Вы здесь

Вертоград старчества. Оптинский патерик на фоне истории обители. Глава 7. О русском старчестве (монах Лазарь (Афанасьев), 2016)

Глава 7

О русском старчестве

Старчество на Руси не могло входить в жизнь без труда. Это происходило с преодолением тяжких искушений. Не будем здесь говорить о его древних истоках, лежащих в Египте, Палестине и на Святой горе Афон, скажем только, что отцы православной монашеской древности, великие аскеты и мудрецы, стяжавшие благодать Святаго Духа, оставили после себя писания, где, исходя из личного аскетического опыта, поучают читающего, указывают пути примирения с Богом, достижения вечного спасения. Русское старчество черпало из этих писаний живую воду истинно православного учения, которое помогало им достигать духовной высоты и возможности наставлять на истинный путь других. Кроме того, в монашестве нельзя достигнуть никаких положительных духовных результатов без послушания, действиями по своей воле, а не по благословению наставника, духовного отца, старца.

Митрополит Трифон (Туркестанов; 1861–1934)72 в своей работе о старчестве, написанной в 1895 году, рассматривает это явление всесторонне и дает его ясную и сжатую картину. Старчество основано Самим Богом. Он был Сам наставником первых людей. Когда они были в полном послушании у Него, то благоденствовали. После же грехопадения человек утратил эту прямую связь и стал нуждаться в посреднике. «В Новом Завете, – пишет митрополит Трифон, – домостроительством Боговоплощения средостение между людьми и Богом разорено Великим Ходатаем и Посредником Господом нашим Иисусом Христом, и непосредственное научение Богом стало вновь для всех возможным. Ибо в крещении нам дарована совершенная Божия благодать к исполнению всех заповедей, но разбойник (грех) и после этого имеет возможность входить в душу и делать что хочет, ибо природа наша удобоприемлема и для добра и для зла. <…> Человек стоит среди двух путей, то есть праведности и греха, и на какой хочет, вступает и идет по нему, ибо в крещении ветхий наш человек, влекущий нас от Бога на сторону диавола, плоти и мира, поражен смертельно, но не так, чтобы он – этот человек – не имел силы прожить еще несколько мгновений в предсмертных содроганиях, чтобы нельзя было подкрепить, восстановить и изменить его в себе сродными ему пособиями, лечением, пищею, то есть служением плоти, миру и диаволу, чтобы, ожив в нас, он не мог ослабить и даже убить в нас нового чистого человека, порожденного в нас крещением»73.

«Духовное действие Божией благодати в душе совершается с великим долготерпением, премудростию и таинственным смотрением ума… <…> Но как ныне, с одной стороны, наше с детства отклонение от доброго и уклонение к худому, с другой – обольщение и непримиримая вражда против нас лютого велиара научают нас, отвратившись от спасительных и благотворных заповедей, носиться по душепагубным стремнинам и, что всего плачевнее, возбуждают нас против самих себя и мудрствовать, и действовать до того, что, по слову Божию, несть разумеваяй или взыскали Бога (Пс. 13, 2), и мы все, уклонившись от правого пути, стали неключимы, плотяны и безблагодатны: то крайнюю имеем нужду во взаимном друг друга направлении к добру и содействии в том. Таково основание старчества в Новом Завете»74.

«Из указанного общего основания старчества естественно вытекают и следующие, от него зависимые: невозможность достигнуть без него требуемого от нас христианского совершенства, ограниченность человека и важное значение примера в нашей жизни. Каждое из них тесно связано с падением, ибо или непосредственно от него возникло, или, по крайней мере, им в значительной степени усилилось…

Первое, то есть невозможность достигнуть христианского совершенства без руководителя, будет для нас ясно, если обратим внимание на то, что, с одной стороны, потребны великая рачительность и внимательность ума, чтобы человеку отличать чуждые помыслы, внушаемые сопротивною силою, ибо ум человеческий по причине неотлучного с нами и обольщающего нас зла ходит лукаво, а душу окружает целый лес помыслов, внушаемых сопротивною силою. С другой – князь лукавства, будучи некоею мысленною тьмою греха и смерти, каким-то сокровенным и жестоким ветром, обуревает и кружит весь на земле человеческий род непостоянными помыслами и мирскими пожеланиями, уловляя человеческие сердца, и тьмою неведения, ослепления и забвения наполняет всякую душу, не рожденную свыше и мыслию и умом не переселившуюся в иный век. Всего же чаще сатана как бы под видом добрых помыслов, что можно благоугодить сим Богу, делает свои внушения душе и вовлекает ее в предприятия тонкие и благовидные, и вовлекаемый не умеет различить и оттого впадает в сеть и погибель диавольскую. Поэтому приобретение души своей невозможно человеку, если не соделается чуждым всего, что в веке сем, и не посвятит себя исканию любви Христовой и если ум его не поставит себя вне всякого вещественного и земного развлечения, чтобы ему можно было всецело заняться достижением единой цели.

