тем, что именовалось армейскими заслонами, центральная вырвалась вперед километров на двадцать и перла к плотине столь целеустремленно, что никаких сомнений в планах их командиров не оставалось.

Чертовски прогрессивный президент, ветеринар по образованию, марксист по профессии и патологический любитель власти по натуре, неоднократно обцелованный лично Леонидом Ильичом, впал в стойкое состояние истерического ужаса. Он метался по враз обезлюдевшему дворцу, хватая за рукава советских советников и требуя вертолет к подъезду, ближайшие соратники уже начинали драпать на север, национальные гвардейцы потихоньку дезертировали, в столице разгоралась паника, замолчали радио и телевидение…

Меж гидростанцией и неотвратимо приближавшейся бронетехникой, на отрезке в сорок километров длиной, оказалась одна-единственная рота кубинской десантуры – с легким стрелковым и двумя шведскими базуками, названными в честь ихнего самого воинственного короля. Вообще-то они были неплохими ребятами, эти кубинцы, хотя их генерал, как потом оказалось, самолетами вывозил на родимый остров наркотики, необработанные алмазы и слоновьи бивни… Черт знает, как им это удалось, но рота продержалась полчаса против автоматических пушек, «Фоксов» – реактивных пакетов на шасси, и элитных черномазых коммандосов из «Черной мамбы». На тридцать второй минуте рация ожила, кто-то из барбудос, не тратя времени на представления по всей форме, сообщил, что с ними, собственно, кончено, а немногих уцелевших через пару минут намотают на гусеницы, после чего замолчал навсегда – рацию, судя по всему, накрыло прямым попаданием вместе с говорившим.

Декорации обозначились. Меж колонной и плотиной было не более двадцати километров саванны, где не осталось ничего, способного сойти за правительственные войска. На плотине семерка «морских дьяволов», взвод ополоумевших от ужаса президентских гвардейцев, которых от драпа удерживал исключительно наведенный на них Лымарем пулемет, да инженер-португалец, запойный фаталист, решивший досмотреть это кино до конца.

«Морские дьяволы» оказались за пару тысяч километров от ближайшего моря по простой и понятной причине: чья-то умная и циничная голова незадолго до вторжения сообразила, что в такой ситуации проще всего будет заминировать плотину, чтобы повторилась подлянка, лет четыреста назад устроенная испанцам свободолюбивыми голландцами. Спущенное на равнину водохранилище сорвало бы любой блицкриг – вполне возможно, экипажи вкупе с десантом и отсиделись бы на броне, но техника застряла бы намертво…

Плохо только, что юаровская разведка работала гораздо лучше президентской охранки, и ночью надежнейший вроде бы майор из местной охраны потрудился над связывавшими заряды проводами так, что нечего было и думать о подрыве с помощью классической машинки на безопасном расстоянии. Майора в последний момент изловили и сгоряча пристукнули, но это уже ничего не могло исправить, обрезки проводов в черной пластиковой оплетке плавали на поверхности воды, свернувшись кольцами, даже материться не было охоты – предстояло срочно искать выход из положения.

Морской Змей его, конечно, нашел – не зря впоследствии именно он стал контр-адмиралом, обогнав полдюжины других кандидатов. Наспех кое-что перемонтировав, можно было рвануть заряды с помощью подручного электродетонатора – вот только для этого кому-то одному предстояло спуститься под воду и вручную замкнуть цепь, при этом девяносто девять шансов из ста было за то, что возложивший на себя эту миссию боевой пловец уйти живым ни за что не успел бы. Разумеется, такие сантименты во внимание не принимались – тут собрались не дети, а приказ был недвусмысленным…

Короче, Морскому Змею предстояло ткнуть пальцем в кого-то одного из своей шестерки. Всего и делов. Они стояли на гребне плотины, над синим необозримым зеркалом спокойной воды, под столь же синим небом, запаянные в свои черные комбинезоны, как сосиски в целлофан, жара стояла африканская, понятно, счет времени шел на минуты.

Именно тогда это ощущение, это чувство ударило впервые. Возможно, кому-то это покажется странным, но Мазур не боялся – видимо, оттого, что был молод. Скорее было нечто вроде азарта, щекочущего нервы ожидания: на какой номер выпадет шарик? Не верилось, что все вокруг останется, а его не будет. Коли уж и теперь в такое плохо верится…

Азарт, правда, мешался с тупым унынием смертной минуты, но это уже вторичное. Молоды были, черти…

Самое смешное – никому не удалось стать павшим героем. В последний момент все обернулось, как в кино. Порой и в жизни оборачивается, как в кино, из-за холмов иногда и вылетает та сама голливудская кавалерия. На сей раз она приняла облик четырехмоторных самолетов, на которых прямехонько из Союза прибыла Ковенская воздушно-десантная дивизия. Прибыла, с ходу развернулась и раздолбала юаровцев, как бог черепаху, потеряв при этом половину личного состава, но в те годы такие детали никого не заботили, об этом рейде и теперь мало кто знает.

А чувство осталось – и теперь тупым неудобством обосновалось под ложечкой…

– Погляди-ка, – сказал Кацуба.

Мазур подошел к окну, встал рядом с подполковником. Погода стояла отличная, Шантарское море вдавалось здесь в глубь суши относительно узким языком, и вдали, на той стороне, можно было разглядеть крохотные домишки западной окраины Шантарска (который, кстати, был моложе Нью-Йорка всего на два годочка). Пейзажем можно и залюбоваться – если стоишь, держа руку на плече романтически настроенной к тебе женщины, – но Кацубу, конечно же, интересовал не пейзаж, а группка людей на причале, числом в полдюжины.

– Утром я его видел мельком, – сообщил Кацуба. – А теперь его, похоже, не спеша кормят «рашен экзотик», вон как полковник конечностями жестикулирует, будто это он сии места сотворил, пока Господь отдыхал…

Пятеро были прифранченными представителями бравой российской армии, пусть и со стиснутыми зубами, но все же несгибаемо, черт возьми, взиравшей в туманное грядущее. Шестой почти не отличался от остальных покроем и цветом формы, но, поскольку был негром, затеряться среди спутников никак не мог. Малиновый берет с разлапистой золотой эмблемой, на столь же малиновых погонах – скрещенные сабли, многоконечные звезды, пальмы…

– У тебя нет предчувствия, что нагрянул «покупатель»? – вдруг бухнул Кацуба в лоб. – Иногда именно так и начинается…

– Ох, не накаркай… – вяло откликнулся Мазур.

– Попробуем его прокачать? Как некогда развлекались Холмс с Ватсоном?

– Да ну…

– Скоротания времени для?

– Ну ладно, – сказал Мазур. – Вся эта мишура на погонах еще ни о чем не говорит, в свободной Африке и у капралов порой хватает на разных местах такой вот бижутерии…

– Ехидное замечание с места, – сказал Кацуба. – Сержант на эту базу не попал бы…

– Резонно, подполковник… Государственную принадлежность формы определить не могу. Что-то не встречалось раньше ничего похожего. А новопровозглашенных государств в последний месяц вроде бы не случалось. – Он задумался всерьез. – Какой-нибудь фронт освобождения, а? Они ж сплошь и рядом, едва вылупившись, начинают изобретать себе эполеты и прочие висюльки…

– Резонно, каперанг, – столь же серьезно кивнул Кацуба. – Вполне возможно, некий фронт освобождения Западной Чамбумамбы от Восточной Чамапиндузии… А вот откуда сей курьез? Острова Индийского океана? – Он с сомнением помотал головой. – Не тот расовый тип.

– Не Центральная Африка и уж ни в коем случае не Южная, – захваченный дурацкой игрой, сказал Мазур. – Северная Африка, вот что. Черный мусульманский пояс, возможно, Магриб…

– Он не чистокровный, – протянул Кацуба. – Помесь кого-то с кем-то. Скажем, фулу и араб, фулу и белый…

– Что не отбрасывает Магриб. Фулу, коси, наквана… А вот интересно, на каком языке с ним объяснялись?

– Не знаю, – сказал Кацуба. – Я стоял далековато, да и особист недвусмысленно кулак показывал – я ж был по утреннему похмельному времени небритый, да с охапкой пивка. Можно подумать, этот магрибский гость с маху распознает по этикеткам, что это пиво, а не, скажем, средство от мозолей… «Покупатель», а?

Мазур хмыкнул:

– Между прочим, если даже и «покупатель», это еще не значит, что речь идет о нас обоих. Если мы его правильно привязали к карте, в доброй половине тех стран нет не то что моря – речки, в которой можно плавать…

– Но ведь остается другая половина, – ухмыльнулся Кацуба. – И потом, друг мой, в «сухой» половине встречаются водохранилища, ирригационные сооружения и прочие объекты, где ты как раз найдешь массу возможностей для приложения сил…

Непонятный негр, окруженный сопровождающими, направился дальше по причалу и вскоре исчез из поля зрения. Причал вновь стал безлюдным, надоевшим.

– Давай допивать? – предложил Кацуба. – Завтра, чует мое сердце, в любом случае придется вернуться к пошлой трезвости… – Он вольготно растянулся на койке, отхлебнул пивка и сграбастал со стола свежие газеты. – Интересно, что в большом мире-то вообще делается? Шахтеры стучат касками, но снова не по головам своим начальникам, а по московской мостовой, придурки… Королева красоты… Бизнесмен вроде Мавроди… А что в Шантарске? – Он, ловко встряхнув в воздухе свеженьким номером «Шантарского скандалиста», развернул его. – Ого!

Слыхал про такую газету – «Московский комсомолец на брегах Шантары»? Нет? При всем моем к вам уважении, каперанг, не следите вы за культуркой… Так вот, позавчера почтенного редактора сего издания Сашеньку Смурнова собственная супруга застукала в собственном кабинете в момент прелюбодеяния с субъектом мужеска же пола, причем больше всего дамочку разъярило, что мсье Смурнов исполнял роль насквозь пассивную… Ай-яй-яй, а еще четвертая власть… Так, что там еще? Генералу Хрычковскому, главному шантарскому фискалу, оставшиеся неизвестными подчиненные в виде шутки подсунули на стол рапорт о том, что литератор Василий Кириллович Тредиаковский до сих пор, нарушив все сроки, не подал налоговую декларацию. Они-то думали – пошутили, а женераль, будучи, должно быть, с лютого перепою, наложил резолюцию: «В отношении В. К. Тредиаковского начать расследование», да еще начал потом выяснять, насколько шустро его приказ выполняется… Интересно, как они там из этой хохмы выпутаются? Так, а теперь вести с полей угнетенной медицины…

В дверь решительно постучали, и секундой позже она широко распахнулась. Вошел давешний негр во всем великолепии своих золоченых пальм-сабель-звезд на погонах, один, без сопровождающих лиц. Аккуратно притворил дверь за собой, не чинясь прошел к столу, сел и положил перед собой роскошный алый берет с загадочной эмблемой – на уголок стола, подальше от пивных бутылок.

Незваный гость, явно не подозревая о том, что он, согласно присловью, хуже татарина, обозревал обоих без тени неловкости. Блеснул ровными зубами, поклонился и протарахтел длиннющую фразу. Мазур понял, что это был французский, но смысла не разобрал – он мог с грехом пополам петь на французском песни, но разговорной мовою владел лишь на уровне, позволяющем через пень-колоду допросить пленного, потребовать еды-питья да поинтересоваться, нет ли поблизости солдат противника. Судя по лицу Кацубы, тот находился в аналогичном положении.

Глава вторая

Гонит царь нас на войну, на чужую сторону…

Негр произнес еще одну фразу – столь же длинную, столь же непонятную, таращась столь же весело, непринужденно.

– Заблудился, сердешный, – заключил Кацуба. – Дорогу в Африку решил поспрошать. Черт, как же они его упустили? Где гиды и экскурсоводы?

– Может, пива ему дать? – пожал плечами Мазур.

Негр помещался по другую сторону стола, сверкая зубами и цацками на погонах, по-прежнему не испытывая ни малейшей неуверенности.

– Самим мало, – сварливо отозвался Кацуба. – Ладно, налей.

Мазур откупорил бутылку, наполнил чистый стакан и протянул загадочному гостю, прокомментировав:

– Плиз, бир! Бир!

Негр, сияя зубами, поднес стакан ко рту – и высосал в три глотка, глядя с таким видом, словно ждал повторения.

– Еще хочет, – сказал Мазур чуть растерянно.

– Налей, – расщедрился Кацуба. – В крайнем случае, чего-нибудь раздобудем… Есть анекдот. Сидят на нарах зэки. «Хрипатый любит Мамбу!» – говорит один. Второй подхватывает: «Седой любит Мамбу!» Третий не отстает: «Горбатый любит Мамбу!» А в уголке, у параши, сидит грустный негр, держится за задницу и сквозь зубы шепчет: «А Мамбу вас ненавидит, белые твари!»

– Ты поделикатнее, – тихонько посоветовал Мазур. – Кто его там знает… Огребешь потом от генерала.

– А! – беззаботно отмахнулся Кацуба. – По роже видно, что он ни…

– А вот есть еще анекдот, – произнес негр на чистейшем русском языке и, словно бы не замечая остолбенения двух приятелей, невозмутимо продолжал: – Вызывает как-то генерал двух спецназовцев и дает поручение: мол, у министра обороны скоро юбилей, нужно ему смастрячить крокодильи сапоги. Ну, козырнули спецназовцы и отбыли в Африку. Возвращаются через месяц, когда их и в живых-то видеть не чаяли, оборванные, подтощавшие, разводят руками: «Облом, товарищ генерал, – мы там завалили шестьсот пятнадцать крокодилов, а сапог ни на одном не было…»

Пока звучал бородатый анекдот, оба успели кое-как вернуть прежнее самообладание.

– По пивку? – предложил негр, с исконно русской сноровкой отщелкивая пробки. Потом снял трубку местного телефона, накрутил две цифры и произнес: – Нормально, товарищ генерал, познакомились. По-моему, подходящие мужики, веселые, анекдоты травят – заслушаешься…

– Сюрпризы, – угрюмо сказал Кацуба.

– Логика, – отпарировал негр. – Где умный человек прячет лист, известно – в лесу. А где прячет лист коварный человек? Господа офицеры, в гербарии. Все будут думать, что он либо повернутый ботаник, либо вывозит листья коки под видом гербария. А меж тем этот листик сорван в окрестностях крайне интересного завода и предназначен для скрупулезных анализов – а ну-ка, что в него из почвы попало? Примерно такая логика. Если на секретную базу приехал черный в эполетах – в первую очередь сразу подумают, что речь идет об Африке или на худой конец Индийском океане…

Бесшумно вошел генерал Глаголев, сел на диван и, покачивая ногой в ослепительно начищенном сапоге, долго разглядывал всех троих с выражением строгого, но заботливого отца-командира. Потом сказал:

– Познакомились, я вижу? Нашего гостя зовут Франсуа. Как вы, скорее всего, догадываетесь, представляет он не знойную Африку и не экзотические острова, а смежную нашу, так сказать, контору, с каковой предстоит кооперироваться, поскольку все живем в одном царстве-государстве и должны дружить… – И тяжко вздохнул: – Знаете, что мне в столице особенно нравится? Шагать по улице генерала Глаголева. Ни с какого боку не родственники, а все равно в глубинах души возникает непонятное, однако ж определенно приятное ощущение… Одним словом, нужно вам собираться, орлы. Поскольку – дальняя дорога и казенный интерес. Предстоит малость поокаянствовать… Поскулить хотите перед дорожкой?

– Хотелось бы, – сказал Мазур, в силу своего положения менее Кацубы стесненный субординацией. – Далеко?

– Южная Америка, – лениво поднял палец Глаголев. – Догадываюсь с ходу: сейчас скажете, что испанским не владеете. Но в этом и нет необходимости. Кацуба у нас мастак…

– Операция, конечно, силовая? – спросил Мазур.

– Не обязательно, но вполне может обернуться и хорошей драчкой. Пятьдесят на пятьдесят…

– Есть более серьезные соображения, – сказал Мазур. – Не буду говорить за майора… подполковника, – поправился он торопливо, – но мне уже не тридцать. Укатали сивку в последние годы крутые горки.

– Интересно, – прищурился Глаголев. – Что, чувствуете себя старой развалиной?

– Нет, – сказал Мазур. – Но мне уже не тридцать и даже не сорок. Сорок шестой тикает. Для нашей работы это многовато.

– Примерно догадываюсь, – кивнул Глаголев. – Увы, никак не могу проникнуться сочувствием. Во-первых, приказ мне спустили с самых что ни на есть верхов, во-вторых, есть свои причины, по которым нужны именно вы, в-третьих же… Мужики, я никому не собираюсь льстить, тут другое… Конечно, хватает молодых волчат, которые не хуже вас смогут переломить ногой пальму и навскидку отстрелить москиту правое яйцо. Вот только молодые – из этого времени, а вы, голубчики, с ранешнего. Присутствующие здесь, все четверо, – кстати, герр Франсуа вам по боевому опыту и количеству скальпов на поясе мало чем уступает, – имели честь формироваться как личности в советскую эпоху. Когда мы были элитой. Когда мы были центурионами великой империи. Когда все соседи по планете нас боялись и страна не стояла раком со спущенными штанами. Какой бы там ни был застой, но все мы совершенно точно знали или по крайней мере всерьез предполагали, что однажды, чем черт не шутит, пройдем по Пикадилли или Елисейским полям с засученными рукавами, поливая от пуза веером. Нас неплохо к этому готовили, и мы прониклись. Вот этого осознания у молодых нет. Неоткуда взяться. А посему никакая молодость не служит преимуществом. Наконец, четвертое… Я вас предупреждаю честно: можете отказаться. Оба. В этом случае еще до заката вылетаете в отставку – боже упаси, не по дискредитации и прочему компромату, по выслуге лет, что у того, что у другого есть законные четверть века в рядах, можете даже по нынешнему обычаю получить на грудь пряжечку с римскими цифрами… Хотите оказаться на улице с военным пенсионом? Вы так не зыркайте, я не зверь, меня просто настропалили вести беседу именно в таком аспекте. Да, а при удаче можете просить луну с неба. Я не шучу. Ну, понятно, ни маршальских орлов, ни кресла министра обороны я в виду не имею – но согласно данным мне инструкциям могу обещать внеочередные звезды и крупные бляхи на ваши мужские перси…

– Интересно, – тихо сказал Кацуба. – А если я генерала захочу?

– Я бы сказал, что это в принципе возможно, – ничуть не громче, с жесткой серьезностью сказал Франсуа. – При удачном исходе дела.

В некотором смятении чувств Мазур подумал: да что же это нужно сделать, какие горы свернуть, какого дракона замочить, если в уплату тихим серьезным голосом подполковника обещают через звание кинуть в генералы?!

– Перефразируя поэтессу – и золотые эполеты, и золотые ордена… – протянул Франсуа. – Никто не шутит, мужики. Мы с генералом не коварные ловеласы, а вы не юные жопастые блондинки. Все всерьез. А на военном пенсионе нынче хреново, даже полковнику с подполковником. Ларьки охранять пойдете или там автостоянку…

Мазур прекрасно понимал, что этот негр отечественного розлива прав на все сто. Конечно, насчет ларька или стоянки он отвесил ради красного словца, и скудные накопления имеются, и квартира в Питере, в конце-то концов с его опытом и послужным списком можно неплохо пристроиться на гражданке, еще три года назад переманивали в «Златобанк». Тут другое: человеку, отдавшему армии столько лет, покидать ряды чертовски страшно, как ты перед самим собой ни прикидывайся. Цивилисты этого не поймут, но невыразимо жутко оказаться вне рядов…

– Коли попала собака в колесо… – вздохнул он.

– То пищи, но бежи, – подхватил не без облегчения Глаголев. – Поскольку Кацубу я знаю давно, то без труда трактую евонное угрюмое молчание как знак согласия. Поскулили? Давайте теперь делом заниматься.

– Куда? – мрачно поинтересовался Кацуба.

– Санта-Кроче, – сказал Глаголев.

– Не было печали… Каперангу все равно, а вот меня там кое-где кое-кто мертвым считает…

– Не ной, – поморщился Глаголев. – Во-первых, ты там не на местном телевидении выступал с популярнейшей шоу-программой, во-вторых, развлекался на юге. А сейчас предстоит работать в северных провинциях, конкретнее говоря, к северу от Уакалеры. Очень мало шансов наткнуться на знакомых.

– Ну, если севернее Уакалеры… – с видимым облегчением буркнул Кацуба. – Тогда, смотришь, и обойдется…

– А я тебе что говорю? – пожал плечами Глаголев. – И, главное, тебя особенно инструктировать не надо. Впрочем, и нашего каперанга нет нужды отдавать на пытки спецлекторам… Кирилл, вы вообще-то о республике Санта-Кроче что-нибудь знаете?

– Исключительно в военном аспекте, – сказал Мазур, взвешивая слова. – Сами знаете, как это бывает, – время от времени пробегаешь сводки и дополнения, но краем глаза. А вообще… Ну, экономика с уклоном в аграрный сектор, медные рудники, алмазы и опалы. Бывший диктатор, дон Астольфо Гресснер, – личность некогда известнейшая, местное прозвище Нумеро Уно[1], имел до тридцати процентов дохода с любой фирмы и фирмочки, вплоть до лавок и провинциальных бензоколонок. Шестнадцать лет назад наконец сбросили, через полгода изрешетили в Каракасе, считается, что это сделали посланцы возмущенного народа, но у нас всерьез подозревают янкесов – те не любят оставлять в живых свергнутых диктаторов, которым о них многое известно: взять хотя бы Трухильо, Ки, иранского шаха… Что еще? За эти шестнадцать лет произошла известная либерализация, диктаторов давненько не появлялось – хотя в джунглях, насколько я помню, болтаются очередные герильеро. В последние годы наладилось кое-какое военное сотрудничество, поставляем боевые вертолеты, легкое стрелковое и БМП… да, там есть немаленькая русская колония, потомки белоэмигрантов. Много бывших офицеров в тридцать четвертом участвовало в войне Санта-Кроче с соседями, сейчас потомки русских держат три четверти рыбодобывающего флота и перерабатывающих заводов. В советские времена об этом не упоминалось, но община сильная, даже при доне Астольфо действовало секретное предписание: липовых дел русским не шить, а привлекать только за реальные прегрешения. По меркам тех времен – царская милость…

– Ну вот, – удовлетворенно хмыкнул Глаголев. – Какие тут, к ляду, инструктажи? Вы и меня еще поучить сможете… Насколько помню, в Санта-Кроче вы не работали, но у соседей однажды отметились?

– Было дело, – с привычной осторожностью обронил Мазур.

– Не жеманничайте. У нас у всех есть соответствующий допуск, я имею в виду – «Пурга-четыре». Мне хочется, чтобы сеньор Франсуа послушал. Нужно, чтобы он послушал.

– Ничего особенного, право, – сказал Мазур. – Четырнадцать лет назад. Там была военно-воздушная база янки, и на нее однажды перегнали очень интересный разведывательный аэроплан, если нужна конкретика – «Джи-Эр-двенадцать». У наших давно текли слюнки касаемо кое-какой начинки… В общем, наземные подходы «беретки» держали неплохо, а про водные подступы как-то не подумали. Классическая ситуация – когда контрдиверсионные меры решают не комплексом, а вразнобой. Я точно не знаю, но создалось стойкое впечатление, что их главный особист был классический сухопутчик… Там есть каскад озер на прилегающей реке, нечто вроде Серпентайна в Гайд-парке, но, разумеется, в более величественных масштабах. Ну, ничего из ряда вон выходящего, стандарт. Мы прошли по этому каскаду всемером, вернулись, правда, вшестером, но тут поработали не «беретки», а кайманы. Сняли с «птички» все необходимое, потом немного нахулиганили на базе и ушли без всплесков. Говоря совсем честно, все свалили на герильеро – их там чуть ли не в каждой стране как собак нерезаных, и, как бы они ни оправдывались, никто не поверит. Правда, как мы потом узнали, их тамошний команданте вовсе не оправдывался, наоборот, орал на весь мир, что это он и устроил диверсию против прогнившего американского империализма, а ребята у него такие орлы, что имели любых янкесов в хвост и гриву…

Франсуа и генерал переглянулись.