Но грехом зараженный плотяной человек неспособен к благодатным ощущениям, ибо хотя Дух Святый во всех вообще есть как всех объемлющий, и о всех промышляющий, и во всех приводящий в движение естественные семена добра, но проявление благодати, дарованной в крещении, открывается по мере ревности каждого быть верным вере. Неведение перстного ума, как мгла и мрак глубокий, покрывая очи душевные, соделывает душу потемненною и помраченною к уразумению Божественных и человеческих вещей, ибо если человек не достигнет великой меры духовного возраста, то не может различать помыслов, но бывает поруган демонами и впадает в обольщение, поверив им. Но, открывая очи свои покаянием, она [душа] все видит чисто, слышит внятно и разумеет разумно. Истинное же покаяние невозможно без смиренномудрия, питающегося послушанием, и удручения тела подвигами. Посему если мы действительно хотим самым делом достигнуть христианского совершенства, то должны ввериться тем учителям и руководителям, которые не суесловным рассуждением бредят о нем, но делом и опытом понимая, могут и нас научить, направить к нему и верно указать и путь к достижению его. Ибо, кто хочет совершенно узнать путь, но не идет с знающими его совершенно, тот никогда не достигнет града. Итак, без руководителя ум человеческий не может когда-либо ни взойти на небо, ни преуспеть или возрасти и сделаться совершенным, ни уметь верно различать добро от зла, и страстным отнюдь не должно верить своему сердцу, ибо кривое правило и прямое кривит. “Не безумно ли думать, – говорит преподобный Кассиан, – что не требует учителя труднейшая из всех наук – наука духовная, которая есть невидима, сокровенна и созерцаема одною чистотою сердца, незнание коей рождает не временный ущерб, но погибель души и вечную смерть”75.

Порядок и последовательность если в ином чем, то и в делах благочестия имеют место и должны быть вводимы с самого начала, поэтому молитва, без которой невозможно стяжать добрый и благоустроенный нрав, приобретаемый вообще трудом и подвигами, должна стоять на первом месте в ряду добродетелей»76.

«…Отец Леонид (Кавелин) в своем описании Козельской Введенской пустыни говорит: “Путь старческого окормления на все века христианства признан всеми великими пустынножителями, отцами и учителями Церкви самым надежным и удобнейшим из всех, какие были известны в Христовой Церкви. Старчество процветало в древних египетских и палестинских киновиях, впоследствии насаждено на Афоне, а с Востока перешло в Россию”77. Его же слова буквально повторяет и составитель жития Оптинского старца отца Льва – отец Климент (Зедергольм). В России старчество прочно держалось до XVIII столетия. Древние иноческие уставы, наставления отцов-подвижников, из которых некоторые причислены к лику святых, свидетельствуют об этом. Старческое руководство, как и в палестинских и египетских скитах, было двоякого рода: или настоятель, игумен был в то же время и старцем для братии, или же на нем лежала лишь хозяйственная часть, а духовное окормление было предоставлено другому иноку. <…>

Одним из первых настоятелей-старцев на заре монашества [на Руси] был преподобный Феодосий Печерский. О нем говорится, что он “следил с величайшею заботливостию и любовию за нравственным состоянием своих братий и не упускал ни одного случая преподать каждому приличное наставление. Когда он поучал, то говорил тихо, смиренно, с мольбою; когда обличал – слезы текли из глаз его”. <…>…Управление монастырем не было для преподобного Феодосия лишь делом хозяйственным, и на братию он не смотрел лишь как на более или менее исправных работников, с которыми поэтому можно справляться лишь одними внешними дисциплинарными мерами. Нет! Для него всякий сын обители был как бы родным его сыном, за душу которого он должен отдать отчет Богу»78.

Далее митрополит Трифон пишет о преподобном Сергии: «Его поистине считают обновителем монашества: он воспитал на началах строгого общежития множество иноков, из которых многие разошлись по всей России и основали новые обители, в которые внесли тот же самый дух подвижничества, в котором были сами воспитаны. Сам преподобный Сергий нередко поучал братию словом, но еще более примером собственной жизни. <…>

В XV веке в лице знаменитого Иосифа Волоколамского мы видим игумена-старца уже не одной братии, а и благочестивых мирян. Прежде всего он, разумеется, заботился о своих монахах, для которых был руководителем и примером во всем. Первым являлся в церковь, где часто пел и читал на клиросе и говорил поучения братии; первым выходил и на общие работы и участвовал в них наравне с другими, неусыпно следил за поведением иноков днем и ночью и обращал особенное внимание на их душевное состояние: вразумлял, утешал и подкреплял словом совета и силою своей молитвы»79.