– Совсем хорошо, – с неподдельной радостью оборонил негр отечественного розлива. – Практически именно это вам и предстоит сделать… я имею в виду, практически то же самое. Даже с некоторыми выгодными для вас отличиями. Четырнадцать лет назад вы нелегально ползли по дну. Сейчас отправитесь вполне даже легально, более того, с дипломатическими паспортами. С нашими дипломатическими паспортами, с российскими. В Латинской Америке к дипломатическим картонам отношение самое трепетное, уважительное, правда, не от высоких моральных качеств и не от особой цивилизованности – прагматики-с. Слишком часто там в иностранных посольствах прячутся экс-президенты, политики с генералами и прочий заметный народ. Дипломатический паспорт – это магический жезл.

Мазур и сам это знал, но прилагал героические усилия, чтобы не отвисла ненароком нижняя челюсть. Разведчик с диппаспортом – это рутина, классика, заезженная до пошлости уловка. Однако снабженный диппаспортом боевик, которому с большой долей вероятности предстоит прокручивать силовой вариант, – нечто по уникальности не уступающее снежному человеку или бриллианту величиной с кулак. По крайней мере, в этой стране. Такое случалось только при Иосифе Виссарионовиче, да и то в бурные тридцатые. Что они здесь играют, мать их так?

– Разумеется, аккредитованы вы не в Санта-Кроче, – невозмутимо продолжал Франсуа. – Немного подальше. Но там, где вы оба имеете честь быть аккредитованными, наше посольство из кожи вон вывернется, чтобы заверить весь мир в вашей полной дипломатической аутентичности. – Он осклабился. – Мужики, вы когда-нибудь работали в столь райских условиях? Да это же пляж, Капакабана…

– А конкретнее? – спросил Кацуба.

– Извольте. – Франсуа оглянулся на генерала.

Тот извлек из своей папочки нетолстую стопку листов большого формата. Сверху лежала географическая карта, что таилось под ней, пока неизвестно.

Глаголев покачал листки на весу, выжидательно глядя на двух новоявленных дипломатов. Оба торопливо стали освобождать стол от следов пивного банкета, сгружая бутылки на пол.

– Аккуратней, не брякайте, – осадил их Глаголев. – Отсюда, конечно, ни один посторонний звук сейчас не вылетит, но все равно, имейте почтение к благородному напитку. Полные налево, пустые направо, можете наоборот, дело ваше. Руки от воблы не рвитесь отмывать, все равно этот комплект бумаг через часок пойдет в печь… Хотя, конечно, вытереть руки стоит, у вас, надеюсь, носовые платки найдутся? Вот и отлично…

Убедившись, что чистота стола восстановлена, он тремя рядками разложил свои бумаги, словно сдавал огромные карты. Кивнул негру:

– Прошу. Излагайте.

«Спутниковые фотографии, – моментально отметил Мазур. – Явно результат не рутинно щелкнувшего на очередном витке фотоаппарата, а долгого наблюдения за определенным уголком планеты. Масса усилий вбухана, такое и в самом деле может идти только с самого верха… Что, кто-то в Санта-Кроче спер ядерный чемоданчик у Бориса Николаевича и поместил среди раритетов в своей коллекции, чтобы хвастаться перед соседями? Или там вундеркинды из Силиконовой долины монтируют машину времени?»

– Как видите, место действия очень напоминает то, где вы себя прекрасно проявили четырнадцать лет назад, – сказал Франсуа, проведя по снимку нерабочим концом авторучки. – Каскад озер на реке Ирупане. Нас интересует одно-единственное, вот это. У него индейское название, совершенно непроизносимое, вы потом потренируетесь выговаривать его вслух, сейчас не до пустяков… Слава богу, это не залив Маракайбо и не Великие озера. Площадь зеркала – каких-то девятнадцать квадратных километров. Дно твердое, без ила и карстовых каверн. Максимальная глубина – шестнадцать метров. Не особенно жуткое место для опытного аквалангиста, а?

– Не особенно, – осторожно поддакнул Мазур.

– У вас будет великолепный металлоискатель и прочая техника, какая только существует на свете и может понадобиться для такого дела. Задача довольно проста. Не так давно – точные даты значения не имеют – в озеро упал легкомоторный самолет, «Сессна». Находившиеся на борту погибли. У одного из трупов – всего их там трое или четверо – к запястью пристегнут не столь и большой металлический «дипломат». Вот фотография, в точности такой же. «Дипломат» заперт на цифровой замок. О содержимом вам знать совершенно необязательно, могу уточнить лишь, что там нет ни радиоактивных материалов, ни ядовитых веществ…

– Перебью, с вашего позволения, – сказал Кацуба. – Насколько я понимаю, каперангу предстоит этот «угол» достать при моей заботливой подстраховке, а потом оба должны доставить его в некое место?

– Именно.

– Ну, а если его вскроет полиция? Мало ли при каких обстоятельствах можно легонько потеснить дипломатическую неприкосновенность… С какими физиономиями нам тогда стоять?

Франсуа с минуту раздумывал, потом кивнул:

– Резонно… – И опять надолго задумался, явно подыскивая наиболее обтекаемые обороты. – Скажем так… Во-первых, находящиеся в «дипломате» материалы никоим образом не задевают интересов Санта-Кроче, поскольку не касаются данной республики вообще. Во-вторых, материалы зашифрованы так, что при беглом осмотре производят впечатление безобидных бумаг, относящихся ко вполне мирной стороне человеческой деятельности. Устраивает вас это скупое уточнение?

– Вполне, – поклонился Кацуба.

– Итак… Как вы совершенно правильно догадались, вам обоим предстоит добраться до Ирупаны, потом достичь озера. Каперанг Мазур ищет самолет и поднимает «дипломат» наверх, после чего вы тихонечко покидаете место действия и возвращаетесь в столицу. Кому передать добычу, узнаете позже. Вполне возможно, придется отдать чемоданчик где-то в промежуточном пункте. Точно еще не решено. Я с вами не пойду, но буду периодически появляться на маршруте. Как по-вашему, подполковник, смогу я сойти за кахо?

– За тамошнего мулата? Вполне.

– Примерно так мне и говорили… В общем, окончательная судьба «дипломата», вернее, окончательный пункт его передачи остается единственной деталью, которая пока четко не обозначена. Дело так обстоит не из недоработанности, а потому, что эта деталь с самого начала задумывалась «плавающей». Ну, вы оба не дети и прекрасно понимаете: порой выгоднее именно так и планировать. (Мазур с Кацубой кивнули понимающе.) Мало ли как могут обернуться события… Главное, помните одно: мы все здесь сидящие – да простит мне генерал – не стоим этого «дипломата»… Уяснили?

– Мы, как вы соблаговолили подметить, не дети, – с точно рассчитанным, минимально уместным в данной ситуации ехидством отозвался Мазур, мельком подумав матерное по адресу «смежников», – вражда тут была старая, изначальная, скорее всего, бравшая начало даже и не с советских времен…

– Я понимаю, – с легким поклоном заверил его Франсуа. – Но, уж простите, порой даже опытнейшим людям мнимая простота операции кажется реальной простотой. И чем тогда кончается? Вы ведь знаете печальные примеры? Прекрасно. Посему простите мне некоторую назойливость. Нервы у меня тоже не железные…

– Ладно… – проворчал Мазур. – Ну, а как насчет перечня опасностей?

– Если к вам и будет проявлять интерес местная контрразведка, то – вялый, рутинный. Повторяю, история с самолетом интересов Санта-Кроче никоим образом не затрагивает, о нем не знают вообще. Реальных, более плотских опасностей ровнехонько три. Во-первых, место действия. Это не экваториальные тропики, но все равно края не курортные: глухая провинция, почти не населенные места, кайманы, змеи, мошкара… Ну, оба вы прошли соответствующий курс выживания, оба бывали… один в той самой стране, другой – в стране по соседству, очень похожей по климату, ландшафтам, фауне и флоре. Не новички. Так что в нашем списке опасностей место действия как таковое стоит на третьем, последнем месте. Второе место, опасность номер два – живые индивидуумы, не имеющие отношения к силовым структурам. Иначе говоря, авантюристы и герильеро. Первых в тех местах не так уж много, но и не так уж мало – как выражались предки, в плепорцию. Ровно столько, чтобы относиться к ним всерьез. Не так далеко от Ирупаны – «дикие» разработки алмазов и опалов. Народ, мягко говоря, собирается специфический. Но с ними при определенном навыке можно либо договориться, либо задать жару. Герильеро – это уже серьезнее. Их в тех местах опять-таки не так уж и много, но все же забредают. С этими лучше не садиться за стол переговоров. «Капак Юпанки» – ярые леваки, это в старые времена они бы для вас закалывали реквизированных упитанных тельцов, а нынче полагают Россию ярким примером зловредного буржуазного перерождения, так что в данном случае российские диппаспорта только напортят. Я просматривал сводки – две недели назад герильеро обстреляли машину с нашими военными специалистами, причем точно знали, в кого палят. Двое убитых, третьего в лес уволокли живым, полиция его до сих пор не нашла… И, наконец, третье, а в списке опасностей – первое. – Он помолчал, потом выдохнул с неприкрытой досадой: – Очень хотелось бы ошибиться, но, боюсь, американцы знают о самолете.

– А он их интересует? – спросил Мазур.

– Невероятно. «Дипломат», конечно, а не самолет. Шевеление их агентуры в Санта-Кроче уже зафиксировано. Следующий ход легко предугадает даже лейтенант: небольшая группа опытных, высококвалифицированных специалистов, направленная к озеру. Пока что они этого не сделали, но согласно источникам, которые вам должны быть неинтересны, – ждем-с… Есть определенная вероятность, что вы с ними столкнетесь – либо с агентурой, либо со спецгруппой. Инструкции на сей счет просты: насчет обращения с тамошней агентурой янкесов мы еще поговорим после, а что касается спецгруппы, с каковой вы можете пересечься, инструкции просты: если есть возможность разойтись мирно и незаметно, расходитесь, если же нет… – Он помедлил, усмехнулся: – Запомните, что ваша задача – любой ценой добыть «дипломат» из самолета и вывезти в безопасное место, а вовсе не трястись над жизнью и здоровьем янки, которым вы даже не представлены… Я понятно излагаю?

– Чего уж там… – криво усмехнулся Кацуба.

– Главное, привезти «дипломат». Все остальное несущественно. Должен вас сразу предупредить: возможно, по ходу дела придется провести нечто вроде «калыма», в смысле «приработка на стороне». Быть может, такой надобности не будет, а может, и возникнет. Это тоже предстоит узнать на месте. Вот, в общих чертах, главные контуры. Вопросы?

– Группа – это только мы двое? – спросил Мазур.

– Именно. Я, как уже говорил, на маршруте появляюсь периодически.

– Кто старший?

Франсуа с генералом вновь переглянулись.

– Скажем так, – протянул Глаголев. – Командует группой капитан первого ранга Мазур – за исключением внештатных ситуаций в населенных пунктах, где подполковник Кацуба, как лицо с более разведывательным уклоном, имеет решающий голос в случае каких-либо коллизий, связанных опять-таки со шпионскими делами… Как по-вашему, достаточно отточенная формулировка?

Подумав, оба кивнули.

– У лица со специфическим уклоном есть то ли вопрос, то ли просто раздумья… – сказал Кацуба. – Хорошо, предположим, местные спецслужбы нас ни в чем не подозревают и под колпак с ходу не берут… Позвольте, а почему не берут? Два дипломата, к тому же аккредитованные не в Санта-Кроче, вдруг отправляются к черту на рога, в несусветную глушь… Даже у стажера тайной полиции тут же возникнет закономерный вопрос: а что они там потеряли? Решили накопать опалов, что ли? Занятие для дипломата странноватое… Искать следы экспедиции Фосетта? Но ее никто никогда не связывал с Санта-Кроче…

– Ну, насчет этого можете не беспокоиться, – с легкой улыбкой ответил Франсуа, практически не раздумывая. – Подполковник, вы же в свое время неплохо и долго поработали в Санта-Кроче, неужели забыли? Клад Бенитеса…

Мазур увидел на лице Кацубы неподдельную растерянность, даже конфуз. Подполковник, вильнув взглядом, вздохнул:

– Ну да, я и забыл с этой расслабухой…

– Все обставлено так, что никаких подозрений и не возникнет, – объяснил Мазуру Франсуа раньше, чем каперанг решил попросить уточнений. – Вернее, заподозрят, но в совершенно другом… Клад Бенитеса – старая история. Считается, что в восемьсот двадцать седьмом, когда шла борьба за независимость и повстанческая армия вот-вот должна была осадить столицу, полковник Бенитес, военный комендант оной, решил срочно спасать сокровища. Якобы он погрузил на парусный корабль городскую казну, все статуи и прочие украшения кафедрального собора, сделанные из золота и серебра, самоцветы гильдии ювелиров и черт те что еще. Потом корабль по существовавшей тогда сети проток вышел на Ирупану и добрался до интересующих нас озер. Дальше – масса версий и разночтений, но все они сводятся к примитивным легендам о кладах: затонувшее судно, погибшие, кроме одного-двух чудом спасшихся, свидетели, признание на смертном одре либо старая полуистлевшая карта в прадедушкином сундуке…

– А на самом деле? – спросил Мазур.

– На самом деле Бенитес не отправлял из столицы и ломаного гроша. Не было ни корабля, ни груза, ни клада. Достовернейше установлено.

За весьма приличную сумму Бенитес попросту сдал город повстанцам, благодаря чему окончил дни в комфорте и уюте – правда, был в Испании заочно приговорен к смертной казни, но это его не волновало… Никаких сокровищ нет, но объяснить это кладоискателям невозможно – самые первые стали пробираться на Ирупану лет сто тридцать назад, и до сих пор мало что изменилось, разве что аппаратуру теперь волокут на Ирупану современнейшую, о какой предки не могли и мечтать… В свое время россказням о кладе Бенитеса поддался сам дон Астольфо. Когда было точно установлено истинное положение дел, он решил подзаработать на пустышке. Еще четверть века назад вот этот район, – он показал авторучкой, – был объявлен государственным заповедником с красивым названием. Есть даже минимальный штат смотрителей – которым, однако, втихомолку велено не усердствовать. Вообще ничего не делать – так, раз в год объехать свой участок, деликатно не обращая внимания на господ кладоискателей. Вернее, не обращая внимания на тех, у кого есть лицензия. Попасть в заповедник законнейшим образом может любой, кто купил лицензию, весьма недешевую. С треском выдворяются исключительно те, кто рискнул сунуться без лицензии.

После свержения дона Астольфо, когда архивы попали к новому правительству, решено было не резать курочку, несущую золотые яйца. Вся система сохранилась в неприкосновенности. Вас заподозрят лишь в том, что вы – парочка очередных импортных дураков, попавшихся на удочку изготовителей поддельных карт и признаний на смертном одре. Будут хихикать вслед, но исключительно про себя…

– Ну, это меняет дело, – облегченно вздохнул Мазур. – И все же, есть лишняя головная боль. Кто-то из этих идиотов-кладоискателей может, мне кажется, случайно наткнуться на вашу «Сессну»…

– Вот это и есть одна из причин, заставляющих торопиться нас и, подозреваю, американцев, – сказал Франсуа. – «Дипломат» в этом случае тут же вскроют… и документы окажутся в озере, что для нас равнозначно провалу. Я даже не знаю, что хуже – если бумаги попадут к янки или если они размокнут в озере, выброшенные ничего не подозревающим дуралеем. Нужно спешить. Нельзя сказать, что кладоискатели там роятся, но пара-тройка что ни месяц отправляется вверх по Ирупане. Как отличить их, буде встретятся, от спецгруппы янки, определите на месте, не дети. Да, вот что, господин Мазур… У вас там может случиться и другая встреча, не в пример более приятная. Помните на «Федоре Достоевском» богатенькую сеньору Эстебанию Сальтильо, с которой у вас произошло столь романтическое приключение?

– Помню, – сказал Мазур, сделав лицо непроницаемым. – Да, ведь она из Санта-Кроче… Что, и она каким-то боком в игре?

– Никоим образом, – мотнул головой Франсуа. – Просто-напросто ее поместья не столь уж далеко от Ирупаны. Имейте это в виду – мало ли что, столь приятные знакомые могут оказаться нелишними. Особа богатая и в тех местах влиятельная, такие контакты надо беречь.

– Вот не ожидал, что когда-нибудь судьба вновь сведет… – сказал Мазур, откровенно говоря, и в самом деле вспомнивший взбалмошную сеньору не без приятности.

– Всякое в жизни бывает, – философски сказал Франсуа. – Кстати, ваше знакомство с этой милой особой стало еще одним аргументом в пользу того, чтобы послать именно вас. Как видите, стараюсь играть максимально честно и открыто.

– Играть честно – не велика штука… – проворчал Мазур. – Нечестно, впрочем, тоже. Вот унести ноги, да еще победителем – потруднее и посложнее.

– Вот и постарайтесь, – с обаятельной улыбкой произнес Франсуа. – Вы оба ухитрялись возвращаться всегда и отовсюду, а это позволяет говорить о тенденции. Тенденция, однако…

– Когда отправляемся? – с тихой обреченностью спросил Кацуба.

– Следовало бы – вчера, – сказал Глаголев. – А посему – сегодня ночью. Лететь вам долго, всевозможные детали и частности обкашляете в самолете. И попробуйте мне только вернуться без крокодильих сапог или вообще не вернуться…

Глава третья

Райская жизнь

Капитан Себастьян ди Рочи являл собою не просто образец бравого испанского идальго – пожалуй, именно так выглядела извечная мечта всех генералов об образцовом вояке. Капитан был высотой сантиметров примерно семьдесят, и хотя его, бронзового, кое-где покрывали темные пятна, следы беспощадного времени, выглядел он впечатляюще: в безукоризненной кирасе, столь же безукоризненном шлеме, пышных штанах буфами, сапогах без единой бронзовой морщинки. Опираясь левой на эфес картинно всаженного в землю меча, правую он простирал таким манером, словно за сотни лет до Петра Первого и придумал чеканную историческую фразу: «Здесь будет город заложен!»

Как узнал Мазур, капитан был личностью не просто реальной – исторической. Именно он более четырехсот лет назад первым из европейцев перевалил через Анды и добрался до этих мест, чтобы по приказу вице-короля основать город – будущий Санта-Кроче. Каковой приказ скрупулезно и выполнил.

Лениво разглядывая бронзового красавца и потягивая ледяное пиво, Мазур думал о том, что в действительности все обстояло, конечно же, иначе. Когда сюда добралась кучка упрямых кастильцев, сапоги у капитана наверняка превратились в лохмотья, как и штаны, и вряд ли он был безукоризненно выбрит, вряд ли усы были столь ухожены, как их поздняя бронзовая копия, а кирасу со шлемом, ручаться можно, волокли где-то позади индейцы-носильщики, если только капитан ее вообще не выкинул по дороге. И уж, конечно, добравшись до этих мест, бравый Себастьян не тратил время на мелодраматические жесты, а мечтал вслух если не о золоте, то уж о хорошем астурийском вине и сговорчивых особах противоположного пола, поскольку психология солдата, в отличие от военной техники, с веками совершенно не меняется…

А вообще мужик, конечно, был стоящий. Как все они, мать их за ногу, конкистадоры. Цели, конечно, были пошлейшими, средства – не вписывавшимися в декларации прав человека, но все равно этих двужильных ребят с руками оторвал бы любой нынешний спецназ…

Мазур допил пиво, и официант-чоло в белоснежном смокинге, возникнув над правым плечом предупредительной тенью, бесшумно наполнил высокий бокал, дневная жара уже спала, близился вечер, и они с Кацубой сидели на улице, под тентом, подобно дюжине соседей по ресторану созерцая площадь, по которой порой проходили такие существа женского пола, что захватывало дух.

Пока что происходящее как нельзя лучше напоминало те убогие шпионские романы, где настойчиво прокламируется, что жизнь шпиона состоит главным образом из белых смокингов, охлажденных напитков, шикарных ресторанов и роковых красоток.

Смокингов на них, правда, не было, но оба щеголяли в белых костюмах, сосали исключительно охлажденные напитки, ресторан при отеле «Трес Крусес» (что означало «Три креста») был не из дешевых, а каждая вторая красотка в невесомом платье, проплывавшая по площади то-ли-девочкой-то-ли-видением, с первого взгляда казалась роковой – не говоря уж о каждой первой красотке. И эта райская жизнь – сиеста, кейф, безделье – длилась вот уже четыре дня. Так что успели исчезнуть следы многочисленных прививок, хранивших от здешних прелестей вроде холеры, желтой лихорадки и вовсе уж экзотических хворей.

Не далее как вчера дошло и до красоток – не только роковых, но и, как выяснилось, сговорчивых, знавших курс доллара не хуже финансистов из Национального банка. Нужно было только знать, к которой подойти, чтобы не нарваться вместо очаровательной профессионалки на орду разъяренных мужей, отцов и братьев. Кацуба в этом разбирался – как он заявил Мазуру, подобные эскапады просто необходимы, иначе могут принять за парочку гомиков, которых здесь традиционно не любят. Убить не убьют, побить не побьют, но мысленно поставят клеймо, а это где-нибудь да помешает… По здешним понятиям, здоровый мужик, три дня спавший в одиночестве, – личность еще более подозрительная, нежели субъект в темных очках, украдкой фотографирующий фасад местного генерального штаба.

Они обосновались в старой части города. Отель стоял на овеянной дыханием веков площади, окруженной столь же старыми, колониальной архитектуры, домами, куда ни глянь – украшенные лепкой старинные фасады, каменное кружево на стенах, резные балконы, низкие уличные фонари. Все это сохранилось прекрасно, поскольку последний раз здесь всерьез воевали сто двадцать лет назад, когда индейские отряды прорвались в предместья столицы и напрочь выжгли несколько кварталов. Правда, это случилось как раз на противоположном конце города и больше не повторялось.

– А это что за индивидуум? – спросил Мазур, показывая на огромную бронзовую доску с завитушками, государственным гербом и массой прочих дизайнерских излишеств.

Центральное место в бронзовой композиции занимал барельеф длиннобородого субъекта преклонных лет, отдаленно смахивавшего на пожилого Энгельса, что было, конечно же, вздором, поскольку мемориальная доска выглядела довольно старой, а за простое упоминание об Энгельсе здесь еще двадцать лет назад можно было бесследно раствориться в воздухе…

– О! – сказал Кацуба, обрадованный случаю поболтать. – Светлая личность, доктор Кабрера.

– Эпидемию какую-нибудь поборол?

– Не совсем… Доктор юриспруденции. Ровно сто лет назад, когда скоропостижно скончался президент, сей достойный муж с «кольтом» в руке влетел на траурное заседание правительства, пальнул в потолок и торжественно объявил, что решил избрать новым президентом себя. Ну, во дворе стояли с полной выкладкой две драгунские роты, а посему правительство поспешило признать, что это гениальная идея. И просидел он на троне аж двадцать два года. Это, скажу тебе, был тип! – поведал Кацуба со столь гордым видом, будто сам выпестовал Кабреру и был духовным наставником. – Однажды в него пальнула залпом целая рота почетного караула из курсантов военной академии – и ни одна пуля в цель не попала, представляешь? То ли руки тряслись, то ли в самом деле ему, как болтали, колдун навесил амулетик. Был еще случай… Приходит к Кабрере один из министров и объявляет: мол, двенадцать человек, все министры, хотят вас убить, и я один из них, но не могу поднять руку на отца нации и спешу донести с перечислением фамилий… – Он сделал театральную паузу.

– И получил орденок? – предположил Мазур.

– Пулю в лоб он получил. Тут же. Но только не из черной неблагодарности, а оттого, что остальные, все одиннадцать, уже успели прийти и настучать… Мораль: лень наказуема. Ну а потом Кабрера ухитрился рассориться с американцами – то ли цену на бананы поднял, то ли прихлопнул кого-то не того. Короче, на этой самой площади, примерно вон там, где торчит мороженщик, по его «кадиллаку» и хлестанули из трех пулеметов. Так что и амулет не помог – быть может, оттого, что стрелки, подозревают, были приезжими… А в общем, бывали тут нумеро уно и почище. При Убико на улицах запрещалось собираться больше одного – не фыркай, я тебе подлинный указ цитирую. И ведь сидели по двадцать лет, черти, это тебе не Панама, где в сорок девятом за пять дней сменилось три президента, да и четвертый продержался недолго… Я тебе не надоел за три дня этими лекциями?

– Отнюдь, – сказал Мазур. – Все равно делать нечего. И нет уже никакого терпения, я не хуже тебя понимаю, что через пару недель начнется зима, то бишь сезон дождей, и в джунглях станет еще паскуднее… Что ж второй секретарь так копается?

– Ничего не поделаешь, – серьезно сказал Кацуба. – Будь ты хоть второй секретарь, хоть генеральный. Здешняя бюрократия, браток, такова, что наши чиновнички, знай они подробности, сдохли бы от черной зависти… Это еще дней на несколько. Подожди, скоро и нам придется в компании с секретарем болтаться по инстанциям – личное присутствие и все такое, узнаешь, почем фунт здешнего канцелярского лиха… А в целом нам все же повезло, что эта «птичка» гробанулась именно тут. Мы в «морской полосе», в климатической зоне, на которую влияет Атлантика. Окажись мы километров на двести южнее, узнал бы ты, что такое настоящая жара. Там, правда, джунглей нет, зато ландшафт не уступает лунному, воды днем с огнем не отыщешь, не говоря уж о годной в пищу живности… Вот, кстати, о живности. Есть в здешнем меню немало вкусных и насквозь экзотических яств. – Он положил руку на роскошную темно-бордовую папку с золотым тиснением. – Как насчет скарабеев со свининой и овощами? А еще – красноногие кузнечики, маринованные в лимонном соке с солью, жареные муравьи, клопы-вонючки по-мексикански…

– Не жди, блевать не начну, – ухмыльнулся Мазур. – Забываете, мон шер, что курсы мы проходили по одним методикам. Попадем в лес, я тебя и сам пауком-птицеедом угощу. Отрываешь пузо, остальное запекаешь, и, право, ничем не хуже краба.

– Ел я птицеедов, – рассеянно отозвался Кацуба. – Нет, в самом деле, скарабеи неплохи, я без всякой подначки… Вот только в такую жару даже их не хочется.

– Уж это точно, – поддакнул Мазур, глядя на историческую площадь. – Гляди, шатеночку недвусмысленно снимают. Разозленная родня не выскочит?

– Не-а, – присмотревшись, авторитетно заверил Кацуба. – Самая натуральная путанилья…

– Слушай, как же их определяют все-таки?

– Да как два пальца, – сказал Кацуба. – Присмотрись, видишь, у нее браслетик? Раз на нем ракушки – значит, путана. Неважно, золотые они там или медные, главное, ни одна приличная женщина в этом городе ничего напоминающего ракушку не нацепит. Мило и простенько, а?

– Тьфу ты, как просто…

Он с леностью истого аборигена столицы омочил губы в ледяном пиве и с философской грустью стал смотреть на видневшийся слева отрезок здешней достопримечательности, именуемой без затей – винодук.

Укрепленные на четырехметровых железных арках – а кое-где на столбах той же высоты, – северную окраину города пересекали толстенные трубы, тянулись вдоль автострады, над оживленными перекрестками, меж редких эвкалиптов, меж домов. Прохожие и проезжие это сооружение попросту не замечали, поскольку привыкли к нему с рождения, зато Мазур, как любой, наверное, русский человек, взирал на него почтительно.

По трубам текло вино – примерно полтора миллиона литров в сутки. Только что закончилась вендимия, ежегодный праздник сбора винограда, и в сотнях тысяч бочек искрилась живительная влага. Кацуба успел свозить Мазура на завод Бодега Бассо, где тот с еще более почтительным восхищением лицезрел своими глазами самую большую в мире деревянную винную бочку. Вмещала она ровнехонько четыреста тысяч литров.

И, что самое удивительное, отметил мысленно Мазур, никто никогда даже не попытался провертеть коловоротом в винодуке дырочку. Русскому человеку такое нерадение дико, отечественные Левши и Кулибины давно издырявили бы заветную трубу на всем ее протяжении…

За три дня он насмотрелся экзотики столько, что хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Винные погреба Хиоле с их ста пятьюдесятью миллионами литров, резервуар для вина, в котором однажды устроили банкет на пятьсот человек (и всем было просторно), музей серебра, старинный праздник пива и крови, более ста лет отмечавший окончание индейских войн, кафедральный собор, где хранился череп Диего Альмагро (вроде бы подлинный), Каса-де-монеда – старый монетный двор, где приводные валы чеканящих станков когда-то вращали закованные в кандалы рабы-индейцы… Впечатлений было столько, что они перестали волновать и удивлять, – еще и оттого, что над ними дамокловым мечом постоянно висело ожидание, а чертов Франсуа куда-то запропал, о чем, впрочем, честно предупредил заранее и наставлял в этом случае не дергаться, а спокойно ждать.

– Ну что, скарабеев со свининой решительно не хочешь? – поинтересовался Кацуба.

– Нет, – сказал Мазур, и понизил голос: – Ты мне лучше растолкуй как зам по контрразведке как обстоит дело с проявляемым к нам интересом, есть ли таковой и от кого исходит…

– Наконец-то, – сказал Кацуба. – Профессиональные рефлексы проснулись.

– Не видел смысла дергаться раньше времени, – хмуро пояснил Мазур. – Все это – твоя епархия, но пора бы и поинтересоваться…

– Резонно, – сказал Кацуба. – Пошли, пройдемся.

Он мимоходом подписал счет, подсунутый бесшумным чоло, оба вышли на брусчатку и, старательно держась теневой стороны, пересекли площадь, свернули на улицу Сан-Августин, где, в отличие от площади, было разрешено автомобильное движение.

– Оглянись, только аккуратнее, – сказал Кацуба. – Справа под тентом примостился сеньор, как полагается, в белом костюме, колу сосет…

– Видел, мы мимо него проходили. Хвост?

– Ну уж сразу и хвост… – усмехнулся Кацуба. – Просто человек на посту. Говоря казенным языком, официальный наблюдатель от тайной полиции в отеле. Штатный, как портье. Это, понятно, не ради нас – тут тебе и рутинное наблюдение за местами, где останавливаются иностранцы, и защита от ворья, и пригляд за площадью. Этот красавец каждый вечер нас с тобой вставляет в сводку, он всех вставляет. Данный мачо – круг первый, сиречь внимание охранки, не затрагивающее лично нас. Круг второй – наши персональные шпики. Я тебя три дня таскал по всему городу не только от безделья, как ты, должно быть, догадываешься… Хотел вычислить ребятишек из ДНГ. Депто де насьональ гуардиа. «Гуардиа» не в смысле «гвардия», а в значении «безопасность». Милое заведение. Правда, со времен безвременной кончины дона Астольфо они немного цивилизовались, это при нем молчунов убеждали с помощью электросварочных аппаратов, подвешивали под мышки и ме-едленно опускали в бассейн с молодыми акулками, а к женщинам еще и подпускали овчарок, обученных трахать и представительниц гомо сапиенс. Теперь нравы там мягче, кого-то за перегибы даже к стенке прислонили, но все равно – щуку съели, а зубы остались. С помощью газетной подшивки можно молчуна обработать так, что и акулы не надо. Впрочем, нам с тобой вульгарный мордобой не грозит, мы ж дипломаты… Так вот, весь первый день за нами таскалась целая бригада, по стилю – не просто «полисиа криминале», а, несомненно, ДНГ. Кадры у них весьма квалифицированные, отрабатывали по полной программе – с «конвейерной передачей», со «встречными»… На второй день активность резко упала – по времени это как раз совпадает с раскрытием цели нашего визита. Как только узнали, что мы, два идиота, целимся на клад Бенитеса, немного успокоились. Весь третий день и сегодня за нами таскаются одиночные топтуны – уже ясно, что орднунга для. Конечно, и эти меняются, сейчас от ресторана, за нами тащится совершенно новый… только, я тебя умоляю, не нужно завязывать и без того завязанные шнурки и пялиться в витрины…

– Понял, – хмуро сказал Мазур. – Не дите.

– Топает, орел… – прямо-таки с нежностью сказал Кацуба. – Знал бы ты, как приятно быть объектом разработки ДНГ, располагая дипломатической ксивой… Привыкли они к нам уже, могут себе позволить и взглядом на девочку отвлечься… Словом, с этой стороны – благолепие. Но! – Он еще более понизил голос. – Все эти четыре дня мы с тобой – в плотной и профессиональной «коробочке». Проще говоря, постоянно в кольце весьма толковых ребят и девочек, которые крутят двойную задачу: и не потерять нас из виду, и не дать себя засечь индивидуумам из ДНГ, каковые тоже не лопухи. Сомнений никаких. У вторых – не стиль ДНГ, вообще не местный стиль. Они прекрасно ориентируются в городе, они, в определенном смысле, здешние, но все же они – не отсюда…

– Конкуренты? – спросил Мазур.

– Очень похоже. Так что поздравляю – мы под колпаком. Я, конечно, пока не могу сказать, знают они твердо, что мы – это мы, или же просто вцепляются в каждого новоприбывшего перспективного русского, но жизненный опыт подсказывает, что склоняться лучше к первому варианту.

– А если так, что делать? – спросил Мазур. – Как ты верно подметил, тут – исключительно твоя епархия…

– Приказ прост – ждать инструкций, – вздохнул Кацуба. – Стоп, опять пошли интересные дела…

Улица была сплошь застроена добротными старинными домами, где смешались разнообразнейшие стили: ажурные металлические ворота, тонкие чеканные решетки, защищающие окна, резные деревянные балкончики, мавританские аркады… Слева, на стене из красного кирпича, белели огромные белые буквы: «PIR», определенно нанесенные с помощью баллончика с краской, и, похоже, совсем недавно – Мазур явственно рассмотрел, как ползут по кирпичам извилистые тонюсенькие ручейки.

И он моментально подметил, что прохожие – отнюдь не принадлежавшие к низшим классам – ведут себя странновато. Стена с надписью словно была ограждена невидимой полукруглой завесой, которую видели все, кроме Мазура – люди шли по дуге так, словно завеса реально существовала, на нее можно налететь и чувствительно расшибить лоб, огибали невидимое препятствие, причем исхитрялись делать это как бы непроизвольно, весьма даже непринужденно, будто испокон веков по этой стороне улицы все так и ходили…

– Ага, – сказал Кацуба негромко. – Можешь остановиться и глупо таращиться – мы ж с тобой нездешние, любопытно нам, тем более – должно быть насквозь непонятно…

– Герильеро?

– Не совсем. «Партидо Искуердиста Революсионарио» – Партия Левых Революционеров. Духовные братцы нынешних герильеро, но – сугубо городские. Нужно купить газету, похоже, герильеро откололи очередной номер, в этом случае пировцы моментально одушевляются и начинают пачкать стены с удвоенным усердием…

– Я так понимаю, они под запретом?

– Не то слово… Стоп. – Кацуба взял его под локоть и остановил метрах в десяти от надписи. – Везет тебе, я этих мальчиков своими глазами никогда и не видел, хотя наслышан…

Медленно подъехал довольно новый светло-синий «опель», отчего-то он был без номера. Одновременно распахнулись обе передние дверцы, вылезли два парня в бежевых просторных брюках и белых рубашках навыпуск (Мазур наметанным глазом определил, что у каждого на поясе нехилая кобура), в темных очках. Держась так, словно на улице, кроме них, не имелось ни единой живой души, они вразвалочку, неторопливо подошли к подтекающим белым буквам. Один достал из заднего кармана крохотные баллончики, кинул на них взгляд, два убрал, один оставил. Второй приложил к стене нечто напоминающее трафарет. Короткое шипенье, невесомое облачко бьющей из баллона под давлением краски – и белые буквы оказались словно бы перечеркнутыми черным рисунком: череп со скрещенными костями, большие литеры Е и М.

Прохожие шагали так, словно ни машины, ни двух молодых людей, крепких и опрятных, не существовало вообще. Один из «художников» отступил на шаг, критически обозрел дело своих рук, что-то со смешком бросил напарнику, оба направились к машине – и усмотрели Мазура с Кацубой. Тот, что шел впереди, выбросил руку в их сторону, щелкнул пальцами, что-то резко, неприязненно бросил по-испански.

– Скажи на любом языке, что не понимаешь, – быстрым шепотом подсказал Кацуба, кажется, ничуть не обеспокоившись.

Мазур, недолго думая, сказал по-русски:

– Ни хрена я не понимаю, кореш, что ты там лопочешь…

Эта фраза – вряд ли понятая незнакомцем – подействовала магически. Он остановился, пару секунд пытливо всматривался в лицо Мазура, наконец, уже вяло, сделал такой жест, словно хотел все же оставить последнее слово за собой, нечто вроде ленивого «Ладно, попадешься еще мне…». Засим оба, не торопясь, сели в машину, и она рванула с места под отчаянный визг покрышек, в три секунды исчезнув за поворотом.

– Эт-то что еще за тонтон-макуты? – спросил Мазур.

– Они и есть, – негромко просветил Кацуба. – «Ескадрон муерто». Тебе перевести?

– Не надо, – сказал Мазур. – Эскадрон смерти, кошке ясно…

– Ага. Спецотдел ДНГ по борьбе с терроризмом, нечто вроде корсиканских спецгрупп де Голля, когда он гонял оасовцев. – Кацуба ухмыльнулся. – Причем официально ничего подобного вовсе не существует в природе. Как неоднократно заявлялось с самых высоких трибун, в составе главного полицейского управления – не ДНГ, заметь хорошенько! – есть «Ескадрон моторизадо», нечто вроде группы быстрого реагирования, каковая борется с уличной уголовной преступностью. А все слухи о существовании некоего «эскадрона смерти» и его подчиненности государству – есть выдумка злонамеренных леваков и прочих партизан… Между тем реальное положение дел всем известно. У любого из этих лбов в кармане – бляха ДНГ с крылатой шпагой, только к ней еще добавлены буковки ЕМ… А в общем, я иногда думаю, что с леваками только так и следует бороться. Будь у нас в девяносто первом парочка таких эскадронов, еще неизвестно, как обернулись бы дела… Хола, мучачо![2]

Он жестом остановил парнишку, поспешавшего вдоль улицы с кипой ярких, в три краски, газет, кинул ему монетку, ловко выдернул из пачки верхний лист. Развернул с хрустким шелестом, вчитался и удовлетворенно хмыкнул:

– Ну да, конечно. Герильеро из «Капак Юпанки»… обстрелян полицейский участок в Барралоче… есть жертвы… гранаты… поисковые группы вылетели… Интересно, что эти «Юпанки» ни разу не пытались подорвать нефтепровод, по которому янкесы из «Петро» качают в порт здешнее черное золото…

– Хочешь сказать, они работают на…

– Не все и не всегда, – сказал Кацуба. – Попросту, согласно старому присловью, никто не знает, где кончается Беня и где начинается полиция. Любая экстремистская бражка, не мне тебя учить, профильтрована черт те кем – от агентов ДНГ до самых непонятных иностранцев. Вообще-то интересный народ. Боевики «Юпанки» на девять десятых – индейские метисы-чоло, а то и чистокровные индейцы, но вот головка – дело другое. Опять, как водится, дали снимки… Хороша, стерва?

– Да уж, – сказал Мазур, глянув на цветной снимок черноволосой красотки.

– Между прочим, чистокровнейшая праправнучка благородных кастильских идальго, – сказал Кацуба. – Виктория Барриос, дочка миллионера-судовладельца. В свое время закончила в Лиме Универсидад Майор де Сан Маркос – элитное заведение, здешний Оксфорд, старейший университет в Южной Америке, в пятьсот пятьдесят первом основан… Магистр философии. По данным ДНГ, в прошлом году самолично палила из базуки по загородному особняку родного папочки, который после этого публично обещал вздернуть блудную дочь на первом суку, мужик, надо сказать, такой, что обещание в случае чего выполнит. Вот они где, подлинные латиноамериканские страсти… Ага. Этот тоже не из метисов – чистокровный гачупино. Та же история, разве что папа не столь богат и учился отпрыск не в Перу, а в Париже. Начальник их ЧК. И третий, Пабло, опять-таки не пролетарий от сохи и не индеец. Вся головка. За каждого из этой троицы, кстати, назначена кругленькая сумма, а любому сотруднику ДНГ, кроме денег, еще и орден с мечами обещан. Ты присмотрись хорошенько, может, кто из этих фрондеров по дороге попадется, можно будет подкалымить…

– Шутишь?

– А черт его знает, – сказал Кацуба, сворачивая газету. – В конце концов, денежки законные плюс орден с мечами… А? Но каковы юные поросюки из элитных семей?

– Господи, это же не первый случай и даже не десятый, – сказал Мазур. – Тут тебе и Патти Херст, и дворянин Володя Ульянов, и Фидель…

– Сеньоры, какая встреча!

Перед ними стоял незаметно подошедший Франсуа – в столь же белоснежном костюме, насквозь респектабельный, с крупным бриллиантом в перстне и легкомысленной тросточкой под мышкой. Они с Кацубой тепло поздоровались по-здешнему (Мазур уже знал, что это называется abrazo): два друга, обнявшись, хлопают один другого по спине сначала правой, потом левой рукой.

Мазур неловко торчал рядом, совершенно не представляя, как ему с «третьим мушкетером» держаться, точнее, на каком языке говорить, – он не знал, в какой роли появился Франсуа на улицах столицы.

– Мой друг Влад! – воскликнул Франсуа на безукоризненном английском, кидаясь Мазуру на шею, и тот от растерянности покорно выполнил обряд abrazo. – Поистине, достаточно выйти на Сан-Августин и постоять там пять минут, чтобы без всяких хлопот, расспросов и поисков вновь обрести старых друзей! Кеведо был прав, когда посвятил этой улице поэму…

На них не обращали внимания – там и сям происходили столь же дружеские встречи с хлопаньем по спине, темпераментной жестикуляцией и сияющими улыбками, разве что разговор шел на испанском. Подступала вечерняя прохлада, и народ из числа благополучных массово выходил на променад.

– Пойдемте, – сказал Франсуа, беря их под руки и направляя обратно к площади Дель Соле – Сеньор Влад, сеньор Мигель, можете меня поздравить. Франция, наконец-то, оценила скромные заслуги вашего покорного слуги, назначив его здешним почетным консулом. – Он понизил голос: – Железные документы, господа, подлинные. Почти тот же иммунитет, что у вас…

«Это должно было влететь в немалую копеечку, – подумал Мазур, – подлинный картон французского почетного консула». Но он уже убедился, что неведомые дирижеры денег не считают, швыряясь ими даже почище, чем в беззаботные советские времена. Выданные им с Кацубой «суточные» и «подъемные», мягко говоря, заставили тихонечко обалдеть. Вообще-то и российские дипломаты могли носить в бумажниках столь толстые пачки, но при условии, что они происходят из семейки члена Политбюро…

– Как настроение, Мигель и Влад?

– Беззаботно-рабочее, – сказал Кацуба, а Мазур промолчал.

Им оставили именно эти имена – потому что, как поведал Глаголев, встреча с доньей Эстебанией отнюдь не исключена, а она могла накрепко запомнить, что загадочные русские офицеры с «Достоевского» звались Мигель и Влад. Отчества и фамилии, правда, были другими, но последних прежних донья и не знала, помнится. Ладно, это пустяки, но больше всего Мазура угнетало, что его согласно новому привилегированному аусвайсу сделали не кем-нибудь, а военно-морским атташе в крохотном государстве на одном из Карибских островов, причем Кацуба был опять-таки не мелкой рыбкой, а третьим секретарем одного из российских посольств на континенте.

Душа не просто протестовала против подобного титулования – обливалась горючими слезами. Всю сознательную (то есть боевую) жизнь, оказываясь за пределами Отечества, Мазур либо числился кем-нибудь вроде младшего переводчика при самом зачуханном инженере, либо словно бы не существовал вообще, появляясь на «игровом поле» неким призраком, лишенным и намека на национальную принадлежность. И вот, на пятом десятке – не просто дипломат, а еще и военный атташе. На груди словно бы вывеска, ощущаешь себя голым и прозрачным, как хороший хрусталь. Что там чувствует Кацуба – его дело, а вот Мазуру было тяжко, непривычно и уныло…

– Можете не рассказывать мне ваши печальные новости, – тихо произнес Франсуа. – Сам знаю, что вы в «коробочке». Мы тут тоже не сидели сложа руки. И, чтобы вы не мучились неизвестностью, спешу внести ясность: это именно те, на кого мы все думали. Ничего смертельно опасного здесь не вижу.

– Откуда же утечка? – спросил Мазур.

– Честно говоря, это не только не ваше дело – это и не мое дело, – ответил Франсуа. – Даже если завтра на далекой родине установят «крота» со всей непреложностью, чем это нам поможет? То-то. О нашей миссии знают – и не более того. Такой поворот событий заранее предусматривался, вы не забыли беседу в самолете?

– Вашими бы устами… – протянул Мазур.

– Глупости, – жизнерадостно осклабился Франсуа. – Как вы сами действовали бы на их месте? Ну-ка?

– Весьма вероятно, я и не пытался бы подсунуть членам их группы тарантулов за шиворот или отравить колбасой, – сказал Мазур. – Скорее уж я устроил бы засаду на месте, будь оно мне известно. И дождался бы, когда аквалангисты всплывут на поверхность с добычей… Так гораздо рациональнее.

– Вот видите. Почему же наши… оппоненты должны быть глупее нас? Место им известно. Логично ожидать именно таких действий, какие описали вы… – Он приостановился. – Дружище Влад, посидите пока здесь, а мы с Мигелем кое-что обсудим… – и он легонечко подтолкнул Кацубу ладонью к парадному крыльцу «Трес Крусес».

Мазур присел за столик, отчего-то выбрав тот самый, за которым сидел полчаса назад, начал уже к нему привыкать. Тут же беззвучно возник официант, разумеется, он неплохо владел английским, иначе и не попал бы в столь респектабельное заведение, – и Мазур без всяких лингвистических хлопот обрел пиво с местными жареными орешками. Краем глаза покосился на здешнего штатного топтуна – тот лениво цедил свою колу и Мазура словно бы не видел вовсе, а вот проходивших по площади сеньорит замечал мгновенно. На брусчатку уже легли длинные косые тени старинных зданий, укрыв заодно посвященную Кабрере мемориальную доску, и казалось…

Все мысли вдруг отлетели, Мазур ощутил нечто вроде солнечного удара. Проморгался, потряс головой. Казалось, он сходит с ума.

Лихорадочно прислушался к себе. Ничто вроде бы не изменилось, окружающий мир оставался прежним, исполненным вечерней беззаботной неги, – вот только каперанг Мазур, похоже, все-таки сошел с ума…

Потому что по площади, пересекая ее наискосок, легкой походкой – насквозь знакомой, летящей! – шла Ольга.

Ее не должно было здесь быть, ее вообще не было на этом свете, потому что год назад его молодая жена ушла туда, откуда не возвращаются. Она была мертва, похоронена в Шантарске, но сейчас, появившись вдруг на зыбкой границе между прохладной тенью и потускневшим дневным светом, покойная Ольга Мазур, Олечка Вяземская, знакомой походкой шагала по исторической брусчатке, легонько взвивался над коленями подол невесомого синего платья, постукивали каблучки…

Это ее золотые волосы рассыпались облачком по плечам. Это ее сине-зеленые глаза, ее походка, ее фигура, ее стать, и она, господи боже, живая

Мазур задохнулся. Двое повес в белоснежных костюмах, которых Ольга миновала, не удостоив и взглядом, почти синхронно взмахнули руками, и каждый приложил левую ладонь ко лбу, а большой палец правой прижал к щеке. Мазур уже знал, что этим абсолютно приличным жестом истый кабальеро выражает свое неописуемое восхищение прелестью очаровательной сеньориты. Если они тоже ее видят, она живая… но что, если ему только кажется, что он их видит, а на самом деле… Нет, это же она, она, она!

Оттолкнув некстати оказавшегося рядом официанта, Мазур с маху вскочил, сделал несколько шагов на ватных ногах, так и заплетавшихся. Успел заметить удивленную физиономию штатного топтуна, успел услышать за спиной недоуменный, деликатный писк официанта, не осмелившегося беспокоить сеньора, но не сдержавшего удивления нежданной прытью гостя…

Он быстро шел, почти бежал на подгибавшихся ногах. Впереди, совсем близко, колыхалась копна золотистых волос, стучали каблучки, локти девушки слегка прижаты к бокам, а кисти рук отведены от талии – Ольгина манера! – и точеная фигурка до боли знакома, и знакома походка…

То ли он чересчур громко топал, то ли еще чем-то привлек внимание… Девушка чуть-чуть приостановилась, оглянулась через плечо – и Мазур вновь увидел Ольгино лицо, знакомо приподнятую в легком недоумении левую бровь, сине-зеленые глаза.