Оба преподобных как духовные наставники приняли большое участие в воспитании русского народа, укрепляя Христову веру в простых людях, вельможах, воинах, князьях. Их влияние простиралось через учеников их, через примеры из их подвижнической жизни и на будущие времена.

А так как они прославлены во святых Божиих, то и по молитвам нашим к ним они предстательствовали за свой народ перед Божьим Престолом.

«Высшего расцвета старчество в России, – пишет митрополит Трифон, – достигло в конце XV и начале XVI столетия при преподобном Ниле Сорском. Он долго путешествовал по Востоку для изучения монашеской жизни, по возвращении в Россию основал на реке Соре обитель с доселе еще неизвестным в России скитским направлением, составлявшим как бы средину между жизнью монахов общежительных монастырей и жизнью одиноких отшельников. Устав своей обители он изложил в своем “Предании учеником своим о жительстве скитском”. <…>

Но за этой блестящей эпохой быстро наступил и упадок старческой деятельности. “Еще при жизни преподобного Нила Сорского старческий путь многим стал ненавистен, а в конце прошлого столетия (то есть XVIII. – Сост.) и почти совсем стал неизвестен”,– как свидетельствует отец Леонид (Кавелин) в своем “Историческом описании Козельской Оптиной пустыни”. Одной из главных причин этого упадка служило в XVII столетии чрезвычайное умножение монастырей. Явилось свыше 220 новых обителей; понятно, как должна была ослабеть от этого внутренняя сила монашеской жизни. <…> Наконец наступил роковой для русского иночества XVIII век! В это последнее время о старчестве наши обители и иноки вовсе позабыли!»80.

В конце XVIII – начале XIX века старчество в России стало возрождаться. Тогда явились такие старцы-наставники, как преподобные Феодор Санаксарский и Серафим Саровский. «Наступает новая эра в истории русского монашества, – пишет митрополит Трифон, – Стремление к внутреннему строгому отшельничеству выразилось в удалении ищущих себе спасения иноков на Афон, в молдавские монастыри, в Брянские и Рославльские леса»81.

Среди ушедших на Святую гору Афон был преподобный Паисий (Величковский; 1722–1794). «С самых юных лет отец Паисий (в миру Пётр; сын полтавского протоиерея…) стремился к подвижнической жизни, – пишет владыка Трифон. – Еще почти мальчиком он, утвердившись окончательно в мысли отречься от мира, ушел в монастырь. Сначала он поступил в Любецкую обитель на Днепре, но затем вследствие притеснений со стороны нового игумена должен был оттуда удалиться. Он переменил после сего несколько монастырей, нигде не находя настоящего духовного руководства, пока наконец в Молдавии, в Трейстенском скиту он не нашел того, чего жаждала душа его: истинных старцев-подвижников. Руководителями его были сперва старец Михаил, а затем схимонах Онуфрий, привлекший его в свой скит, именуемый Кыркул. Общение с ними имело для него весьма важное значение; здесь ясно была ему раскрыта сущность истинно монашеской жизни, здесь все внимание его было обращено на внутреннюю сторону иноческой жизни: самоусовершенствование духа; здесь же было указано и на источник иноческого воспитания: чтение святоотеческих творений. “От онех бо отец уразуме, – говорит древний жизнеописатель Паисия, – что есть истинное послушание, от него же раждается истинное смирение и совершается умерщвление своея воли и рассуждения, и всех, яже мира сего, еже есть начало и конец некончаемый истиннаго монашескаго деяния”. Такая жизнь под началом богомудрых старцев продолжалась немного более трех лет. Паисий боялся, что его понудят принять священный сан, и поэтому решил перейти на Афон, где надеялся получить не меньшую духовную пользу.

На Афоне он не нашел желанного духовного руководства. Он “обхождаше отшельники и пустынножительныя отцы, ищущ по намерению своему некоего духовнаго отца, в делании монашестем предуспевающа и в божественных и отеческих писаниих искусна, седяща в безмолвии наедине в тишине и нищете, ему же бы могл предати себе в послушание. Но не обрете таковаго”. По воле Божией он сам стал для других тем, чего искал для себя. Поселившись в уединенной келии и приняв великое пострижение с именем Паисий, он стал проводить время в безмолвии и великом подвижничестве, умерщвляя свою плоть и преуспевая от силы в силу духовную. Слава о подвигах стала привлекать к нему учеников, желавших жить вместе с ним и под его руководством. Сначала смиренный Паисий противился этому, но наконец должен был уступить. Число его учеников с течением времени так возросло, что им уже тесно стало на Афоне, и они решились переселиться обратно в Валахию.