Замер как вкопанный, не зная что сказать и не понимая, что вообще говорить. Сердце колотилось, по спине бежали холодные струйки пота, он потерял себя, словно выдернули какой-то стержень, на котором все и держалось.

Девушка Ольга дернула плечом, чуть слышно хмыкнула и преспокойно направилась дальше. Мазур плелся следом, уже не чувствуя заходившегося в смертной тоске сердца.

Она свернула на авениду Сан-Августин. Мазур тащился следом, лишенный мыслей и чувств. Остановившимся взглядом смотрел, как она небрежно встряхивает черной коробочкой, извлеченной из сумочки – а Мазур и не замечал сумочки до этого мига! – как, на секунду мигнув огнями, коротко взмяукивает сигнализацией белый джип «Субару», как Ольга, бросив-таки на странного преследователя еще один недоуменный взгляд, садится за руль, как машина ловко вклинивается в поток на перпендикулярной улице, исчезает за углом…

Мазур стоял у самой кромки тротуара, глядя туда, где не было уже белого джипа. Он и сам не понимал, чего ждет, но не мог ни двинуться с места, ни собрать мысли хоть в какое-то подобие здравых раздумий. Такого с ним еще не случалось, видел однажды призрак убитой женщины – им и убитой, кстати, – но та встреча длилась какой-то миг, видение моментально растаяло, и с самого начала ясно было, что это не более чем видение. Зато теперь… Она была, и она была живая. Но в нашей реальности такого случиться ни за что не могло, мертвые не возвращаются.

Мазур вдруг поймал себя на том, что бормочет под нос:

– Если ты хотела вернуться, почему не пришла раньше?

И едва не заорал от переполнявшего его тоскливого ужаса.

Глава четвертая

Мужские игры в райских кущах

По прошествии какого-то времени он обнаружил, что стоит одной ногой на проезжей части, другой на тротуаре, нелепо скособочившись, – тротуар был довольно высоко поднят над отведенным для самобеглых колясок пространством, а за локоть его поддерживает рослый полицейский в белой форме и блестящих коричневых ремнях, что-то растолковывает, мягко, но решительно оттесняя на тротуар.

Мазур подчинился, уже немного овладев собой, начиная соображать, что выглядел со стороны то ли вдрызг пьяным, то ли идиотом. Огляделся, с некоторым страхом ожидая новых галлюцинаций, но все вокруг оставалось привычным, и старые дома, и прохожие, и кучки скучающих франтов, и вездесущие продавцы лотерейных билетов (лотерею здесь обожали вечной и пламенной любовью, Мавроди в этой стране чувствовал бы себя пресловутой щукой в реке)…

К ним уже спешили Кацуба с Франсуа. Подполковник с ходу выпустил длинную тираду на испанском. Бравый страж закона отозвался вполне мирно, Кацуба тут же смягчил тон, оба перекинулись еще парой фраз, полицейский, все еще бережно поддерживая Мазура под локоть, дружелюбно осклабился ему:

– Си, сеньор… – И добавил, коверкая английский: – Я понимаю, проклятый горячий жара, мистер неподходящий, Россия много белый прохладный… твердый дождь, си?

И потерял к ним всякий интерес, величественно зашагал вдоль тротуара, на американский манер крутя длинную коричневую дубинку.

– У тебя что, в самом деле солнечный удар? – шепотом спросил Кацуба, проворно направляя Мазура под тент. – Только мы вышли, смотрю, ты чапаешь куда-то в пространство хитрым зигзагом…

– А ее ты видел? – спросил Мазур тихо, усаживаясь за прежний, обжитой столик.

– Кого?

– Ольгу. Она шла по площади…

– Какую еще Ольгу? – Кацуба смотрел непонимающе, с тревогой.

– Мою, – сказал Мазур, чувствуя во всем теле противную слабость, словно после тяжелейшего марш-броска. – Бывшую. Покойную. Она вдруг появилась…

Он заметил, как цепко глянул на него Франсуа, видимо, подробно изучивший Мазурову биографию. Казалось, негр в происшедшем сориентировался даже быстрее Кацубы, потому что, не проявляя ни малейшего удивления, протянул:

– Значит, видел покойную жену… – Щелкнул пальцами, не оборачиваясь: – Омбре, дуо граппа! И что она делала?

Официант поставил перед Мазуром большую рюмку с граппой – местной виноградной водкой, по убойному действию ничуть не уступавшей отечественным самогонам с карбидом. Мазур сделал добрый глоток прозрачной жидкости, обжигающим шариком прокатившейся по пищеводу. Выдохнул – тихо, глубоко. Сказал:

– Она шла по площади. Это она. Лицо, фигура, глаза, все движения…

– А ты, значит, двинул за ней…

– Не знаю, что на меня накатило…

– Бывает. И потом?

– Потом она села в белый «Субару», – сказал Мазур. – И уехала. На номере, по-моему, есть буква «Р», еще цифры помню… один, семь….

– Друг за другом стоят? Один и семь?

– Вроде бы.

– Под «Р» имеешь в виду латинскую «П» или латинскую «Р»?

– Латинскую «Р», – сказал Мазур.

Его спутники переглянулись.

– Жара, – сказал Кацуба. – Бывает. Больше ничего в окружающем не… выглядит странновато? От нормы не отклоняется?

– Да ладно тебе, – досадливо сказал Мазур, допив почти всю остававшуюся в бокале граппу. – Я не шизанулся… но я ее действительно видел, это она, как две капли воды…

– Не было хлопот у пирата, пока не взял он в подельники демократа… – хмыкнул Кацуба. – Дружище, почудилось тебе. Новая страна, масса новых впечатлений, нервы, пресыщение красотами, вечерние тени… Мозг достраивает увиденное хранящимися на запасных полочках впечатлениями, зрительными образами. Сам все понимаешь. И ориентируешься, несмотря ни на что, неплохо, с прежней хваткой: марку машины запомнил, кое-что из цифр и букв на номере…

– И все равно…

– Слушай, – мягко сказал Кацуба. – Ты ведь не допускаешь, что твоя Ольга каким-то чудом осталась жива и угодила в Санта-Кроче?

– Никоим образом, – не поднимая глаз от бокала, ответил Мазур. – Ее же при мне… Когда поезд добрался до Шантарска, она уже окоченела…

– Вот видишь, – столь же мягко продолжал подполковник. – А что касается призраков… Вопрос, конечно, спорный, могу честно признаться, что окончательного мнения на сей счет у меня и сегодня нет. Всякое бывает… Но во что я, безусловно, не верю, так это в призраков, разъезжающих за рулем «Субару». Уж эта-то деталь с прежней жизнью твоей супруги никак не совпадает, верно?

– Верно, – сказал Мазур. – Она вообще не умела водить машину…

– Вот… По Пласа Дель Соль и в самом деле беззаботно шагала какая-то красивая девчонка. Возможно, она чем-то и напоминала Ольгу. Возможно, была на нее очень похожа. Не вижу ничего удивительного, у множества людей есть очень похожие двойники, иногда это им становится известно, иногда – нет…

– Я понимаю… – тусклым голосом произнес Мазур.

– А раз понимаешь, отвечай честно: ты в норме или как? Старина, игры серьезные… Ты допей, допей…

Мазур выплеснул в рот остатки граппы, собрался, взял себя в кулак, прислушался к ощущениям и чувствам. Решительно сказал:

– Все в норме. Видимо, старею, нервишки…

И с радостью отметил, что спутники не стали переглядываться, – именно этого молниеносного обмена взглядами он опасался… Обошлось.

– Ладно, вопрос закрываем, – сказал Франсуа. – С одним условием – если вдруг, паче чаяния, ты что-нибудь этакое опять усмотришь или почувствуешь, скажи сразу.

– Есть, – сказал Мазур.

– Вот и прекрасно… – деловито бросил Франсуа. – Посиди минутку, окончательно приди в себя… и нужно работать. Кончилось райское житье. Сегодня, кровь из носу, нужно оторваться от хвостов – от конкурирующей фирмы, я имею в виду, местные меня не беспокоят – и встретиться с резидентом. А до этого нам предстоит поработать в роли гончих. Прямо здесь, и очень скоро. Видите ли, сеньор Влад, вокруг ваших гостиничных номеров началось подозрительное шевеление. В первую очередь – вокруг вашего. Не буду излагать соображения, коими руководствуюсь, это совершенно не ваша печаль, – но ловить на живца будем сегодня. Посыльный только что принес билеты в оперу. Сегодня дают жемчужину здешней классики, «Эль ихо десобидьенте», для дипломата посещение премьеры в опере – занятие привычное и входящее в круг обязанностей, я бы сказал. Мало кому придет в голову, что мы вдруг вернемся с полдороги на премьеру, где ожидается президент и весь бомонд… Ясно теперь, для чего у вас в багаже были смокинги?


…Бездарному роману из шпионской жизни, переполненному не имеющими ничего общего с действительностью штампами, не было конца. Чувствуя себя персонажем мыльной оперы, Мазур в дурацком смокинге неторопливо спустился по ступенькам, сел вслед за Франсуа на широкое сиденье белого «линкольна», следом столь же чинно уселся Кацуба, и роскошная машина бесшумно скользнула прочь от «Трес Крусес».

– Ну? – через пару минут поинтересовался Франсуа куда-то в пространство.

– За нами – одна машина, – сказал шофер, не оборачиваясь. – Как и предполагалось. Наживочку заглотнули, идиоты. Каждая собака знала, куда вы ехали, они и купились, сняли «коробочку». Обожают штампы, дауны, мышление насквозь клишированное… Сигнал?

– Ага, – кивнул Франсуа.

Шофер нажал что-то под приборной доской, слегка увеличил скорость. Мазур не без любопытства ждал, что же произойдет.

«Линкольн» свернул вправо, не снижая скорости… и сзади, совсем близко, послышался отчаянный лязг железа, грохот сильного удара. С классическим визгом покрышек длинный лимузин неожиданно свернул в проулок и помчался по неизвестным Мазуру закоулкам.

– Что мы наблюдаем? – сказал шофер, мастерски крутя баранку. – Какой-то олух, нарушив правила, вылетел на старом грузовичке, не уступив дорогу, и наш хвостик в него на всем ходу и воткнулся. Поразительно, как скверно здесь водят…

Он резко затормозил.

– Пошли! – распорядился Франсуа.

Выскочив следом за Кацубой, Мазур только теперь сообразил, что они подъехали к «Трес Крусес» со стороны бокового входа, ведущего на оживленную улицу. Все трое быстрым шагом миновали аркаду, обширный внутренний двор-патио (где светились гирлянды разноцветных лампочек, суетились официанты и ночное веселье уже раскручивалось вовсю), вошли в вестибюль.

Ночной портье, коротенький живчик с тщательно зачесанными поперек лысины остатками шевелюры, при их появлении обратился в соляной столб. Франсуа остался рядом с ним, а Мазур почти бежал следом за Кацубой. Подполковник на ходу извлек нечто напоминавшее качественную отмычку, не оборачиваясь, шепотом приказал:

– Насмерть не мочить! Берем и сдаем…

Он молниеносно отпер дверь трехкомнатного номера Мазура, широко распахнул ее, и оба ворвались внутрь, прикрывая друг друга по классической методике «первый-второй».

Застигнутый врасплох субъект был весь в белом, но уже в следующий миг, согласно анекдоту, оказался весь в дерьме – фигурально выражаясь, конечно. Мазур подшиб его ударом по лодыжке, схватил за кисть, развернул и припечатал усатенькой физиономией к полированному письменному столу, в ящиках коего субъект начал было рыться. Тем временем Кацуба в темпе вихря заглянул в другие комнаты, замер, словно что-то вспомнив, рванул в коридор – но там уже грохотали удалявшиеся шаги, внезапно с адским звоном вылетело стекло, судя по звуку, изрядных размеров. «Витраж на лестничной площадке, – вспомнил Мазур, прижимая пленника мордой к столу. – Точно, этот гад его с разлету вышиб, там первый этаж, невысоко, захочешь унести ноги, еще не то сделаешь…»

И тут же в чинных, тихих коридорах стало невероятно шумно.

Сначала появился давешний штатный топтун, чья усатая толстая физиономия была прямо-таки озарена охотничьим азартом и осознанием собственной значимости. Он решительно отодвинул Мазура с великолепным презрением профессионала к жалким любителям, перенял у него пленника, отступил на шаг, окинул добычу затуманенным взором художника, выбирающего место для первого мазка, – и нанес такой удар, что по кабинету пошел звон, а видавший виды Мазур невольно охнул.

Пленник моментально перешел в состояние полной аморфности, бесчувственно распростершись на полу. Топтун полюбовался делом своих рук, по-птичьи склонив голову к плечу, заломил воришке конечности за голову и молниеносно сковал большие пальцы крохотными блестящими наручниками. Послал Мазуру взгляд, означавший определенно нечто вроде: «Учись, раззява!» и, надувшись, как павлин, хлопнул себя по груди:

– Депто де насьональ гуардиа, сеньор!

– Еста бьен, – с трудом подбирая слова, прокомментировал Мазур. – Грасиас…[3]

– А сус орденес, сеоньор![4] – важно и непонятно ответил тот.

Тут появилась целая процессия – двое полицейских в форме и коричневых ремнях, здоровенный лоб в цивильном, но с приколотой к широкому поясу бляхой ДНГ, Франсуа, уже знакомый Мазуру главный менеджер, в растерянности воздевавший руки и причитавший столь недвусмысленно, что и без перевода было ясно: он, бедолага, призывает небо в свидетели, что в их почтеннейшем заведении такой пассаж произошел впервые. В арьергарде маячили еще какие-то удрученно-перепуганные субъекты в униформе отеля.

Начавший было оживать пленник получил еще раз – на сей раз от лба в цивильном. Началась долгая канитель с писанием протоколов, извинениями полицейских чинов, писком их сотовых телефонов, оживленных переговоров с частым употреблением слов «дипломатико руссо», загадочно-деловым появлением и быстрым исчезновением мрачных личностей в форме и в штатском, словно штамповавшихся молниеносно некой скрытой за поворотом коридора машиной, жалобными стенаньями главного менеджера, взывавшего к вековой славе отеля и пресвятой мадонне, деве сантакрочийской…

Наконец все кончилось. Исчезли мрачные чины, прихватив с собой полумертвого от ужаса пленника и кидая на него нетерпеливые взгляды гурманов, удалился на пост топтун (в уголке получивший от Кацубы зелененькую бумажку с ликом не самого дешевого президента), дольше всех на сцене продержался главный менеджер, но и от него в конце концов удалось отделаться, заверив, что знатные постояльцы понимают всю уникальность ситуации, но зла не держат и не собираются съезжать, равно как и распространять унизительную для престижа отеля информацию.

Примерно через полтора часа Мазур вновь сидел со спутниками в том же «линкольне», неизвестно куда плывшем по ночному городу. Заезженный оборот, конечно, но столица и в самом деле сияла мириадами огней, радужным разноцветьем реклам, над фонтаном, помнившим еще Боливара, сплетались лазерные лучи чистейших спектральных оттенков, а толстенные плети винодука были освещены собранными в загадочные вензеля гирляндами лампочек.

– Хвоста нет, – доложил шофер.

– Еще бы, – удовлетворенно хмыкнул Франсуа. – После давешнего переполоха они на всякий случай подальше отодвинулись…

– Второй-то ушел, – сказал Мазур.

– И хрен с ним, – беззаботно ответил Франсуа. – Из того, что имеется в тенетах, быстренько выдавят все, что знает… В общем, ручаться можно, что ничего особенного он не знает, пешка дешевая, но ниточка потянется, и конкуренты наши на время притихнут…

– Это обязательно было – его брать? – спросил Мазур.

– Кирилл, я же вас не учу, как работать на глубине… – сказал Франсуа предельно мягко, но все равно это прозвучало легкой недвусмысленной выволочкой.

– Извините.

– Глупости…

– Был еще вопрос, но не знаю теперь…

– Отчего же. Спрашивайте.

– А не мог этот агрессор оказаться человеком из ДНГ? Или иной аналогичной конторы?

Рассмеялись все трое – и Франсуа, и Кацуба, и немногословный шофер.

– Ну что вы, так дела не делаются, – сказал Франсуа. – Они здесь не дураки. В любой стране тайная полиция накопила огромный опыт по незаметной проверке постояльцев. Создается совершенно невинная ситуация, очаровательная горничная или ненароком забредший водопроводчик потрошит чемоданы и ящики стола с наработанной сноровкой, и у него обязательно есть надежное прикрытие, полицейских профессионалов внезапным возвращением в отель почти никогда не накроешь. Успели бы вывести своего человека из неприятной ситуации. Нет, это сторонний, уверенность железная. Кстати, имейте в виду, когда мы приедем в «Голубку» – за столиками не следует особо распускать язык, народ там случается всякий, да и не прикормленные заранее топтуны порой забредают, но в будуаре у Кончиты можете держаться свободно. Девочка надежная, проверенная, да и апартаменты всякий раз детекторами обшариваем…

– Кончита, конечно, девочка проверенная, – со смешком бросил Кацуба.

– Это ты в смысле вечера?

– Ну не в отель же возвращаться, – не моргнув глазом, сказал Кацуба. – Да и каперанга надо подлечить, чтобы в другой раз привидения не мерещились.

– Ладно, – подумав с полминуты, кивнул Франсуа. – Я и сам, судари мои, впервые попадаю в столь роскошную ситуацию, словно скроенную по голливудским шаблонам. Надо использовать случай на всю катушку – а то в следующий раз, чует мое сердце, буду ползти где-нибудь по пустыне с сухою корочкой в кармане… Влево, Рик.

– А то я не знаю, – проворчал шофер.

Они оказались в новой части города, современнейшей, роскошной и насквозь безликой – широченная улица с фонарями, словно позаимствованными из фантастических фильмов, довольно приличные для Латинской Америки небоскребы, стекло, сталь, игра бликов на гигантских гранях высоченных кубов, призм и параллелепипедов, нервическое мельтешение реклам, река лаковых автомобилей… Мазур ощущал себя киногероем – и фильм был отнюдь не шедевром.

Машина свернула с широченной авениды, обогнула небоскреб из голубоватого стекла, сделала пару лихих поворотов – и они оказались в довольно тихом уголке. Эвкалипты, перемежавшиеся какими-то высокими, густыми, неизвестными Мазуру по названиям кустами, подковой окружали небольшое кубическое здание – явно современной постройки, но стилизованное под колониальный испанский стиль. Особого буйства красок и электричества не усматривалось – только над входом сияли сине-красные буквы «La Paloma», продублированные для тех, кто не владел испанским, силуэтом голубки из желтых неоновых трубок.

У входа было тихо и пусто. Правда, едва они подошли к высокому крыльцу, из двери моментально вышел высоченный субъект, красочно наряженный под гаучо, и выжидательно, словно бы невзначай, заступил дорогу, но после пары слов, брошенных Франсуа, живенько посторонился:

– Буэнас тардес, сеньорес…[5]

Внутри было не так уж просторно, но и не тесно, они вошли в зал, раздвигая позванивающие ниточки стекляруса, подскочил официант, опять-таки наряженный здешним ковбоем, только без широкополого сомбреро, провел к столику, очевидно, заранее заказанному. Столиков было штук пятнадцать. Стоял полумрак, зал освещали лишь подсвечники на каждом столике и несколько настенных ламп, слева играли невидимые музыканты – даже Мазур, не будучи знатоком, сразу определил, что это живой оркестр, не пользующийся усилителями. Уютно, в общем. Полукруглая эстрада пуста и погружена во мрак. Рыдающая, невыносимо томная музыка тем не менее не мешала разговаривать, не била по ушам. Одернув непривычный смокинг, Мазур глотнул вина и подумал: «Франсуа прав, коли уж нежданно-негаданно привел бог оказаться в Эдеме, не грех и сорвать пригоршню плодов послаще, потом и в самом деле можешь оказаться в пустыне, даже без сухой корочки, которую заменит ящерица, – если только удастся ящерицу поймать…»

Публика подобралась чинная, с явным преобладанием сильного пола. Мазур посмотрел на стоявшие перед ним тарелки, мысленно почесал в затылке. Кацуба, не страдавший комплексами, задал вслух тот самый вопрос:

– Друг мой, а как всей этой фигней пользоваться?

– Начинайте с крайних ножей и вилок, – безмятежно посоветовал Франсуа. – Вы ж здесь уже бывали, я имею в виду континент…

– Эх, родимый, – печально сказал Кацуба. – Там, где я бывал, в основном жрут тамалес, зажав их в кулаке, а если что на тебя и капнет, собственным локтем вытирают… Опа! Ну-ка, вон к тем орлам прислушайтесь…

Мазур, притворяясь, будто рассеянно озирает зал, повернулся в ту сторону. Шумная компания из четырех рослых мужиков средних лет, одетых, в общем, элегантно, уже успела опростать с полдюжины бутылок – и один на чистейшем русском рассказывал анекдот про Красную Шапочку и Серого Волка, отнюдь не годившийся для нежных детских ушей.

– …а это не молоко, – сказала Красная Шапочка и густо-густо покраснела!

Общий хохот. Вопреки классическим книгам и фильмам, у Мазура при виде явных соотечественников в душе вовсе не расцвела пышным цветом ностальгия. Вообще никаких особенных чувств не было. Да и в прошлом, в схожих ситуациях, чувствовал себя примерно так же – ничего, кроме легкого любопытства. Что поделать, не Штирлиц, по двадцать лет за пределами Отечества не сидел, и потому, видимо, не успевал соскучиться по родным осинам…

Гораздо интереснее было другое ощущение – он впервые оказался внутри игровой доски. До сих пор, даже если и пребывал в чужой стране законно, пусть и под чужим именем, в чужом обличье, всегда был выключен из местной жизни. Разве что забредет мимоходом на особо колоритный местный базарчик или посидит в разрешенном кабачке. А теперь он оказался именно внутри, был одним из тех, кто имел полное право тут сидеть, вкушать сложные яства, косясь на сцену, явно предназначавшуюся для каких-то действ.

Это ощущение, разумеется, ничего не меняло ни в его прошлом, ни, надо полагать, в будущем – просто-напросто было новым, чуточку будоражившим…

Внезапно сухой рассыпчатой дробью затрещали кастаньеты в умелых руках невидимых оркестрантов, сцена ярчайше осветилась, и по краю рампы и над эстрадой вспыхнули ряды разноцветных лампочек, заметались лучи прожекторов. Вереницей, лихо выстукивая каблуками чечетку – или как оно здесь называлось, – вылетело с дюжину танцоров. До сих пор Мазур видел такое только в кино – расклешенные брюки с рядами золотых бубенчиков и алыми вставками, коротенькие, выше пупа, камзольчики, красные широкие пояса, надвинутые на глаза жесткие широкополые шляпы.

Моментально умолкли звякавшие вилки и ножи, настала тишина. Под кастаньеты и стук бубнов показалась пара солистов – кавалер в том же тореадорско-киношном наряде и классическая Кармен: широченная пестрая юбка с воланами, белая кофточка с пышными рукавами, волна пышных черных волос…

Только когда они начали танцевать – прищелкиванье кастаньет, четкий стук каблуков, юбка вьется волнами, – до Мазура дошло, что мужчин на сцене нет ни одного, все поголовно – девушки в мужской одежде.

Очень скоро последовал сюрприз номер два – танцовщицы синхронно и ловко освобождались сначала от шляп, потом от поясов, камзольчиков, блузок… Таким образом, что характер действа выяснился через пару минут. Дольше всех сохраняла целомудрие Кармен, но вот и она, сопровождаемая бесконечной трескотней кастаньет, в лихом кружении волчком оставила конец юбки в руках партнерши, оказалась лишь в золотых туфельках и короткой развевавшейся блузке, очаровательно и невинно улыбаясь, прошлась в танце вдоль края рампы.

– Это что, бордель? – спросил тихонько Мазур.

– Да ты что, – фыркнул Франсуа. – Это не бордель. Это дорогой, закрытый, респектабельный и эксклюзивный бордель… Что делать, где-нибудь в консерватории наша теплая компания смотрелась бы не в пример подозрительнее, особенно если бы мы вздумали после концерта всем гамузом набиваться в гримуборную главной скрипачки…

На сцене в зажигательном танце кружили уже совершенно голенькие наяды, дриады и прочие сильфиды, декорированные лишь золотыми туфельками да бижутерией с крупными камнями, вполне возможно, и настоящими. «Мушкетеры» захлопали вместе с залом, во всю глотку изливавшим эмоции.

Потом обнаженные феи вереницей покинули сцену, и там тут же засуетились три девушки, ничуть не выпадавшие из общего стиля, – прикрытые лишь в самых интересных не только для секс-маньяка местах позолоченными ракушками скупых размеров. Судя по причиндалам, которыми они ловко уставляли сцену, вторым номером должен был выступить фокусник. Музыканты давно умолкли, и в зале стоял легонький гомон.

– Кирилл! А я все глаза проглядел, думаю, ты это аль не ты, потом подумал, что все-таки ты! Какими судьбами, оглоед?

Мазур оторопело поднял голову. Над ним с широкой пьяной улыбкой возвышался один из соотечественников, давешний рассказчик позоривших светлый образ Красной Шапочки анекдотов. Краем глаза Мазур видел, как подобрался Кацуба, как Франсуа нахмурил лоб, пытаясь принять решение…

– Каперанг, ты что? – уже с некоторой обидой тянул поддавший. – Ну ты что? Кирилл! Мазур! Не узнаешь? Девяносто пятый, я год имею в виду! Дальний Восток, «Бе-20», это ж я вас вез на острова, мареманов! Ну? Майор Адаскин, морская авиация славного ТОФа! Крабов ловили, помнишь? Ты что, тоже здешним технику перегоняешь?

Теперь Мазур вспомнил – конечно же, Дальний Восток, «Бе-20», реактивная летающая лодка, этот болван в форме морской авиации, крабы, коньяк, как ни намекал этот Костя насчет оаб-с, Мазур не оскоромился, он же тогда с Ольгой жил всего-то третий месяц. Матери твоей черт, и ведь они тогда прилетели не на задание, на рутинную тренировку, вот и не было надлежащих мер секретности… Но встреча, а?

– Только по-английски, – бросил Кацуба. – Ты его не знаешь!

– Извините, – сказал Мазур по-английски, пребывая в неописуемых чувствах. – Вы, должно быть, ошиблись, и я вас не понимаю…

Франсуа, полуотвернувшись, делал кому-то скупые жесты.

– Ты что такое лопочешь? – удивился бравый летун, явно не владевший английским в должной степени. – Кирилл, кончай ваньку валять, я тебя моментально срисовал с профиля и фаса, не каждый день таких встречал, мне потом про тебя такое порассказали… Ты чего?

– Я вас не понимаю, – сказал Мазур, добросовестно пытаясь надеть маску ледяной холодности.

– Какой там «андестенд»? Мазур, ты чего, особо секретный? Ну тогда – тс-с! – Он приложил палец к губам и зашипел на весь зал: – В таком случае – салфет вашей милости, красота вашей чести… Пардон, обознались! Мы не темные, кое-чего понимам-с!

К нему мрачно приблизились со спины двое верзил в нарядах гаучо, но летчик уже отходил, с пьяными ужимками разводя руками и раскланиваясь, твердя:

– Пардон, ошибся! Пардон, обознался! И вовсе это не Мазур!

– Пошли отсюда, – решительно сказал Франсуа. – Время. Послал же черт…

Он вышел первым, свернул налево, там за высокой пальмой в майоликовой кадке оказалась неприметная дверь. Все трое гуськом поднялись по узкой винтовой лестнице, остановились перед черной дверью, покрытой узорами из золотистых гвоздиков, на вид чертовски тяжелой. Но, когда Франсуа постучал, распахнулась она легко – очередная декорация…

За дверью обнаружилась Кармен, наряженная на сей раз под испанскую крестьяночку. Мазур видел в сувенирных лавках таких кукол: белый корсажик с пышными рукавами и низким вырезом, алая короткая юбка колокольчиком, синие воланы, белые гетры, в волосах огромный блескучий гребень.

– Прошу, сеньоры, – сказала она на хорошем английском, ничуть не удивившись. – Вы вовремя, дон Херонимо только что прибыл… – и послала Мазуру лукавую улыбку: – Как вам у нас понравилось?

– Великолепно, – светски улыбнулся он.

– Прошу, проходите…

Шагая за ним следом, Кацуба прошептал на языке родных осин:

– Ну разумеется, все улыбки и ужимки вновь достаются бравым водоплавающим…

Это была просто-напросто небольшая уютная квартирка без малейшего намека на обитель высокооплачиваемого греха. Разве что присутствовала в небольших дозах местная экзотика в виде оскалившихся индейских идолов, парочки старинных мушкетов и ковров в ярчайших, зигзагообразных узорах, но это было совсем другое дело.

– Прошу любить и жаловать, – сказал Франсуа. – Это и есть Конча, очаровательная Кончите, наш милейший ангел-хранитель…

– Очень надеюсь, что ваши комплименты искренние… – Она вновь оглянулась на Мазура, смешливо, дерзко. – Прошу вас…

В небольшой комнате у искусственного камина – настоящий здесь, конечно же, был бесполезен – сидел самый обыкновенный человек: примерно их возраста, в меру элегантный, неброский, абсолютно не запоминающийся.

– Прошу садиться, – сказал он чуть ли не равнодушно, кивнул на поднос, где стояла пара бутылок и чистейшие бокалы. – Кончита, солнце мое…

– Настало время мужских дел! – воскликнула она с легонькой иронией, сделала реверанс и направилась к двери. – Я вас покидаю, кабальерос!

Какой-то миг казалось, что она на прощанье высунет язык, – нет, ушла без выкрутасов.

– Милейшее создание, – сказал дон Херонимо так скучно, словно был экскурсоводом в музее, а Кончита – невзрачным черепком. – Итак, товарищи… пардон, по новому времени, пожалуй что, господа, простите за красно-коричневую обмолвку, привык… Итак, господа. О серьезности и важности поставленной перед вами задачи вы были осведомлены еще в стране…

«Тьфу ты, – подумал Мазур тоскливо. – Неужели грядет очередная политинформация, как во времена оны? К тому идет. Еще один человек с раньшего времени – только весьма специфический… Сохранились же по углам, парторги…»

Правда, в следующий же миг оказалось, что он крупно ошибался…

– Испугались? – спросил дон Херонимо, глядя на него в упор.

– Чего бы это? – пробормотал Мазур.

– Доброй старой политинформации, а? Не отрицайте, у вас отразилось на лице именно это: страх перед пустой болтовней перетолмачивающего передовицы из «Правды» политотдельца? Ну, не притворяйтесь, – бледно улыбнулся он. – Возможно, я и в самом деле выбрал неверный тон. Возможно. Я не бог, и у меня тоже есть нервы. Кроме того, мне, как и вам, приказано выиграть. Проигрыш или ничья просто не предусмотрены. Так вот, сочтите это бахвальством, но у меня есть своя собственная методика ведения дел. Я предпочитаю как можно меньше утаивать от непосредственного исполнителя – не благородства или тому подобных пустяков ради, а для того, чтобы он получше проникся. Чтобы предельно четко понимал, какая ответственность свалилась ему на плечи. Надеюсь, не будете жаловаться на хрупкость ваших плеч? Это у Кончиты они хрупконькие, а вам всякое приходилось таскать на горбу… Господа офицеры, суть в следующем. Ситуация в Латинской Америке и в Санта-Кроче конкретно давно уже не напоминает пятидесятые годы, когда американцы и в самом деле занимали здесь доминирующие позиции. Времена изменились. Конечно, проамериканская партия здесь есть, но нынешний президент и его окружение – сторонники националистических концепций, суть которых я вам не стану разжевывать – люди вы подкованные, много интересных лекций прослушали… Грубо говоря, вслед за Бразилией и Аргентиной здешние лидеры стремятся свести американское влияние к разумному минимуму. Во всех областях жизни. Лично меня в данный момент больше всего интересует экономика. Делишки типа «плаща и кинжала» катастрофически устарели, впрочем, началось это даже не вчера… Увы, то, что эта страна хочет немного потеснить у себя дядюшку Сэма, еще не означает, что они согласны автоматически кинуться в объятия возрождаемой России. Нынче не восьмидесятый, скажем, год, когда мир был, главным образом, двухполюсным. И тем не менее… Мы с вами не перестроечные публицисты и не дети. Нам бог велел быть циничными. Мы просто обязаны сюда влезть: чтобы военную технику покупали не у янки, а у нас. Чтобы нефть, алмазы и добрую половину таблицы Менделеева вывозили не янки, а мы. То, что мы, Россия, слабее СССР, не меняет дела – нужно работать с перспективой. Третья мировая война уже идет – экономическая. Теперь – детали. В том «дипломате» нет ни чертежей ядерного оружия, ни данных о новой, совершенно секретной портупее. Такой хлам нынче не котируется. Там – материалы, с помощью которых и при некотором напряжении ума мы сможем вышвырнуть отсюда нашего крупнейшего конкурента. Концерны помельче потом будет гораздо легче щелкать поодиночке, как орехи. Вот все, что я могу сказать, но, как говорится, умному достаточно. Мы обязаны выиграть. Речь идет об экономическом будущем страны, о том, кто здесь будет доминировать в первой половине двадцать первого века… – И он впервые повысил голос: – Обязаны выиграть, понятно? Вы – русские офицеры. Сыграйте-ка, мужики, по крупной – или грудь в крестах, или последняя помойка…

Слушатели дружно промолчали – потому что в такой ситуации сказать, в общем, нечего. Дон Херонимо поочередно оглядел их – как теперь понятно, умнейшими глазами, а не парторговскими, – встал:

– И вот еще что. Простите за небольшую дезинформацию, которой вас накормили на родине. Думаю, не обидитесь. Ваша цель – не озеро, обозначенное на карте Ирупанского каскада как объект два, а соседнее – объект три. Маленькая лишняя предосторожность. Для вас это в принципе ничего не меняет, а вот конкуренту будет хороший сюрприз… Аста маньяна, сеньоры!

Он поклонился и вышел, за приоткрытой дверью послышался его голос и серебристый смешок Кончиты. Вскоре появилась и она сама, с комическим ужасом оглядела нетронутый поднос:

– За шпионскими делами не выпили ни глотка?

– Увы… – развел руками Франсуа. – Мало того, что шпионские дела, так еще и спешка… Мы вас покидаем, Кончита, но в качестве компенсации оставляем блестящего морского офицера сеньора Влада… – Он наклонился к уху Мазура и шепотком сказал по-русски: – Не комплексуй, все оговорено, утречком пришлю за тобой тачку, а до того времени считай, что здесь у тебя и стол, и дом… И вообще так надо…

И они с Кацубой вывалились прежде, чем Мазур успел ответить хоть словом. Слышно было, как хлопнула стилизованная под испанскую старину дверь. Мазур ощутил неловкость, но, признаться, легкую и мимолетную.

– Итак… – сказала Кончита решительно и непринужденно. – Эта аскетичная комната с дурацким камином пригодна исключительно для того, чтобы здесь о своих скучнейших делах совещались шпионы… Давайте пере… как это? Передискриминируемся?

– Передислоцируемся, – поправил Мазур, начиная осваиваться.

– Вот именно. Нет-нет, поднос оставьте здесь, эти ужасные напитки – тоже принадлежность «шпионской» комнаты. Там у меня есть все, а это выпьет ваш очередной шпион…

– Кончита… – осторожно сказал Мазур, не вытерпев.

– Ага, боитесь? – Она выдернула Мазура за руку из кресла и потащила за собой. – Думаете, я не боюсь? Думаете, я легкомысленная дура? Просто-напросто, Влад, меня заверили, что здесь нет ни единого поганого «клопика», а я успела уже убедиться, что дон Херонимо не бросает слов на ветер. Могу я в этом случае немного пошалить? Чтобы развеяться и забыть о шпионах…

Комната, в которой они оказались, предназначалась, безусловно, для более веселых и приятных дел, нежели шпионаж. Кончита прямо-таки сунула Мазура в низкое мягкое кресло, словно плюшевого медвежонка, уселась рядом на столь же низкий диванчик, повела рукой:

– Берите фрукты, вот их сколько. У вас же, наверное, ничего этого нет? Снег, медведи… а водку в самом деле наливают в с…самовар, или он для другого предназначен?

– Из него пьют чай, – сказал Мазур. – Насчет снега и медведей вы немного преувеличиваете, Кончита, у нас есть много всяких интересных вещей, помимо снега и медведей…

– Но ананасов-то не растет? И винограда тоже? Мне говорил дон Херонимо… Ешьте.

Мазур вежливости ради потянул с блюда кисточку почти черного винограда. Кончита подобрала ноги, уперлась в колени тонкими руками, положила подбородок на стиснутые кулачки и стала за ним наблюдать с непонятным выражением. Она была тоненькая, очаровательная, с огромными карими глазищами, и, как сплошь и рядом бывает, не верилось, что эту девочку можно примитивно купить за деньги. Впрочем, Мазур с долей самокритичности признал про себя, что, несмотря на элегически-грустное направление мыслей, мысли эти ничуть не помешают ему довести происходящее до логического конца. Мужик есть мужик, и пишется мужик, аминь…

– Ты правда моряк? – спросила она с интересом.

– Правда.

– Интересно, а ты не пробуешь в глубине души меня жалеть? – спросила Кончита. – Терпеть не могу, когда попадаются такие вот… которые жалеют бедное падшее создание… А попутно все равно используют.

– Брось, – сказал Мазур. – И не думаю я тебя жалеть. Молодая, красивая, наверное, не бедная, зарабатываешь, могу побиться об заклад, побольше скромного морского офицера…

– Ты и правда так думаешь? – Она пытливо всмотрелась ему в лицо, удовлетворенно кивнула. – Правда. Дедушка у меня был брухо… как по-английски… колдун. Я кое-что умею, клянусь мадонной… А пистолет у тебя с собой?

– Угадай, если умеешь, – сказал Мазур.

– Нету… Ну, тогда ты и впрямь серьезный человек – шпион без пистолета опаснее шпиона с пистолетом, только дурачки, локо, мелкие людишки увешиваются стволами… Может, мне что-то такое сделать? Может, ты чего-то хочешь?

– Я пока так посижу, – сказал Мазур. – Трудный денек выдался.

– Тогда пей. Это «Кансильер», прошлого года, отличное… Возьми бокал и иди сюда, – подвинулась она.

Мазур сел с ней рядом, отпил из бокала и откинулся на мягко-упругую спинку дивана. Смокинги. Роковые красотки. «Ла Палома», куда кого попало не пускают. А ведь не врали романы, все это есть, досталось же на старости лет…

Осторожно покосился на очаровательную соседку, безмятежно умостившую пышноволосую головку у него на плече.

– Ага-а… – протянула Кончита. – Ну, я верю, что ты меня не жалеешь, только вот в глазах у тебя присутствует второй классический вопрос… Как я сюда попала, а?

– Ты это тоже терпеть не можешь?

– Да нет, почему. Наоборот. Я, видишь ли, Влад, не пала, а поднялась. У родителей ранчо в Барралоче. Понятно?

– Не совсем.

Девушка недоуменно покосилась на него снизу вверх, что-то, видимо, сообразила:

– Ах да… Милый, это у гринго и в Мексике ранчо означает поместье. У нас, если поместье, это называется «финка» или «асиенда». А ранчо у нас, да будет тебе известно, – это простая деревенская хижина. Стены глинобитные, пол земляной, крыша – соломенная. Оценил? Во-от… Жутко подумать, что бы со мной было, останься я в Барралоче. – Она искренне передернулась. – Потасканная корова с кучей сопляков и мужем-бурро… ослом. А как я живу теперь? У меня была рито. Как тебе объяснить… Рито – это удача, фортуна, счастливый случай… Влад, ты почему такой напряженный?

Мысленно махнув рукой, Мазур сказал:

– Я сегодня, кажется, видел привидение.

– Случается, – ничуть не удивилась Кончита. – Я сама не видела, но они иногда показываются… Кто-то, кого ты убил?

– Нет, – сказал Мазур. – Жена. Ее убили.

– Ко-олепредо… – протянула Кончита.

– Что?

– Ну и дела… Здесь убили?

– Нет, там, у нас…

– Молодая или старая?

– Молодая. Как ты.

– Красивая?

– Очень.

– Так… – задумалась Кончита, прижавшись теснее. – Что бы тебе на это сказал дедушка? Она тебя любила?

– Думаю, да.

– Думает он, видите ли… Ох, мужчины… Н-ну… Будь это кто-то, кого ты убил, можно сразу уверенно говорить, что он тебе пророчит беду. Те, кого ты убиваешь, это уж-жасно любят, заявиться в самый неподходящий момент, беду напророчить. А если жена, любящая… Хм, она тебя предупреждает.

– О чем?

– Ну откуда я знаю? Надо ей о чем-то тебя предупредить, понимаешь? Так тебе и сказал бы толковый брухо. А уж плохое там или хорошее… Quien sabe?[6] По-английски это…

– Я знаю, – сказал Мазур, успевший выучить эту незамысловатую фразу, применявшуюся здесь в массе ситуаций и носившую невероятное множество значений и оттенков. – Но вот о чем…

– Вряд ли есть необходимость беречь верность, – лукаво покосилась Кончита. – Сам подумай, если она тебя любила, ей приятно, что ты продолжаешь с красивыми женщинами… Если ее все равно нет, это же не измена, понимаешь? Глупо хранить верность мертвым. И вообще, los muertos е idos no tien amigos…

– Что?

– У мертвых и ушедших нет друзей, – сказала Кончита. – Это такая пословица…

– Черт, верно, – растерянно сказал Мазур.

По крайней мере, к нему эта пословица подходила на все сто – у тех, кто уходит на задание, друзей больше нет…

– Ты весь зажатый, – тихо сказала Кончита. – Не бойся, я же тебе говорю, большую беду любимая жена не пророчит, предупреждает просто.

– Мне просто показалось, – сказал он, злясь на себя за то, что вновь потихонечку допускал в мозг прежнее ощущение, испытанное там, на площади. Что чуточку верил, будто видел Ольгу на самом деле.

– Ничего не показалось, – наставительно сказала Кончита. – Значит, приходила она к тебе, глупый…

И, гибко выгнувшись, прильнула к его губам долгим поцелуем.

Глава пятая

Una Guapa Bonita

Как давно известно сведущим людям, главная сложность случайных романчиков, платных или бесплатных, заключается в искусстве красиво разойтись утром. Мазуру в этом смысле повезло – у смышленой девчонки, умело и яростно пробивавшейся из грязи в князи, стиль был неплох. Наверняка отработан на неизвестном количестве предшественников, но это, в сущности, неважно. Умеренно-короткие ласки после пробуждения, легкий завтрак с кофе, непринужденная болтовня – все катилось по накатанной, так что Мазур почувствовал себя совершенно свободно.

В девять утра после деликатного стука в дверь объявился второй секретарь, мужчина представительный, холеный и в других обстоятельствах наверняка надменно державшийся бы со столь плебейскими гостями, зачем-то прикрытыми дипломатическим паспортом. Однако перед Мазуром с Кацубой он откровенно прогибался и, судя по некоторым наблюдениям, искренне – явно получил от кого-то неизвестного хорошую накачку. Дополнительный штрих в пользу серьезности операции.

– Подожди минутку, – сказала Мазуру Кончита, почти не обращая внимания на импозантного дипломата (быть может, искренне считала его чем-то вроде посольского шофера). – Сейчас уедет наш особо скрытный гость… Полюбоваться хочешь?

Мазур выглянул в окно. На обсаженной эвкалиптами аллее стоял белый «мерседес», и к нему живенько поспешал невидный субъект в сопровождении двух квадратных мальчиков, декорированных темными очками.

– Министр земледелия, – беззаботно пояснила Кончита. – Крайне нервный субъект, поскольку женат на состоянии супруги, а она однажды уже грозила разводом. Конечно, кресло у него весьма доходное, но по сравнению с деньгами сеньоры – й-ют![7] Вот и бережется… Ну, всего тебе наилучшего. – По-прежнему игнорируя третье лицо, она приподнялась на цыпочки и звонко чмокнула Мазура в щеку. – И чтобы призраки больше не навещали…

«С ума сойти, – грустно подсмеиваясь над собой, думал Мазур, спускаясь по витой лестнице следом за дипломатом. – Выхожу это я утречком из одного из самых шикарных борделей столицы, смотрю, а из соседней двери – сам министр земледелия… Поэма. Обычно воспоминания в сто раз прозаичнее…»

…И завертелось, закрутилось, с удовольствием бы сказал «понеслось», но все обстояло как раз наоборот – поползло… Теперь вместе со вторым секретарем по кругам здешнего бюрократического ада поплелись и они с Кацубой, и кругов этих было не семь, как в каноническом аду, а, пожалуй, семижды семь, не считая тупиков, ответвлений и ловушек.

Российские коллеги здешнего крапивного семени выли бы от зависти, узнав в точности, как здесь обставлено дело. Самые любимые присказки местных чиновничков – «Quien sabe?» и «маньяна» – «завтра». Мазур полагал сначала, что ржавые колеса и прочие приводные ремни начнут вертеться быстрее, если в ход пойдет то, что здесь именуется «мордида», а по-русски – «на лапу», однако Кацуба обескуражил, авторитетно разъяснив, что мордида помогла бы ликвидировать процентов двадцать пять волокиты, и не более того. Просто порядки таковы, и точка…

Однажды оказалось, что их дипломатические паспорта не только не помогают, а в парочке случаев даже мешают. Будь у них простые туристские визы, сэкономили бы часа три, убитых на визит в мунисипалидад – городскую управу. Мазур уже отчаялся хоть капельку понять здешний механизм, покорно таскался за спутниками по коридорам и кабинетам, механически повторяя то, что ему подсказывали, подписывая, что подсовывали, а в иных случаях, наоборот, протестуя и отказываясь по наущению Кацубы подписывать – однажды даже добросовестно орал на пожилую канцелярскую крысу, грозя жалобой лично президенту и дипломатическим скандалом (что на крысу особого впечатления не произвело, но таковы уж были правила игры – отчего-то именно в этом кабинете требовалось орать, пугая, что из-за этого вот субъекта Россия немедленно разорвет отношения с Санта-Кроче).

Из мунисипалидад отправились в министерство общественных работ, почему-то ведавшее еще и почтой, – дабы получить закорючку, позволяющую отправлять свою корреспонденцию на каких-то льготных условиях (они вовсе не собирались никому писать, но тем не менее закорючку получить были обязаны). Оттуда – в министерство здравоохранения, заверить дубликаты своих свидетельств о прививках.

Разрешение на временное обладание парой самозарядных винтовок, парой помповушек и парой револьверов выдали в полицейском управлении за четверть часа. Вот только потом пришлось подниматься на шесть этажей выше, чтобы все эти стволы зарегистрировать, – почему-то не там же, в полиции, а в департаменте общественной безопасности, подчинявшемся той же мунисипалидад, но разместившемся от нее за пять длиннейших кварталов. Мало того, оружие разрешалось содержать в готовом к стрельбе состоянии лишь за административными границами столицы. И посему они потащились еще за два километра, где в конторе, чье официальное титулование тут же вылетело у Мазура из головы, скобы, спусковые крючки, затворы ружей и барабаны револьверов опутали прочными шнурами, украсив каждый ствол двумя казенными печатями, а потом еще упаковали все по отдельности и свертки опять-таки запечатали, трижды объяснив согласно длиннейшей инструкции, что нарушение печатей в пределах столицы позволяет официально и автоматически причислить нарушителей к герильеро и прочим антиобщественным элементам.