В Яссах они были радушно приняты митрополитом Гавриилом, который дал священноиноку отцу Паисию (он решился наконец принять священный сан) в управление монастырь Драгомирну со всеми его вотчинами. С этого-то времени и начинается устроительная и просветительная деятельность отца Паисия. Заботясь о строгом выполнении устава своей братией, он главное внимание обратил на внутреннюю сторону монашества: на возвышение духа монаха. “Это выразилось во введении и широкой постановке духовного руководства иноков, именно старчества, и изучении святоотеческих творений как основания, на котором должна созидаться жизнь всякого инока”82.

Старчество, как мы уже ранее говорили, было забыто в России в XVIII веке. Даже на Афоне, судя по свидетельству жития Паисия, оно уже перестало существовать. Оно еще жило лишь в небольших скитах, где Паисий и получил свое первоначальное духовное воспитание. Нужно было, чтобы явился такой человек, который бы силою своего слова, силою своего примера, своей энергии и влияния ввел старчество в общежительную жизнь монастырей как основной его нерв, упрочил бы его в общежительном строю иноческой жизни. Таким человеком и был Паисий (Величковский). Он сам был старцем для своих иноков, келия его не затворялась с раннего утра до девяти часов вечера, и всякий имел к нему свободный доступ. Что касается до характера старческой деятельности Паисия, то она вполне согласовалась с требованиями к истинному старцу… Речь свою прежде всего он направлял соответственно духовному состоянию каждого… Он старался входить в состояние другого: “с иными убо плакате, утешив же того, с другими же радовашеся”. Речь его подкреплялась всегда изречениями святых отцов, что также служит признаком истинного старца. Вообще он обращал большое внимание на изучение святых отцов-аскетов. Каждый вечер он читал братии отрывки из творений святых Василия Великого, Иоанна Лествичника, аввы Дорофея и других.

Но для того чтобы предлагать эту духовную пищу братии, он должен был сначала перевести их творения на русский [точнее, церковнославянский] язык, а переведенные исправить, сличив с подлинниками. На Афоне он изучил древнегреческий язык и употребил это знание на пользу братии. Почти все ночное время уходило у него на эти письменные труды, они стоили ему немало забот; не чужды они некоторых литературных недостатков, тем не менее ими он, можно сказать, обновил аскетическую литературу83. Многочисленными его учениками они разнеслись по лицу всей России и вместе с основаниями старческими послужили к восстановлению монашества на Руси. Вообще же можно сказать, что для XIX века Паисий (Величковский) был тем же, чем преподобный Сергий для XV века, если взять для сравнения, конечно, одну только сторону деятельности преподобного Сергия, то есть обновление монашества. Паисий стал родоначальником русского монашества в XIX веке благодаря своим ученикам, которые разошлись по всем уголкам России и разнесли с собою предания старчества и его собственные переводы отцов-подвижников. <…> Все они внесли в (русские, – Сост.) монастыри тот дух, тот строй жизни, который был в Драгомирне и Нямце при отце Паисии. Один из ближайших учеников отца Паисия, схимонах Феодор, был старцем и руководителем отца Леонида, первого Оптинского старца. Благодаря последнему старчество насадилось в Оптиной пустыни. Той же Оптиной пустыни выпало на долю осуществление другого дела отца Паисия, то есть издание его переводов. Таким образом, Оптина пустынь явилась преемницей и наследницей духовного имущества отца Паисия. Нигде из русских монастырей старчество не было поставлено так твердо, так прочно, нигде оно не пустило так глубоко корней, как в ней. Недаром И.В. Киреевский заметил: “Если вы хотите узнать основательно дух христианства, то необходимо познакомиться с монашеством; а в этом отношении лучше Оптиной пустыни трудно найти”84. Но для того чтобы так высоко поднять монашество, мало усилий одного человека, надо было такого настоятеля, который, сам будучи высокой духовной жизни, понимал бы все глубокое значение старчества и всеми мерами старался о насаждении и укоренении его. И такого настоятеля Оптина пустынь получила в лице отца Моисея… <…>

Кажется, не боясь впасть в ошибку, можно утверждать, что во всем этом столетии мы не встречаем в России начальника монастырского, который так полно и гармонично соединял бы в себе духовную мудрость и строгий аскетизм с громадными организаторскими талантами»85.

Из этой нашей главы, состоящей собственно из цитат, взятых из книги митрополита Трифона о старчестве, мы видим, что речь об истории монашества в XIX веке тяготеет к его тогдашнему центру – к Оптиной пустыни.