И снова министерство общественных работ – получить разрешение на официальный наем при необходимости подданных Санта-Кроче в качестве подсобных рабочих экспедиции. Спуск двумя этажами ниже – получить свидетельство, гласящее, что господа дипломаты едут в глубинку не просто так, а как раз и являются научной экспедицией. Субъект, безусловно, не обладающий чувством юмора, долго растолковывал, что проводников, поваров и проституток они вправе нанимать без регистрации, а вот лодочникам, носильщикам и охотникам обязаны выдавать должным образом оформленные квитанции, иначе рискуют вступить в конфликт с налоговым управлением. Мазур, не удержавшись, поинтересовался, почему такие льготы для трех первых категорий. Субъект, ничуть не удивившись, объяснил, что льгот никаких нет, просто проводникам, поварам и проституткам обычно платят по твердой, известной фискальным органам таксе, а вот прочие требуют денежку по договоренности. И в доказательство предъявил длиннющий циркуляр, любезно предложив перевести вслух на английский, но Мазур отказался.

Управление железной дороги – еще одна закорючка, дающая некие льготы при путешествии поездом (должно быть, заключавшиеся в том, что их не станут выпихивать на полном ходу, как, не исключено, поступают с лицами, льгот не имеющими). Управление речного транспорта – то же самое (видимо, не имеющих льгот вполне могут выбросить за борт, привязав к ногам колосники).

Некстати оказалось, что в департаменте Чаулуке, который их поезд будет пересекать на протяжении километров пяти, только что из-за герильеро введено военное положение, и следует получить в военном министерстве еще одну закорючку. И они отправились бы туда, как три дурака, но другой чиновник, слышавший разговор, поправил коллегу: положение объявлено не военное, а осадное, значит, сеньорам нет нужды тащиться через полгорода в военное министерство, достаточно заглянуть в главный департамент общественной безопасности. Мазур едва не расцеловал этого симпатичнейшего человека, но побоялся, что могут неправильно понять.

Всезнающий Кацуба рассказал, что случаях в трех виной всему даже не бюрократия, а здешнее национальное своеобразие. Жители республики делились на гачупино (потомки испанцев), юропо (потомки выходцев из Европы), чоло (метисы с индейской кровью), кахо (метисы с негритянской кровью). Сие придавало порой бюрократическим игрищам особую запутанность – подполковник готов был поручиться, что их лишний раз гоняли по этажам министерства общественных работ только потому, что некий гачупино внутренне возмутился тем, что ему нечто смеет «предписывать» некий чоло. А избавивший их от лишней поездки в военное министерство альтруист и не альтруист вовсе – просто он, юропо, рад был при посторонних посадить в лужу кичливого гачупино, перепутавшего военное положение с осадным…

Но вот настал великий миг – они добрели до последнего бастиона коварного противника, скрывавшегося за невинным названием министерства природных ресурсов, коему подчинялся «заповедник». Мазур уже ничему не удивлялся и ничего не хотел – как автомат, шагал по коридору, держа под мышкой роскошную кожаную папку на молнии. В папке хранились подготовленные неизвестными спецами подробные материалы, неопровержимо свидетельствовавшие, что их хозяин, то есть Мазур, принадлежит к шизанувшемуся племени упертых фанатиков, свято верящих в летающие тарелки, контакты с высшим разумом посредством обычного пылесоса и лохнесское чудище. Правда, согласно папке, бзик у Мазура был несколько иной – он был убежден, что задолго до ледникового периода на территории Санта-Кроче существовала высокоразвитая цивилизация, следы каковой он и рассчитывал обнаружить на Ирупане.

Такого позора он еще не испытывал. При одной мысли, что придется излагать эту галиматью серьезному взрослому человеку, занимающему немаленький пост, бросало в краску. Но коли уж собака попала в колесо…

А защитник последнего бастиона пост занимал определенно немаленький, судя по обширной приемной с набором всевозможнейших канцелярских игрушек и невероятно холеной секретаршей, вряд ли умевшей обращаться и с десятой частью всего этого. Правда, их в приемной долго не мариновали. Едва услышав их имена, красотка хлопнула длиннющими ресницами, для порядка постучала пальчиком по клавишам какого-то никелированного ящичка и объявила:

– Дон Себастьяно Авила вас немедленно примет, сеньоры…

Да, это был дон! Лет шестидесяти, но прямой, как клинок шпаги, с благородной седой шевелюрой и черными усами а-ля Бисмарк, орденской ленточкой в петлице безукоризненного черного пиджака и властным взглядом, он не мог быть простым сеньором – исключительно доном…

Впрочем, прием был не ледяным, а довольно теплым, киска из приемной, умеренно колыша бедрами, принесла кофе и здешний коньяк. Мазур, ухитрившись ни разу не покраснеть и не сбиться, кратко изложил суть овладевшего им безумия и выразил надежду, что обнаружение следов могучей сгинувшей цивилизации принесет Санта-Кроче мировую известность, не говоря уж о невероятном подъеме туристской индустрии. Дон Себастьяно слушал все это с невозмутимостью истинного кабальеро, отнюдь не склонного сразу же хвататься за телефонную трубку и набирать номер ближайшей психушки только потому, что собеседник именует себя Наполеоном Бонапартом.

– Ну что же, дон Влад… – задумчиво сказал сановник, когда Мазур умолк, внутренне сгорая от стыда. – Мы давно уже стали демократическим открытым обществом, развивающим контакты самого разнообразного характера, в том числе и, гм… научные. Идея не нова, конечно, ярым приверженцем подобных взглядов, вернее, самым знаменитым на нашем континенте их приверженцем был полковник Фосетт, но он пропал без вести, побрекито[8], так и не отыскав своих затерянных городов… Конечно, места, куда вы направляетесь, гораздо более безопасны, нежели поглотившие Фосетта джунгли, к тому же на дворе двадцать первый век… Вам повезло. Еще лет двадцать назад в подобном предприятии могли усмотреть в угоду политической конъюнктуре в стране и в мире нечто ужасное и злонамеренное, вроде шпионажа… – Он тонко улыбнулся, недвусмысленно отделяя себя от авторов подобных версий. – Однако с тех пор многое изменилось, прежние порядки давно осуждены общественным мнением, невероятно глупо было бы подозревать нечто подобное – вы собираетесь в места, где единственными стратегическими объектами на добрых пару тысяч квадратных километров является парочка полицейских участков да заброшенный еще в сорок девятом военный аэродром… Иными словами, я полностью разделяю одно из британских установлений: джентльмен из общества имеет право на любое хобби, не нарушающее законов, гражданских свобод других и морали…

Он протянул руку к подставке, извлек роскошный «Паркер» и, секунду помедлив, поставил затейливую подпись на одном из казенных бланков – последний штрих, завершающий эпическое полотно под названием «Хождение по бюрократии». Промокнул ее не менее роскошным пресс-папье. Вежливо улыбнулся:

– Вот и все, ваши мытарства кончены…

– Благодарю вас, дон Себастьяно, – сказал Мазур искренне.

И замер в ожидании недвусмысленного разрешения покинуть кабинет.

– Я вижу, насколько обрадованы вы и дон Мигель, – мягко сказал Авила, и в сердце у Мазура моментально ворохнулась смутная тревога. – Увы… Мы покончили с мытарствами и формальностями. Однако, к моему величайшему сожалению, нам с вами предстоит нынче же обговорить парочку чисто организационных вопросов. К стыду нашему, вынужден открыто признать, что департаменты, в которые вы направляетесь, некоторым образом неблагополучны. Герильеро не ведут там активных операций, но спорадическое появление их групп отнюдь не исключено… Я понимаю, дон Влад, что вы готовы благородно снять с нас всякую ответственность за вашу жизнь и безопасность, вы горите идеей, подобно Фосетту… но, простите, независимо от ваших благородных побуждений я вынужден думать о скандале, который может вызвать любой, э-э, инцидент, связанный с вашими персонами. Вы – члены дипломатического корпуса, что, во-первых, не убережет вас от поползновений и происков безответственных субъектов вроде герильеро, во-вторых, любой инцидент не просто принесет неприятности кому-то из чиновников – ударит по престижу страны на международной арене. Как дипломат, вы не можете этого не понимать…

– Я понимаю, – кивнул Мазур, так и не сообразив, куда клонит старый лис.

– В таком случае вы легко простите встревоженному старику вполне уместную настойчивость… – Он слегка развел руками, глядя на Мазура взором невинного ребенка – светлым, чистым, искренним. – Тем более что инициатор вовсе не я, я был вынужден уступить нажиму смежных инстанций… Короче говоря, дон Влад, главное управление полиции предъявило мне форменный ультиматум. Они хотят, чтобы я отправил с вами какого-то сержанта полиции. По их уверениям, опытный и гибкий сотрудник, бывавший в диких лесах, в серьезных переделках… Разумеется, финансировать его участие в экспедиции вам не понадобится, управление оплатит все расходы… У вас нет возражений против этого их сержанта Лопеса?

Его незамутненный взор излучал радушие и доброту, а сильная ладонь лежала на только что подписанной бумаге. Так, словно в любую секунду была готова смять ее в комок. Все было ясно, как день. Или – или. «Ладно, – подумал Мазур, выругавшись про себя. – Как-нибудь управимся с этим Лопесом, не столь уж и велико препятствие…»

– Помилуйте, почему у меня должны быть возражения? – пожал он плечами со столь же искренним видом. – Мы у вас в гостях, мне понятно ваше беспокойство, участие этого вашего сержанта, я думаю, в чем-то даже облегчит работу…

– Полицейского сержанта, не нашего, – вежливо поправил дон Себастьяно. – Наше министерство не располагает собственными полицейскими либо военными, если не считать вооруженных сотрудников лесной охраны, но это совсем другое… Мы – насквозь мирная организация. Что, увы, не избавляет нас от… некоторых треволнений. Вот, не угодно ли посмотреть?

Он с молодой легкостью поднялся, подошел к стене. Там висело с полдюжины импозантно выглядевших бумаг в застекленных рамках – то ли типографская имитация старинного шрифта, то ли в самом деле написано вручную, тисненые золотые разводы, солидные печати. Видимо, дипломы, а может, и указы о награждениях – там же красуется рамочка с полудюжиной орденов.

Однако Авила снял самую невзрачную рамку, неизвестно как туда попавшую, – обычный лист писчей бумаги со смазанной эмблемой наверху – нечто вроде перекрещенных мачете и автомата и несколькими строчками от руки, несколько размашистых подписей, алая неразборчивая печать.

– Вот, не угодно ли полюбоваться? – Авила положил рамочку перед Мазуром. – Смертный приговор от имени «Капак Юпанки», по всей форме вынесенный вашему покорному слуге. Подписано сеньоритой Викторией Барриос и двумя ее, с позволения сказать, генералами.

Судя по лицу Кацубы, бегло прочитавшего документ, все так и обстояло. «Крепкий старик, – не без уважения подумал Мазур. – Его, конечно, должны после такого охранять, но это не снижает риска. Держит на стене, молоток…»

– Простите, но за что? – спросил он, и в самом деле недоумевая. – Ваше мирное министерство…

– История проста. Месяцев семь назад я получил от сих господ пространный ультиматум с требованием в сжатые сроки самым кардинальным образом реконструировать заповедник. Откровенно признаться, он существует более на бумаге. Господа из «Юпанки» требовали провести комплекс крупных мероприятий – природоохранные зоны, биосферные исследования, разветвленная сеть патрульных и так далее и тому подобное… Признаюсь, план довольно толковый, однако, во-первых, в ведении моего министерства – не более тридцати процентов затронутых вопросов, во-вторых, сумма, в которую должны вылиться расходы, немного превышает четыре годовых бюджета республики… Примерно так я и прокомментировал по телевидению данный ультиматум. Тогда получил это – отчего-то только я один. Я не считаю, что должен был оказаться в компании смертников, – просто отчаялся понять логику сеньориты Барриос и ее «капитано»… Теперь понимаете, почему о благополучном исходе вашей экспедиции думаем не только мы, но и полиция?

– Понимаю, – сказал Мазур. – Ситуация, в самом деле, щекотливая.

– Рад, что понимаете, – удовлетворенно кивнул Авила. – Надеюсь, вы теперь отнесетесь с пониманием и к инициативе министра внутренних дел? Он по своим каналам еще неделю назад… не знаю, как это называется на их полицейском жаргоне… кажется, «запустил». Да, примерно так. Он запустил в «Юпанки» информацию о том, что два русских дипломата выполняют рекогносцировку заповедника по просьбе своего правительства, которое намерено вложить некие средства в совместный с нашей республикой проект – реконструкцию заповедника. Надеется, что герильеро, узнав об этом, отнесутся к вам лояльно, применительно к нашим условиям – оставят в покое… Министр искренне хотел вам помочь, надеюсь, вы не в претензии?

– Ничуть, – сказал Мазур.

Их экспедиция обрастала ложными версиями, дезинформацией и прочими дымовыми завесами, как катящийся с горы снежный ком…

– Первоначально он вообще собирался отправить с вами взвод полицейских, – обрадовал Мазура дон Себастьяно. – Но потом все еще раз изучили ситуацию, провели расширенное совещание, пришли к выводу, что реальная опасность не столь уж и велика, можно обойтись одним сержантом…

– Разумно, – сказал Мазур. – Взвод – это чересчур…

Хороши бы они были в сопровождении взвода! Предположим, и со взводом разделались бы, возникни такая нужда, но как потом объяснить бесследное исчезновение своего почетного эскорта? Разве что нелегально уходить через границу, благо границы, собственно, в дебрях практически нет…

Он послал собеседнику вопросительный взгляд, словно бы мельком зацепивший и подписанную бумагу.

– И еще одна, на сей раз действительно последняя деталь… – сокрушенно развел руками старый лис. – Мне неприятно говорить, но я вынужден отяготить экспедицию и четвертым членом. О, не пугайтесь, это действительно последнее условие! Кроме того… Быть может, это вас и не отяготит вовсе? Коли уж речь идет об очаровательной сеньорите, безусловно, служащей неким противовесом полицейскому Лопесу…

– Женщина? – удивился Мазур не на шутку. – В джунгли?

Ну, это, строго говоря, не джунгли, – с видом решительным и непреклонным поправил Авила. – Скорее уж сертаны, гораздо более близкие к европейским лесам, нежели к буйной сельве… Кроме того, вас ведь отнюдь не ждут странствия по лесам, верно? Не столь уж сложный маршрут: поездом до Часки, потом пароходом по Ирупане, в Чукумано, согласно заявленной вами диспозиции, вы получаете снаряжение, нанимаете катер и вновь плывете по Ирупане, к озерам. Места малонаселенные, но вы везде будете путешествовать в относительно цивилизованных условиях. Сеньорита, о которой идет речь – несмотря на молодость, ценный сотрудник министерства, биолог, училась в Великобритании. У ее родителей – несколько асиенд на северо-востоке, так что это, заверяю вас, отнюдь не хрупкая барышня, скорее сорвиголова, еще в детстве скакавшая на неоседланных конях и научившаяся стрелять из револьвера. Знаете ли, асиендадо с северо-восточных равнин своих детей по традиции воспитывают отнюдь не хлюпиками, не делая различий между полами. Это даже нашло отражение в нашей классической литературе. Вам не доводилось читать «Всадницу под бледной луной»?

– Нет, не выпало случая, – сказал Мазур с выдержкой истого дипломата.

– Жаль. Я вам непременно подарю английское издание, – сказал дон Себастьяно. – Скажу вам доверительно: я ни за что не стал бы настаивать на участии сеньориты Карреас, будь ваша экспедиция по-настоящему опасна. Она – внучка моего старого друга, у меня есть земли по соседству с одним из его поместий, нас многое связывает. Что делать, времена меняются. В пору моей юности работающая девушка из общества у нас в стране была вещью диковинной, простите за такое определение. Однако все стало другим, и нравы, и люди… Между прочим, дон Влад, она русская на три четверти, вы сможете общаться на родном языке. Ее прадедушка – из тех, что проиграли вашу гражданскую войну. К нам приехало много таких офицеров. Когда в тридцать четвертом началась война с чочо[9], многие пошли в армию и воевали так хорошо, что у нас до сих пор некоторые удивляются, как эти люди могли проиграть войну у себя на родине. Прадедушка сеньориты Карреас командовал полком на Гран-Чуко, после нашей победы был принят в обществе, стал асиендадо, в доме его сына бывал даже дон Астольфо, о котором как-то не принято вспоминать, но мне, старику, поздно менять привычки… Я, можно выразиться так, не навязываю вам сеньориту Карреас, я вам ее доверяю…

– Но каковы будут ее функции? – спросил Мазур.

– Понимаете ли, дон Влад… Возможно, ее присутствие и не столь уж необходимо, но все зависит от точки зрения… Вы у нас недавно и вряд ли разбираетесь в политических хитросплетениях. Как и везде, у нас существуют партии, парламентские интриги, определенное соперничество между разными фракциями, промышленными группами, высокопоставленными деятелями… разумеется, я веду речь о вполне цивилизованных методах и ситуациях, свойственных любой стране. Вам это может показаться странным, но столь невинная экспедиция, как ваша, при определенных условиях может оказаться объектом пристального внимания самых разных министерств и политических сил, а следовательно, даже ваше путешествие само по себе найдет отражение в столичной политической жизни. О, вас самих это не затронет ничуть, но вокруг экспедиции будут кипеть страсти… Информация – краеугольный камень политической жизни, вам, как дипломату, пусть и военному, это должно быть понятно…

Мазур подумал: наконец что-то стало понятным. Идут некие игры, в суть которых нет нужды вникать. Главное понятно – сей обаятельный старый лис хочет иметь возле заезжих путешественников свои глаза и уши. Знаем мы этих внучек старых друзей. В конце-то концов, если быть циничным, девушка из общества и пожилой, но крепкий сеньор из общества вполне могут оказаться в одной постельке – времена и точно меняются, прогресс наступает по всем направлениям. Итак, глаза и уши. Ладно, пусть голова болит у Кацубы, на то он и зам по контрразведке… Как-нибудь перебедуем и сеньориту из общества, приставленную шпионить для своего хитромудрого шефа…

– Не могу вам отказать, – сказал Мазур. – Разумеется, если вы уверены, что экспедиция безопасна…

– Уверен. – Он взглянул на часы. – В таком случае, имею честь пригласить вас на обед к сеньорите Карреас.

– А это удобно? – спросил Мазур искренне.

– Безусловно, – заверил дон Себастьяно. – Мое положение старинного друга семьи дает право ввести вас в дом. Вы как-никак дипломаты, люди из общества. Сеньорита – вполне эмансипированная особа – хвала Пресвятой Деве, при этом нисколько не поддавшаяся этому ужасному феминизму, распространяющемуся из Эстадос Юнидос[10]. И уж, безусловно, она будет рада встрече с соотечественниками. Разумеется, наши русские – в первую очередь коронадо[11], но многие сохраняют интерес к далекой прародине, как мы, гачупино, к Испании… Пойдемте?

Когда они спустились в обширный патио, Мазур ожидал, что к ним подъедет роскошный лимузин, но вместо этого появился синий японский микроавтобусик. Понятно, с какой бы бравадой ни относился старый лис к смертному приговору от «Юпанки», кое-какие меры предосторожности принимал… Ага, так и есть – следом за ними со двора министерства выехала неброская белая «лянча» с четырьмя пассажирами. Стекла приспущены до половины явно для того, чтобы сподручнее было моментально полоснуть автоматной очередью, здешние секьюрити обожают многозарядные пистолеты и короткие автоматы…

Дон Себастьяно, развернув к ним вращающееся сиденье, с радушием гостеприимного хозяина показывал по сторонам:

– Плаза де армас – Площадь Оружия. Когда-то, до прихода испанцев, здесь было священное место индейцев – главная площадь «города богов». Вон та стена – единственное, что осталось от храма Солнца, украшенного немыслимым количеством золота. Рядом некогда стоял храм Луны, там все убранство было из серебра… Один из самых старых кварталов. Улица Нуэво – Яйцо, здесь еще во времена Писарро курица снесла невиданно огромное яйцо… Сиете пекадос – Семь Грехов. Городские хроники свидетельствуют, что некогда здесь жили семь веселых красавиц… увы, не вполне благонравных, как это случается с красавицами сплошь и рядом… Фальтрикуера дель диабло – улица Карман Дьявола. Некий беспутный идальго, оказавшись на смертном одре, наотрез отказался исповедаться и причаститься, к горю священников. И тут ввалилась компания столь же беспутных друзей умирающего. Они решили последний раз выпить с другом, но после осушенного стакана вина умирающий не только причастился, исповедался, но и завещал монастырю все свое состояние. Неисповедимы пути Господни, порой и стакан вина может сыграть неожиданную роль…

– А почему – Карман Дьявола? – спросил Мазур.

– Потому что один из монахов, уходя, воскликнул: «Мы его вытащили из кармана дьявола!» Президентский дворец. Друзья мои, обратите внимание на тот уличный фонарь. На нем в сорок шестом году был повешен президент Вильяроэль – что его, уточню, уже не особенно удручало, поскольку перед повешением он был выброшен возмущенными жителями столицы из окна четвертого этажа – к сожалению, не установлено доподлинно, которое это окно, есть четыре версии…

Оказалось, загадочная сеньорита Карреас, русская на три четверти, живет совсем неподалеку от «Трес Крусес» – Мазур уже узнавал окрестности отеля. Снаружи старинный дом выглядел не особенно презентабельно, но подъезд оказался снабжен современнейшим домофоном. После коротких переговоров Авилы с кем-то, отвечавшим по-испански довольно неприятным женским голосом, дверь распахнулась, и они оказались на вполне современной лестнице, мраморной, покрытой ковром с индейскими узорами, украшенной стеклянными вазочками со свежими цветами. Только для того, чтобы поддерживать здесь марафет, денежки требовались немалые – это понял даже Мазур. Ага, и кондиционер наличествует, положительно, старик не врал насчет социального статуса сеньориты – если только сам не оплачивает эту роскошь.

Дверь открыла горничная в классическом наряде: черное платье, белая кружевная наколка, белый передничек – судя по лицу, чоло, лет тридцать и довольно симпатичная, вот только голос неприятный, хоть и почтительный. Конечно, именно она и отвечала по домофону.

– Сеньорита вскоре вернется, – сказал, выслушав ее, Авила и, ничуть не смущенный отсутствием хозяйки, уверенно прошел в холл, на ходу передав горничной шляпу. – Прошу вас, господа.

В голове у Мазура крутился отрывок из какого-то старого учебника по этикету: «Джентльмен сначала передает прислуге трость, потом цилиндр, и только после этого снимает перчатки». А может, наоборот, цилиндр предшествует трости. Слава богу, у него не было ни трости, ни перчаток. Насколько мог непринужденнее, подал шляпу метиске и двинулся вслед за стариком.

Решительно, версию о секретарше-содержаночке следовало вы отбросить. Хотя Мазур и не был искушен в светской жизни, но чутьем понимал, что эта огромная квартира с высоченными потолками и великолепной старинной мебелью, перемежавшейся с более современными достижениями цивилизации, гораздо больше походит не на съемное любовное гнездышко, а на фамильную резиденцию.

В комнате, куда их провел Авила, Мазур надолго прикипел к коллекции старинного оружия, занимавшей всю стену. Там было не меньше дюжины морских офицерских шпаг времен Боливара, кирасирские палаши восемнадцатого века, парочка алебард, мечи времен конкисты… да чего там только не было.

– Давнее увлечение сеньориты, – пояснил Авила. – Опять-таки современные веяния, но, по крайней мере, гораздо более безобидные нежели экстравагантности внучки одного моего старого друга… не буду называть имен. Эта юная особа поместила в своих покоях три своих портрета в обнаженном виде и мраморную статую в том же стиле, а шокированным родственникам заявила, что всего лишь подражала Полине Бонапарт…

– Ты сюда посмотри, – тихонько сказал Кацуба.

С огромной фотографии на Мазура снисходительно-устало взирал дон Астольфо, полуприкрыв глаза тяжелыми веками. Кацуба полушепотом перевел дарственную надпись:

– Милому бутону с приказанием непременно превратиться в очаровательную розу.

– Надпись сделана за полгода до… известных событий, – охотно пояснил дон Себастьян. – Астольфо ее назвал тогда una guapa bonita – славной девчушкой. Ей было девять… и знаете, что она у него спросила? «Почему вы не станете королем?» Присутствующие обмерли – ну, вы понимаете, можно было решить, что ребенок простодушно повторяет домашние сплетни взрослых, но Астольфо был на высоте, он ответил, что королем может стать не раньше, чем отыщет королеву, а потому будет ждать, когда она вырастет. Наша сорвиголова, не моргнув глазом, со всей детской серьезностью заявила, что ловит его на слове. Увы, судьба рассудила иначе. Я понимаю, у вас может быть свое, давно сформировавшееся мнение, но Астольфо был гораздо более сложной и неоднозначной фигурой, нежели его растиражированный безответственными журналистами за рубежом образ тупого диктатора…

«А ведь ты при нем, ручаться можно, кресло занимал солидное, – подумал Мазур. – Ладно, мы сами до сих пор не разобрались умно и беспристрастно с Иосифом Виссарионовичем и визирем его Лаврентием, там тоже сложнее все, неоднозначнее, чем сейчас скулят верхогляды…»

Вошла горничная, принесла холодный чай со стебельками мяты.

– Прошу вас. – Авила совершенно хозяйским жестом указал Кацубе на кожаное кресло, а Мазура тронул за рукав: – Не уделите ли мне минутку?

Они вышли на просторный балкон, где царила прохлада и на широком парапете, поддерживаемом фигурными каменными столбиками, загадочно ворковала парочка голубей.

– Я хотел бы, дон Влад, передать вам еще один документ, – раскрыл Авила тоненькую пластиковую папочку.

Мазур чуть растерянно уставился на загадочный документ – тот был напечатан по-испански. Слева – государственный герб, справа – еще один герб, незнакомый и непонятный, между ними – тисненые золотые завитушки. Размашистые подписи, какие-то печати внизу…

– Это называется «сальвокондукто», – мягко пояснил Авила. – Такое рекомендательное письмо в нашей стране означает многое – повышенное внимание к вам со стороны местных властей, особая забота, содействие… Многие перед вами будут становиться навытяжку.

– Спасибо… – чуточку недоуменно сказал Мазур, пытаясь понять, где тут зарыта собака.

Старый лис моментально внес ясность:

– Мне невыносимо стыдно за торгашеские нотки, которые я вынужден внести в нашу беседу, но, увы, государственный чиновник порой обречен говорить бестактности… Сеньор Влад, я прекрасно понимаю: язык дан дипломатам, чтобы скрывать свои мысли. Вы к тому же еще и военный… Отдаю должное изобретательности неизвестных мне людей – ваша затея с поиском «працивилизации» недурна. Очень многие до сих пор в нее верят. (Мазур мгновенно подобрался.) Но ваш покорный слуга уже сорок три года на государственной службе, кроме того, у нас хорошая разведка… Я… и те, кого я представляю, во всем шли вам навстречу. Все бюрократические формальности благодаря нашей ненавязчивой помощи вам удалось разрешить в сроки, которые можно смело назвать рекордными, достойными Книги Гиннесса.

«Что? – мысленно возопил Мазур. – Выходит, все наши мытарства – и не мытарства вовсе?»

– Я понимаю, что прямого ответа вы дать не сможете, – продолжал старик вкрадчиво. – Глупо было бы думать иначе, вы человек умный и опытный, иначе не оказались бы здесь. И все же… Дон Влад, есть люди, для которых намерение вашей страны финансировать постройку ГЭС на Ирупане вовсе не является тайной. Как не являются тайной и детали соглашения. Как не является тайной ваша миссия специалиста. О, я не стану вытягивать из вас подробности, мне совершенно неинтересно, кто из вас двоих – гидрограф, а кто – специалист-геолог. К чему? Я хочу одного: чтобы вы по возвращении именно мне первому намекнули… о, всего лишь намекнули, каковы результаты ваших исследований. Будет там строиться гидростанция или место по каким-то профессиональным причинам не годится. Только намек, понимаете? Вам ведь в принципе должно быть все равно, которая именно финансово-промышленная группа в Санта-Кроче станет партнером России в строительстве…

– Пожалуй, – осторожно сказал Мазур.

Вот оно что. Очередная «дымовая завеса», в которую, судя по всему, поверили оч-чень серьезные люди, которых этот лис представляет… И подсказать, как себя вести, некому…

– Я могу показаться вульгарным, дон Влад, но у меня есть прямо-таки официальные полномочия заявить вам, что ваша добрая воля и сотрудничество будут оценены достойным образом. Судя по некоторой информации о положении дел в вашей стране, там в последние годы наметился большой прогресс в области рыночного мышления. Военные, неизмеримо превосходящие вас по занимаемому положению, не видят ничего постыдного в соучастии в коммерческих проектах… Ну, а у нас – это обычная практика, не имеющая ничего общего с тем, что принято именовать коррупцией. Труд должен вознаграждаться… Особенно – интеллектуальный. Как ваш… Итак?

– Я согласен, – сказал Мазур, чтобы побыстрее со всем этим развязаться. Потом Франсуа с Кацубой что-нибудь придумают…

– Слово офицера?

– Слово офицера.

– Этого мне достаточно, – торжественно провозгласил Авила. – Я и мысли не допускаю, чтобы офицер военно-морского флота мог нарушить данное слово, в особенности когда речь идет о столь серьезной игре с высокими ставками… – И его глаза холодно сузились, без слов напомнив, что несчастные случаи в Санта-Кроче случаются и с дипломатами: что-то в этом роде, конечно, хитрый идальго и имеет в виду…

Вот теперь окончательно ясно, зачем он решил приставить к ним с Кацубой своего очаровательного шпика. Экономика, да. «Плащ и кинжал» устарел, говорит кое-кто, смеясь…

– Пойдемте. Я слышу голос нашей очаровательной хозяйки…

Мазур следом за ним вернулся в зал.

И ноги вновь приросли к земле. Вчерашнее безумие настигло и здесь…

Перед ним во плоти и крови стояла Ольга – правда, не во вчерашнем платье, а в легком сиреневом костюмчике делового покроя и канареечной блузке, золотые волосы убраны в строгую прическу, в ушах посверкивают немаленькие бриллианты, сине-зеленые глаза смотрят отстраненно, как на чужого, удивленно чуточку… И это не может быть видением, не может!

– Сеньорита Ольга Карреас, – галантерейно произнес Авила. – Наши долгожданные гости, коммодор Влад Савельев, сеньор Мигель Кулагин, оба они дипломаты и инициаторы дерзкой экспедиции, заставляющей вспомнить полковника Фосетта…

Она кивнула не холодно и не радушно – с вежливостью воспитанной должным образом молодой дамы из общества.

– Ольга, вы позволите вас на два слова? – тут же спросил Авила таким тоном, словно заранее был уверен в согласии.

Дверь за ними захлопнулась.

Кацуба одним прыжком оказался рядом с ним:

– Да что с тобой? – прошептал он недоуменно, чуточку зло.

– Это она, – тихо ответил Мазур.

– Твой призрак?

– Ага. Но я же не сошел с ума? Мне же не может мерещиться? Это она…

– Достал ты меня, твою мать… – с некоторой растерянностью отозвался Кацуба, огляделся: – Мало ли похожих людей, мало ли двойников… ну-ка, иди сюда!

Он прямо-таки потащил Мазура к противоположной стене, на ходу шепча:

– Ты посмотри, посмотри, может, тут и ключ…

На эти фотографии в рамочках Мазур не обращал раньше внимания – не успел, привлеченный в первую очередь оружием…

Вот эту фотографию он знал. Он ее прекрасно знал. Точно такую Ольга прихватила с собой, когда перешла к нему жить.

Двое бравых господ офицеров российского императорского военного флота, молодые лейтенанты во всем блеске – парадные эполеты, белые перчатки, кортики висят на черных поясах, щедро украшенных бронзовыми львиными головами. Тот, что справа – Ольгин прадедушка, тот, что слева – его двоюродный брат, Аркашенька Кареев, тот, что оказался у Деникина, в конце концов ушел в Бизерту и сгинул в роковой пропащности, изъясняясь словами классика, но в тридцать седьмом, когда красного комкора Вяземского арестовали прямо на мостике вверенного ему эсминца, именно Кареева ему поставили в строку, сочиняя классическое дело с родственником-эмигрантом, подбившим шпионить на четыре разведки. И шлепнули бы, как миленького, но тут пришел Лаврентий, стал выпускать, обошлось…

Снова Кареев, уже в одиночку – где-то на фоне эвкалиптов, в расстегнутом френче, со сбитой на затылок фуражкой, с громоздким «Томпсоном» наперевес – первых выпусков, с дисковым магазином на семьдесят два патрона, – возле разбитого прямым попаданием, неуклюжего, усеянного заклепками танка. Гран-Чуко, а? Тридцать четвертый год, только что взятая позиция чочо – ну да, танк, несомненно, французский «Рено» АМР ВТ образца 33-го года, такие, где-то упоминалось, у чочо и были… Вот оно что…

Теперь понятно, откуда такая роскошь. После успешно закончившейся войны у чочо оттяпали изрядный кусок территории, многим, от дичившимся в боях, в награду за службу давали немаленькие земельные пожалования, и русским тоже, там, среди прочего, добывали и каучук. Когда началась Вторая мировая, разгорелся каучуковый бум, самые оборотистые и смекалистые стали крутыми миллионерами…

– Ну, понимаешь ты что-нибудь? – нетерпеливо спросил Кацуба.

– Понимаю теперь, – сказал Мазур.

– Родственник, а? – Кацуба бесцеремонно ткнул указательным пальцем в Кареева.

– Двоюродный брат ее деда…

– Вот и понятно все, – облегченно вздохнул Кацуба. – Вот и хорошо. Никаких призраков нет, а есть фамильное сходство…

– Боже ты мой, – сказал Мазур, чувствуя, как сердце заходится в смертной тоске. – Как две капли воды, лицо, голос… Артемыч, я не выдержу, у меня мозги набекрень…

– Выдержишь, с-сука, – страшным шепотом заверил Кацуба. – Ну, соберись, ты же офицер, мать твою! Ты же «дьявол»! С-соберись!

Колоссальным усилием воли Мазур взял себя в руки, пребывая в самых раздерганных чувствах, – некая смесь облегчения и тоски. Когда взял стакан с чаем, пальцы ничуточки не дрожали. И Ольгу, появившуюся в дверях, он уже мог встретить спокойным взглядом. Как-никак он был «морским дьяволом»…

Он моментально подметил, что молодая женщина после недолгого разговора с доном Себастьяно переменилась – теперь она как две капли воды походила на горячую, норовистую кобылку, ни за что не желавшую шагать под седлом. И, несмотря на воспитание, враждебность к визитерам так и грозила прорваться наружу – они в одночасье стали врагами, дураку понятно…

– Благодарю вас, сеньоры, – сказала Ольга, эта Ольга, чуть поклонившись. В ее русском все же чувствовался акцент, и весьма явственно. – В моей скучной и серой жизни внезапно наступили увлекательные, романтические перемены, и все это – благодаря вам, господа офицеры. Я польщена. Можно сказать, это моя девичья мечта – совершить променаж по диким лесам в вашем благородном обществе…

Кошке ясно – ей чертовски не хотелось тащиться на Ирупану, но отказаться почему-то нельзя.

– Такой певучий язык, очень напоминает испанский… – сказал дон Себастьяно. – Жаль, не владею, даже приблизительно не могу понять, о чем идет речь…

– Сеньорита говорит, что предстоящая экспедиция ее весьма увлекает, – лихо солгал Мазур.

– Я так и думал, – удовлетворенно кивнул Авила.

Чуть смилостивившись, Ольга послала Мазуру благодарный взгляд – не подозревая, что вызвала тем бурю в его душе. Он давно уже взял себя в руки, но знал бы кто, что творилось в душе…

– В таком случае, господа, перейдем к делу, – предложил дон Себастьяно. – Я совсем забыл рассказать вам свежие новости – тигрерос начали широкомасштабную операцию против герильеро в прилегающих к Ирупане районах. Это счастливое совпадение, – и он послал Мазуру хитрейший взгляд, – льщу себя надеждой, сделает задуманное вами предприятие еще более безопасным…

Глава шестая

Особенности национальных железных дорог

Мазур давно уже перестал разглядывать окружающие пейзажи – прискучило. Ничего нового ожидать уже не приходилось. Маленькие городки (по какой-то загадочной системе поезд в одних ненадолго останавливался, а другие проходил без задержек) походили один на другой – хаотично разбросанные красные черепичные крыши, окруженные зелеными квадратами садов, центр городка опознается мгновенно по высоким шпилям старинной церквушки или не менее почтенной возрастом мунисипалидад. Иногда чуть ли не по часу вдоль полотна тянутся банановые плантации – однообразное море огромных бахромчатых листьев, убогонькие жилища рабочих, те самые здешние ранчо, ряды изгородей из высоких, двухметровых кольев – пока что гладких, казавшихся совершенно мертвыми, но Кацуба говорил, что, стоит начаться сезону дождей, через несколько месяцев колья станут обрастать первой листвой, а через пару лет на месте изгороди окажется густая аллея.

Плантации, городки и скопища крытых непременным рифленым железом хижин порой сменялись сертанами – редколесьем, перемежавшимся зарослями кустарника. По сравнению с сибирской тайгой – ничего особенного. То, что с полным правом можно именовать джунглями, простиралось на левобережье Ирупаны, куда им, слава богу, ехать не придется.

Гораздо интереснее был сам поезд, влекомый тепловозом, явно не намеренным бить рекорды скорости. Первый класс, где они ехали, еще мог порадовать цивилизацией – купе со стеклянными дверями и шестью креслами в каждом (правда, под обивку из кожзаменителя, такое впечатление, вместо пружин напихали опилок), под потолком безостановочно вертятся два вентилятора, а вместо стекол в окнах – тонкие жалюзи.

Остальные семь вагонов из девяти напоминали два первоклассных лишь внешним обликом. Мазур видел посадку – это скорее смахивало на съемки фильма из времен российской гражданской войны, разве что без махновцев и красных комиссаров. Люди лезли и в двери, и в окна, предварительно зашвырнув внутрь мешки, свертки, чемоданы. Более того – иные преспокойно путешествовали на крыше. Сначала Мазур решил, что наблюдает нечто из ряда вон выходящее, но сержант Лопес объяснил: обычное дело. Стоимость проезда на крыше или просто прогулки по таковой заранее включена в цену билета. Правилами не запрещается. Если кто-то слетит на полном ходу – его личное дело, давно вышел из детского возраста и заранее знал, что может угробить буйну головушку…

С сержантом Лопесом, в общем, с самого начала было легко – в нем Мазур моментально угадал распространенный на всей планете тип старого прилежного служаки, выполняющего свои обязанности от сих и до сих со всем прилежанием, но отнюдь не склонного лезть поперек батьки в пекло с личными инициативами – пусть думает начальство, у него побольше звезд и галунов… Лысый лобастый коротышка с роскошными усами, в мешковатом костюме из магазина готового платья, начальство в Мазуре признал сразу, почтительно именовал «сеньор коммодор»[12], был определенно неглуп и даже эрудирован – как-то он не без гордости рассказал Мазуру, что местная полиция начала работать с отпечатками пальцев еще в восемьсот девяносто втором, в то время как хваленый Скотланд-Ярд – лишь в девятьсот третьем. Мазур перепроверил у Кацубы, Кацуба порылся в памяти и подтвердил.

А вот с Ольгой оказалось потруднее – она перестала источать немую холодную враждебность, но до сих пор откровенно дулась, словно балованное дите или надменная принцесса, вынужденная пережидать ливень в убогой хижине углежога. Скорее, все же принцесса – в белоснежном брючном костюме, с немаленькими бриллиантами в ушах и на шее, она с крайне деловым видом стучала по клавишам стоявшего на коленях электронного чуда, соединявшего в себе персональный компьютер, спутниковый телефон и бог весть что еще. Экран, разумеется, оставался невидим для обозрения, не станешь же заглядывать к ней через плечо, – так что с равным успехом могла и заниматься чем-то серьезным, и попросту резаться в компьютерный покер сама с собой. На крючке, над ее плечом висела светло-шоколадная кожаная кобура с роскошной девяносто второй «береттой» – модель Ф, пятнадцать патронов, полезная игрушка. «Выделывается девочка, – думал Мазур, – хочет себя с самого начала изобразить не спутницей Тарзана, а самим Тарзаном…»

Он давно уже преодолел ошеломление, как только выяснилось, что нет никакой мистики, а есть фамильное сходство. Держался вполне спокойно – но где-то внутри засела тягостная, мучившая заноза, избавиться от нее не удавалось, строптивая и холеная девчонка была точнейшей копией…

– Любопытно, почему вы на меня так смотрите? – вдруг спросила Ольга довольно мирно, глянув на Мазура поверх откинутого дисплея. – Буржуазный вид смущает?

– Ох, у нас эти термины уже давно не в ходу… – сказал он.

– Все равно, не могу избавиться от впечатления, что вы относитесь ко мне несерьезно. Могу вас заверить: у меня в багаже есть более подходящая для сертанов одежда, но, пока мы едем в относительно цивилизованных условиях, уж позвольте выглядеть женщиной, а не «солдатом Джейн» в хаки…

– Помилуйте, я ничего такого в виду не имел…

Она фыркнула:

– Коммодор, у вас на лице временами проступает откровенное разочарование. Ну неужели вы всерьез думали, что я в первый же миг брошусь на шею представителю загадочной далекой России и, затаив дыхание, начну трепещущим от волнения голосом расспрашивать вас, как ныне выглядит Медный всадник и стоит ли еще Эрмитаж? Стоит, я знаю. Достаточно войти в Интернет – и хлынет поток информации, превосходящей все, что можно узнать от живого человека.

– Ничего такого я и не думал… – растерялся Мазур.

– Думали, не отпирайтесь. Нечто вроде. Все ваши, с кем мне доводилось общаться, так думают. Ждут глупых вопросов и сентиментальной слезы на девичьей реснице – ах, ля белль Рюсс… Иногда даже в постель заманивают, играя на загадочных струнках русской души, которые во мне должны пробудиться… Нет-нет, дымить извольте в коридоре!

Мазур покинул купе с превеликой охотой – радуясь лишней возможности побыть подольше от этого язычка бритвенной остроты. Мягкости той Ольги в ней не было ни капли.

– Франсуа в последнюю минутку кое-какую информацию сбросил, – тихо сказал примостившийся рядом Кацуба. – Все верно, никакой легенды – семья богатенькая, пару раз принимали к обеду дона Астольфо, девочка и в самом деле училась в Англии. Вот только работенка в министерстве – откровенная синекура. Вероятнее всего, родные пристроили, там много таких синекур. Со старым хреном Себастьяно вроде бы амуров не крутит, так что у тебя есть шанс…

– Заткнись, – сквозь зубы сказал Мазур.

– Извини, – серьезно сказал Кацуба. – Глупость спорол-с… Короче, очаровательная Ольга никак не может оказаться специально приготовленной для нас подставой – слава богу, хоть один неангажированный человечек рядом, на душе приятнее…

– Но они ж у нас повиснут на ногах, как гири…

– Не бери в голову, – спокойно сказал Кацуба. – На что у тебя зам по контрразведке? Франсуа обещал кое-что подкинуть в Барралоче, когда будет нужно, нападет на эту парочку здоровый и целительный сон длиною в полсуток – или еще что-нибудь в том же роде придумаем. Нет, серьезно, не бери в голову. Это не помеха. Нам бы мимо партизан проскочить…

– А этот болван? С Тихоокеанского флота?

– Все нормально, – сказал Кацуба. – Наутро взяли под белы рученьки не только его, но и всех остальных, кто с ним был в «Голубке». Не знаю точно, но уже в тот же день могли отправить на родину. В конце концов, никакой опасности я в этом не вижу, да и Франсуа тоже. Кто там в «Голубке» обращал внимание на пьяную болтовню руссо туристе? Кто там вообще знает русский? Забредают туда порой орлы из ДНГ, но они присматривают не за иностранцами, а за своими – да и паспорта у нас, не забывай, дипломатические. В крайнем случае подсадят очередного шпика, но это еще суметь надо, тяжеленько ему будет нас догонять по глухим местам… И потом, пока мы нужны Авиле, обижать нас не будут…

Он спокойно пускал дым в щелки распахнутых жалюзи. Метрах в двадцати от железной дороги проходила Панамериканская автострада – и параллельно поезду, почти сразу же его обгоняя, то и дело проносились огромные траки, груженные то ошкуренными бревнами, то непонятными ящиками и бочками.

– По автостраде надо было ехать, – сказал Мазур.

– Не видел ты здешних автобусов…

– Жуть?

– Те же вагоны второго класса, – он мотнул головой в сторону хвоста поезда. – Только хуже. А одинокая машина в здешних местах может чертовски легко исчезнуть. Самолет может упасть – в газетах не было ни строчки, но позавчера над сертанами исчез сорокаместный аэроплан, и кое-какие детали позволяют думать, что туда подсунули бомбу. Нет, мы выбрали оптимальный вариант – поезд и речной пароход. На поезда в этих департаментах давненько не нападали, на пароходы – тоже, абордаж тут как-то не прижился.

– Между прочим, это только против нас работает, – сказал Мазур. – Согласно теории вероятности. Чем дольше ничего не случалось, тем выше вероятность, что случится…

– Не накаркай, образованный…

В коридор вышел, на ходу доставая сигареты, самый загадочный сотоварищ по вагону – мужичонка самого невыразительного, где-то простоватого вида, рыжеватый и конопатый. С такой физиономией и простеньким костюмом ему было самое место во втором классе, но, видимо, в деньгах не стеснен. Загадочности ему придавал в первую очередь багаж – невысокий, но широкий ящик, с которым рыжий обращался так, словно там таился тончайший хрусталь. В стенках – россыпь дырок, но рассмотреть через них содержимое не удается. И, наконец, почему он поперся курить в коридор, если едет в купе один-одинешенек?

– Привет, парни, – сказал рыжий непринужденно. – Огоньку дадите? Бла-адарю. Вы, ребята, часом, не шпионы?

– А что? – осторожно спросил Кацуба.

– Мое дело маленькое, каждый выдрючивается, как может, только вы, если что, заранее скажите. Чтобы я от вас подальше держался. Не люблю толкаться рядом со шпионами, в этих местах чревато…

– А как насчет авантюристов? – поинтересовался Кацуба.

– Эт дело другое, парень. Я и сам, если прикинуть нос к пальцу, авантюрист… Эт ничего. Чем промышляете?

– Научные клады ищем, – сказал Кацуба.

– Тоже занятие. Лишь бы не шпионы. Одного такого лет пять назад в Африке поволокли шлепать, а я, надо же, ему за час до того помогал колесо менять. Начали и меня мотать, еле отвертелся. Научные клады – эт бизнес… Фред. – Он энергично сунул руку сначала Кацубе, потом Мазуру. – Фред Сайкс из Коннектикута, янки высокой пробы. Бизнесмен. Современный антиквариат.

– Интересно, – искренне удивился Мазур. – Антиквариат – это ведь и есть нечто старинное, как же он может быть современным?

– Мимо! – энергично ткнул в него пальцем янки из Коннектикута. – Вот и все так думают… а потому бизнес процветает без особой конкуренции. Вы, парни, книжки читаете?

– Иногда.

– А надо часто, – наставительно сказал м-р Сайкс. – Тогда в два счета черпанете хорошую идею. Читал я книжку одного парня, Лондона. И вез там один деляга яйца на Клондайк. Сечете? Золота там навалом, а яиц нету, потому что нету куриц. Ну, в книжке яйца оказались стухшими, но это ерунда, идея-то была четкая! Сечете? Антиквариат, парни, это не обязательно старина. Антиквариат – это то, чего где-то нету. А раз нету, оно и стоит – выше крыши… И получается – современный антиквариат. «Фред Сайкс и компания». Насчет компании – для солидности, я один… Знаете, чего у меня там? Кошки. Кысы. Четыре кысы, одна к одной. Пушистые – спасу нет. Про Город опалов слышали? Тыща человек в глуши копает опалы. Оружия у них завались, на спиртном денег не заколотишь, до меня догадались, шлюхи тоже на гастроли катаются, а вот чего там нету, так это всяких домашних уютностей. Знаете, сколько там стоит домашняя кыса, не местная, что на сушеный сперматозоид похожа, а настоящая, пушистая, сытенькая, из Штатов? Фью-фью! – Он не свистнул, а выговорил по буквам. – Четыре кысы – уже капитал. С руками оторвут и хвастаться будут. Так уж человек устроен – чем-то ему перед соседями всегда нужно хвастаться. У Арни Шварца – личный самолет, у кого-то еще – свой остров, у кого-то замок… а в Городе опалов ничего этого даром не нужно, однако ж чем-то таким перед другими хвастаться нужно, аристократию изображать… Я туда кыс третий раз вожу, дело знаю… Ага! А вот это – шпионы, верно вам говорю!

Он неприязненно покосился на молодую пару, вышедшую в коридор: оба в шортиках и ярких майках, и парень, и девчонка высокие, симпатичные, по-американски белозубые. Вытащили по сигарете, покосились на коннектикутца (не могли не слышать его последних слов, орал на весь вагон), пожали плечами и отвернулись.

– Да почему? – спросил Мазур. – Милые ребята…

Торговец кошками приподнялся на цыпочки, зашептал ему в ухо:

– Точно говорю, парни – шпионы. Они тут мне давеча вкручивали, будто оба из Алабамы, ну прям урожденные, ничего слаще чю-юдного шта-ата Алабама и не видали… Только выговор-то у них ничуть не южный, выговор у них Новой Англией отдает за три мили. Кого хотят наколоть? Янки из Коннектикута и пишется «янки»…

«Интересно», – подумал Мазур. Те же в точности подозрения зародились у них с Кацубой – парочка им тоже вкручивала мозги насчет Алабамы, но новоанглийский выговор был стопроцентным…

– Да ну, – сказал Мазур. – Это еще не говорит…

– Это-то как раз и говорит, – заверил янки. – Кто притворяется, что родом совсем из другого места? Шпионы! Вот вы откуда? Из России? Ну, а чего ж не притворяетесь, что из Франции? Потому что не шпионы, ага! Я из Коннектикута, вот и не вру, что из Арканзаса. Потому что не шпион. А это Лэнгли какое-нибудь, еще влипнешь с ними в неприятность… Ну, рад был познакомиться, парни, пойду кысок проверю…

Он ловко выщелкнул окурок в щель между планками, нырнул в купе и склонился над ящиком, нагибая голову вправо-влево, заглядывая в дырочки, постукивая пальцем, что-то воркуя. Гипотетические шпионы лениво пускали дым, слившись в привычном объятии… Стандартная американская парочка, незатейливая и сытая, излучающая спокойную уверенность подданных великой державы, привыкших, что в любом уголке планеты они и есть номеро уно. Вот только вредной привычке предаются в открытую – у них сейчас бушует антиникотиновая кампания, мало чем уступающая отечественной борьбе с зеленым змием образца 85-го, – но это еще ни о чем не говорит…

Докурив, они почти синхронно выбросили чинарики за окно и вернулись в купе. Парень тут же принялся задергивать плотные шторы. Мазур успел заметить, что девчонка, присев на краешек жесткого кресла, стягивает майку, обнажая кустодиевские перси.

– А наш янки не дурак, – тихонько сказал Кацуба.

– Ты про брехню насчет Алабамы? – спросил Мазур. – Я и сам засек. Только вряд ли это по нашу душу. И потом, мало ли по какой причине вашингтонец может себя выставлять алабамцем…

– Ну, во-первых, кто-то может и не знать, что мы с тобой семи пядей во лбу, с маху привязываем акцент к местности. А во-вторых… Есть соображения посерьезнее. Хоть это и считается заезженной истиной, но народец, посвятивший себя определенному ремеслу, сплошь и рядом выдают именно глаза. Если истина насквозь заезженная, это еще не означает, что она бесполезная, отнюдь. Глаза у этой сладкой парочки мне решительно не нравятся. Потому что оба постоянно демонстрируют классическое локаторное обшаривание. Вмиг разбивают окружающее пространство на некие сектора и быстренько изучают взглядом каждый. Научиться нелегко, а отучиться еще труднее, въедается, непроизвольно получается…

– Выходит, Кошачий Фредди прав?

– Не знаю, – сказал Кацуба. – Вообще-то такой тактике учат в первую очередь не разведчиков, а скорее охранников…. Но факт, что парочка непростая. Гниловатая парочка. Вовсе не обязательно по нашу душу, но приглядываться стоит. Не люблю непонятных людей в непосредственной близости, когда отправляюсь на такие вот прогулки…

Вернувшись в купе, они, к нешуточному удивлению, узрели, что Ольга преспокойно курит, умело выдыхая дым. Прежде ее с сигаретой не видели.

Она, вот чудо, немного смутилась:

– Извините, я кажется, переусердствовала…

– В чем? – спросил Мазур.

– В демонстрации дурного настроения. Простите, но эта ваша экспедиция и в самом деле на меня свалилась как снег на голову. Есть отчего фыркать и царапаться. Нет-нет, коммодор, не нужно напускать на физиономию столь понимающе-циническую ухмылку… Вы в мою личную жизнь не вторгались, но работу над довольно серьезным проектом пришлось из-за вас отложить.

– Видит бог, мы этого не хотели, – сказал Мазур, радуясь самой возможности непринужденно поговорить и слушать ее голос.

– Я понимаю. Это все дон Себастьяно. Человек, изволите ли видеть, старого закала. Работающая, в особенности серьезно, женщина – вздор, нонсенс, абсурд. Не может такого быть. Следовательно, нарушив ближайшие деловые планы такой особы, словно бы и не чувствуешь серьезной вины…

– Я понимаю, – сочувственно пробормотал Мазур.

– Сомневаюсь, – строптиво бросила Ольга. – Иначе не кидали бы то и дело столь иронические взгляды на мою пушку. – Она дернула подбородком в сторону кобуры с великолепной «береттой». – Если бы слышали краем уха, как асиендадо воспитывают детей на северо-западных равнинах…

– Слышал, – сказал Мазур. – «Всадница под бледной луной»…

– Убогий пример, – отрезала Ольга. – Кое-как втиснутая в наши декорации классическая мелодрама… хотя, кое-какие верные наблюдения взяты прямиком из жизни. Подозреваю, дедушка меня впервые посадил на коня в пять лет как раз оттого, что обожал это чтиво. Конь, правда, был не из диких, да и полдюжины гаучо верхами сидели наготове… – Она загадочно прищурилась. – Хотите положить себе яблоко на голову? Честное слово, я его непременно собью, пистолет пристрелянный, я к нему привыкла.

– Благодарствуйте, – сказал Мазур. – Лично я всегда считал, что историю про Вильгельма Телля швейцарцы выдумали для туристов…

– Я серьезно.

– И я. У меня аллергия на яблоки.

– Можно заменить пачкой сигарет. Трусите?

– Перед женщиной в данной ситуации – как бы и не стыдно…

– Не просто трусите, а в глубине души считаете, что девушка зря расхвасталась. Зря. Я хорошо стреляю, так что не ухмыляйтесь.

– Да нет, я по другому поводу, – признался Мазур. – Жаль, что не дожил дон Астольфо, побрекито… Вы и в самом деле были бы подходящей королевой…

Ольга сузила глаза:

– Ах, кто-то уже насплетничал? Конечно же, кроме Авилы, и некому… Ну, это к лучшему. Кто-нибудь другой на его месте мог и присовокупить ту старую выдумку, из-за которой я однажды аккуратненько всадила пулю в дерево, в дюйме от головы одного безответственного болтуна… Вздор. У дона Астольфо были свои пороки, но педофилии среди них не числилось. Вы со мной согласны, Лопес?

– Конечно, сеньорита Ольга, – кивнул сержант. – Ничего подобного. Дамы, к которым он, честно признаться, питал слабость, были, как бы сказать деликатнее, соответствующего возраста… Между нами, сеньоры, это был великий человек, что бы про него сейчас ни болтали…

Ольга кивнула с самым серьезным видом.

– Ага, особенно если вспомнить про лагерь в Мапачильяно… – проворчал Кацуба.

– Вам, большевикам, лучше бы помолчать, – заявила Ольга. – Вы ведь не станете отрицать, что расстреливали слоями, сословиями? Когда сама принадлежность к определенному сословию служила основанием для расстрела. У нас ничего подобного не было. Дон Астольфо был тиран, согласна, но при нем страдала только конкретная личность, а не абстрактный представитель сословия…

– Согласен, – признал Мазур не без неловкости. – Вот только должен напомнить, что мы с коллегой никого не расстреливали, более того, по моему глубокому убеждению, большевиков в массе своей как раз и перещелкал Сталин в тридцать седьмом….

– Ну, я не имела в виду лично вас… Я о тенденциях. Что до Сталина – вам лучше бы поговорить с одним моим знакомым, капитаном тигрерос, вот уж кто обожает вашего хефе как великого императора… Посмотрите, это еще что?

Мазур взглянул в ту сторону. Железная дорога и автострада тут раздваивались – рельсы проходили над берегом неширокой спокойной речушки с коричневой водой, а бетонка круто сворачивала влево, тянулась по гребню крутого откоса. Примерно метрах в четырехстах впереди им опять предстояло слиться, бок о бок пройти по железному решетчатому мосту.

– В самом деле, любопытно… – вставил Лопес.

Поезд давно уже сбавил ход перед мостом, тащился по старым, изношенным рельсам не быстрее велосипедиста, и странноватую картину удалось рассмотреть во всех деталях.

Почти перед самым мостом замерли два гигантских трака-лесовоза – задний с нелепо вывернутой кабиной остановился на самом краю грязно-серой бетонки, заметно скособочившись, в состоянии столь неустойчивого равновесия, что, казалось, ткни его хорошенько пальцем – и загремит под откос. Наискосок по этому самому откосу, по сухой глине, улепетывали навстречу поезду три человека. Оступались, падали, катились, поднимая тучи серой пыли, вскакивали, перемазанные по уши, и вновь бежали, то и дело оглядываясь, что-то неразборчиво вопя.

Поезд скрипел и погромыхивал сочленениями. Миновал троицу бегущих – Мазур увидел раздернутые в крике рты, перекошенные лица. На душе почему-то стало тревожно.

– Да нет, глупости, – быстро сказал Лопес так, словно Мазур высказал свою тревогу вслух. – Выстрелов не слышно, по обеим сторонам моста – блок-посты, там вроде бы все в порядке…

Дернул поднимавший жалюзи шнурок, высунулся по плечи. Мазур примостился рядом.

Блок-пост, мимо которого поезд как раз проползал, выглядел нормально: низкий бетонный домик с плоской крышей, окруженной аккуратным парапетом из плоских мешков с землей, вокруг – стенка из таких же мешков, по колено рослому человеку, над ней виднеется пулемет на треноге, и часовой в пятнистом комбезе стоит навытяжку, обеими руками прижав к груди длинную автоматическую винтовку…

Их разделяло метра четыре. Мазур, еще ничего толком не понимая, но умея по профессиональной привычке включать при любых непонятностях волчью тревогу, лихорадочно стал соображать, что могло заставить тренькнуть в подсознании некий звоночек. Конечно, провинция, конечно, глушь… но чересчур грязен и небрит, и взгляд скорее злой, встревоженный, напряженный, ничего общего с лениво-отрешенным взором скучающего часового, приставленного к затерявшемуся в глубинке полустанку…

Рядом Лопес громко втянул воздух сквозь зубы, издав то ли стон, то ли рычанье…

На грязно-серой бетонной стенке багровел широкий веер темных подтеков, еще совершенно свежий, мокрый, и это выглядело так, словно…

В узком дверном проеме показалась перекошенная бледная физиономия – и под кадыком у нее вдруг возникла чужая рука, вмиг сдавившая горло, втащившая человека назад, донесся приглушенный стон…

…словно человек, получив в грудь то ли длинную очередь, то ли заряд из помповушки, со всего маху впечатался в бетонную стену и сполз по ней, запачкав кровью…

И улепетывающие от грузовиков водители…

Оттолкнув Мазура без всякого почтения, Лопес отпрянул от окна – лицо часового стало еще более злым, он невольно дернулся, но поезд уже проскрежетал мимо – одним движением свалил с багажной полки свою сумку, ухитрившись расстегнуть ее на лету, выхватил короткий черный автомат и ринулся в коридор, звонко передернув затвор, успев рявкнуть:

– Герилья!!!

Секундой позже поезд затормозил так, что Ольгу вынесло из кресла и швырнуло к противоположной стене. Мазур поймал ее на лету и спиной вперед, отработанно, ловко завалился на пол, смягчив для нее приземление собственным телом.

В коридоре мелькнула спина Лопеса, ногами вперед прыгнувшего в окно. Поезд стоял, под потолком по-прежнему крутились вентиляторы, но почему-то стало очень жарко.

Первые очереди, длиннющие, на полмагазина, затрещали на мосту. Им ответили другие, скупее. На тепловозе солдаты, вспомнил Мазур, пара-тройка, кажется, и пулемет у них там есть…

Новые очереди, в хвосте. В их вагон пока что не влепило. Извернувшись, он выбрался из-под ошарашенной Ольги, метнулся к окну и осторожно, прижавшись к стене, посмотрел назад.

Над мешками торчали три плевавшихся огнем дула – неизвестные в три ствола лупили по хвостовым вагонам излюбленными здешним народом длиннющими очередями. Похоже, проблемы экономии патронов перед ними не стояло.

Краем глаза Мазур увидел, что Ольга, оказавшаяся совсем рядом, тянется за своей кобурой.

– Куда, амазонка? – рявкнул он, невежливо отшвырнул в кресло. – Не женское это дело…

Стреляли с обеих сторон, и в голове поезда, и в хвосте. Сквозь беспорядочный треск очередей прорывались слитные, многоголосые вопли, кутерьма заворачивалась нешуточная. «Ловушка не захлопнулась, – сообразил Мазур, – они рассчитывали нас прижать на мосту, но Лопес, похоже, рванул стоп-кран перед прыжком в окно. Все равно, при таком раскладе расчешут, как бог черепаху, вдобавок на тепловозе может начаться пожар, дизельное топливо вряд ли вспыхнет, но вот сухое, как порох, дерево – а его в вагонах хватает – займется так, что мало не покажется…»

– Свали ее на пол и держи! – рявкнул он Кацубе так, что у самого заломило в ушах. – Отвечаешь!

Пусть напарник остается в тылу – контрразведывательных мероприятий в этих условиях никаких не предвидится, а за Ольгой нужен пригляд…

Выхватил из кобуры пистолет, обдирая ногти, выдернул из жесткого неподатливого кармашка запасную обойму и кинулся в коридор. Недолго раздумывая, выпрыгнул в окно, по проторенной Лопесом дорожке. Привычно приземлился на полусогнутые, тут же завалился набок и прижался к твердой сухой земле, оценивая обстановку.

Он был на сравнительно безопасной стороне – блок-пост от него отделяли вагоны, а те, что хулиганили на мосту, сосредоточили огонь на тепловозе. Что ж, его поведение никак нельзя назвать неприемлемым: герильеро, собственно, стоят вне закона, и ясно уже, что отсиживаться под лавкой – тактика порочная, пора всерьез подумать о самозащите. Вряд ли кто-нибудь из нападающих будет столь любезен, что посреди всей этой катавасии обратит внимание на их дипломатические паспорта и устыдится…

Прижимаясь к земле, Мазур пополз в хвост. Стрельба там немного приутихла, но ад стоял кромешный – то и дело в окна, закупоренные пробками из вопящих в слепом ужасе пассажиров, проскальзывал, выдирался какой-нибудь счастливчик и стремглав улепетывал куда глаза глядят. Большинство кидалось вверх по откосу, но более рассудительные попросту влились наземь и закрывали голову руками. Один такой едва не приземлился Мазуру подошвами на голову, Мазур перекатился к самому рельсу и то и дело, ползя по-пластунски, опасливо косился вверх: вряд ли есть для «морского дьявола» более унизительная смерть, нежели быть раздавленным насмерть ополоумевшими от страха аборигенами, вовсе даже не участвующими в веселухе…

Не было ни растерянности, ни колебаний. Была его обычная работа, которую следовало в темпе откатать. Держа «беретту» так, чтобы не черпануть дулом земли, Мазур медленно двигался к последним вагонам, тщательно рассчитывая перемещения так, чтобы голова оказывалась за колесным диском – идеальнейшее укрытие от пули. Порой пули звонко шлепали в колеса, тут же рикошетили с визгом. Аборигены перестали сыпаться на голову – видимо, предпочли отлеживаться в вагонах.

Ага, вот он… Сержант Лопес, укрывшись за колесом, время от времени выпускал скупую очередь по противнику.

Дззз-ззаннн! В рельсу рядом с головой Мазура угодило сразу несколько пуль. Он перекатился, окончательно изничтожая господский белый костюмчик от хорошего портного, одним рывком прополз на пузе с метр и оказался рядом с сержантом.

– Одного завалил, сеньор! – гордо сообщил тот, вжимая голову в плечи после очередного металлического лязга. – В лоб влепил… Там еще двое…

Он, завалившись на бок, перебросил рычажок на одиночный огонь – запасных магазинов не захватил, вояка…

«Двое – это, собственно, как бы и семечки… – сказал себе Мазур. – Вот только патронов у них немеряно…»

Он поймал мушкой видневшуюся над верхним мешком пятнистую кепочку и плавно потянул спуск. Кепочка отлетела – но, видно, не сидела на башке плотно, была сбита на затылок, и оттого противник остался целехонек, голова проворно скрылась.

Яростная пальба у тепловоза продолжалась. Бесконечно можно валандаться. Укрытие хорошее, но пора и вылезать на простреливаемое пространство, а сие чревато…

Он оглядел окрестности. И в приливе рассудочного боевого озарения наткнулся на хорошую идею. Еще раз прикинул все, провел воображаемые линии, оценил траектории…

Хлопнул по плечу приникшего к земле Лопеса и скупыми жестами обрисовал наполеоновский план. Сержант ухватил идею мгновенно, аж взвизгнул от восторга…

Мазур прополз несколько метров – под защиту последней колесной пары. Это перемещение, кажется, осталось незамеченным – вот и отлично… Держа пистолет обеими руками, тщательно прицелился и стал одну за другой всаживать пули в гигантские покрышки скособоченного трака. Выщелкнул опустевшую обойму, звонко загнал новую, выпустил еще четыре пули…

Какое-то мучительное мгновение казалось, что задумка не сработает и бесценные боеприпасы пропали зря.

Потом послышался длинный, тягучий скрежет. Огромный лесовоз все больше кренился, нависая над откосом жуткой сюрреалистической конструкцией, выгибаясь невозможным образом…

Вскоре произошло то, чего и следовало ожидать: металл не выдержал, с оглушительным противным хрустом отлетели боковые стойки, и толстые трехметровые бревна, сначала медленно, потом все более ускоряя тупой нерассуждающий разгон, оглушительно треща, стуча, сталкиваясь, подпрыгивая, хлынули этаким водопадом прямехонько на блок-пост, проносясь метрах в двадцати от Мазура, на безопасном отдалении, но зрелище было столь впечатляющее, что он невольно отполз по-рачьи, прикидывая, в какую сторону бежать, ежели что…

На блок-посту наконец поняли, что к чему, над стенкой из мешков показались видимые до колен пятнистые фигуры обоих герильеро – они, ничего не соображая от ужаса, кинулись спасаться, им бы, идиотам, схорониться за бетонным домиком, он выдержит удар, но эти придурки, скорее всего, драпали к реке…

Мазур выстрелил два раза. Рядом стрекотнул «хеклер-кох» сержанта – и обе фигуры полетели сбитыми кеглями, а парой секунд спустя первое бревно, будто великанская городошная бита, вмиг разметало мешки, звонко влепилось в бетонную стену (домик-куб и впрямь выстоял, только гул вокруг пошел неописуемый), тут же накатились другие, образовав завал. Еще несколько бревен шумно пропылили мимо, свалились в реку, подняв грязные фонтаны коричневой воды. Большая их часть так и упокоилась в реке, прокатившись мимо укрепленьица, но дело было сделано.

Переглянувшись, они взметнулись на ноги и кинулись к бетонному домику – там все еще взлетали фонтаны воды от звучно шлепавшихся в речку бревен, но это были последние. Огромная кабина трака, волоча за собой смятый в гармошку прицеп, проползла по откосу, невыносимо пыля, плюхнулась в воду и нелепо замерла у берега, погрузившись наполовину.

Трупы, трупы… Трупы партизан за кучей бревен, трупы в домике. Мазур рывком приподнял треногу пулемета, перенес его на моментально выбранную позицию. Знакомый, как зубная щетка, американский М60 – что тут копошиться?

Подкрутив пару хомутиков и установив прицел, он выпустил первую очередь по мосту, где за решетчатыми фермами маячили буро-зелено-пятнистые фигуры. Веера ослепительных искр так и брызнули, фигуры шустро попрятались, сообразив, что игра пошла по новым правилам, но одна так и осталась валяться…

Из кабины тепловоза принялись палить яростнее – тоже поняли новый расклад. Мазур точной очередью выщелкнул из-за фермы еще одного махновца, как он их мысленно окрестил. И стрелял, прижимая их к настилу, пока Лопес не затряс за плечо.

Мазур уставился в небо, куда показывал сержант. Ну вот вам и кавалерия из-за холмов… Вертолеты на глазах разорвали четкий строй, уходя вправо-влево, и Мазур с сержантом кинулись под защиту вагона – влепят сгоряча из бортовых дудок, потом ругай их с того света…

Из-под вагона все же удалось рассмотреть, как над рекой в трогательном единении промчались бок о бок «Барракуда» огневой поддержки, российского производства, и штатовская вертушка типа «Ирокез», обе украшенные броской эмблемой ВВС Санта-Кроче. Они шли прямо на мост, мощно стрекоча, отсвечивая бликами, озаренные вспышками бортовых пушек. Атакующие боевые вертолеты – приятнейшее зрелище, когда они на твоей стороне, и омерзительная картина во всех прочих случаях…

Теперь можно было не выделываться, не строить из себя двух героических ковбоев, – и они с Лопесом долго еще просидели под вагоном, в эпицентре рокотанья винтов, скрипучей пальбы скорострельных авиапушек и трескотни пулеметных очередей. Вылезли, когда все прекратилось, стихла пальба, вертолеты стали один за другим приземляться там и сям.

Первым делом Мазур кинулся в вагон, уворачиваясь от типа в офицерском берете, что-то возбужденно тараторившего насчет радости, которую он испытывает при виде невредимых «сеньорес дипломатикой. Мимоходом подумал: на тепловозе, видимо, была рация, отсюда и столь чудесное избавление. Ненавязчивая забота дона Себастьяно дает первые плоды: вояки явно знали, кто едет в подвергшемся нападению поезде.

Слава богу, там все было в порядке – Ольга отряхивалась, кидая яростные взгляды на Кацубу, несомненно, лишь пару секунд назад ее выпустившего.

– Между прочим, – сказал Кацуба, – тут некоторые, стремясь героически ринуться в бой, отпускали выражения, которые благовоспитанные сеньориты из общества и знать-то не должны даже приближенно…

– У, ябеда! – огрызнулась Ольга, и это прозвучало так по-детски, что Мазур облегченно хохотнул.

– Не женское это дело, – сказал Кацуба.

– Где мой пистолет?

– Пожалуйста. – Мазур подал ей «беретту» рукояткой вперед. – Вот только патронов расстрелял изрядно, уж простите…

Вышел в коридор, чуть подрагивавшими пальцами вытягивая из кармана сигареты. Сквозь стеклянную дверь увидел, как с пола поднимается Кошачий Фред, прикрывавший собою ящик, – и сделал ему знак, обозначавший, что все неприятности кончились.

Они с Кацубой отошли от поезда метров на двадцать, и Кацуба сразу же сказал:

– Посмотри-ка внимательнее…

Мазур огляделся: между вертолетами и вокруг поезда суетились солдаты в пятнистом, с оглядкой возвращались пассажиры, кое-где слышались вопли боли, над ранеными стояли кучки скорее зевак, чем помощников…

– Да нет, ты на вагоны посмотри, – сказал Кацуба. – Интересная картинка, а? «Плебейские» порядком изрешетили, а два первого класса практически не тронуты.

– Ну и?

– Не согласуется сие с тактикой герильеро, на сегодня хорошо известной. Они обычно не делают исключений для «господских» вагонов – но и не решетят вот так… Пускают пару очередей вдоль вагонов, главным образом под потолок – вполне достаточно для наведения паники. А здесь все наоборот… Не по-обычному. И поскольку предпочитаю лучше пересолить, чем недосолить, мне в голову лезут идиотские мысли: быть может, это на нас кто-то охотился…

Конец ознакомительного фрагмента.