Вы здесь

Безнадежные войны. Директор самой секретной спецслужбы Израиля рассказывает. 16 (Я. И. Кедми, 2013)

16

Отслужив на Суэцком канале, я начал курс обучения командиров танков. Этот период моей военной жизни не был отмечен никакими особенными событиями. По окончании курса командиров танков я вместе со всеми остальными курсантами начал обучение на курсе офицеров в общевойсковом офицерском училище (Учебная база № 1), как это было принято для танкистов, на оперативном отделении. Уже в первый день в училище произошел случай, который резко изменил мою жизнь и последствия которого я пожинаю и по сей день. С одной стороны, чистая случайность, с другой стороны, глупость и самодурство, с которыми я не могу смириться до сих пор. После прибытия нас разделили по взводам, в которых были собраны вместе танкисты, артиллеристы, саперы и связисты. С нами были и курсанты спецназа Генштаба и из спецподразделения подводных работ ВМФ. Я не мог понять, почему будущие офицеры военно-морских сил должны проходить подготовку в сухопутных войсках, и никто не мог мне этого объяснить. Со временем эта ситуация изменилась, и теперь офицеры спецназа ВМФ и подразделения подводных работ ВМФ проходят подготовку в училище военно-морских офицеров.

Офицерское училище дало мне исключительную возможность лучше узнать израильскую армию, но уже с самого приема начались проблемы. Курсантов распределили по отделениям. Кроме личного оружия, мы получили еще и взводное. По разнарядке, составленной инструкторами, мне достался взводный миномет 52 мм – мечта всех курсантов. Это было самое удобное оружие: легкое, простое в обращении, и, кроме того, им почти не пользуются в течение всего курса. Однако меня это не устраивало. Я не был знаком с пехотным оружием и попросил дать мне что-нибудь более серьезное. Я обратился к инструктору: «Может быть, можно поменять миномет на что-нибудь другое. Дайте мне любое оружие, какое хотите, хоть пулемет». Пулемет был самым сложным оружием на курсе: из него много стреляли, и за ним нужно было тщательно ухаживать. Инструктор – офицер воздушно-десантных войск – ответил мне с нескрываемым раздражением: «Так было решено, что получил, то получил». Я пытался апеллировать к логике и говорил ему: «Слушай, я танкист, я не знаком с этой трубой, я не знаю, что это такое, ни разу не стрелял из такого, пожалуйста, дайте мне другое оружие». Лишь спустя много лет я понял, что слова «я танкист» были пощечиной для инструктора, офицера пехоты. Конфликт между курсантами из бронетанковых войск, в особенности танкистами и инструкторами – пехотными офицерами, был обычным делом в общевойсковом офицерском училище. Все замечания танкистов воспринимались инструкторами как выражение пренебрежения к пехоте. И в самом деле, танкисты часто свысока смотрели на пехоту и пехотную тактику ведения боя, но в моем случае ни о чем подобном и речи не было. Я еще раз обратился к офицеру и спросил, кто и когда объяснит мне, как пользоваться этой трубой. Полученный ответ определил мою судьбу. Офицер (!) и инструктор (!!) ответил мне так: «У тебя в отделении есть курсанты саперы и связисты. Спроси у них, они знакомы с минометами».

Я попросил саперов нашего взвода (они прошли подготовку в пехоте лучше других) объяснить мне принципы стрельбы из миномета и правила пользования им. Они показали мне, как разбирается и собирается оружие, и объяснили, как стрелять. Хотя это было и не сложно, но, тем не менее, была проблема с техникой стрельбы. На протяжении всего курса в училище из миномета стреляют только один раз, во время итоговых учений.

За две с половиной недели до окончания курса состоялись итоговые учения с боевой стрельбой. После этого оставалась последняя, относительно легкая часть курса: бои в городских условиях. Эти учения под кодовым названием «Инициатива» я запомнил на всю жизнь. В качестве минометчика я должен был обеспечить огневое прикрытие во время атаки в соответствии с планом боя. Я делал так, как мне объяснили товарищи: опустил мину в ствол, поворот спуска, мина вылетела… Согласно приказу – обеспечить шквальный огонь, я стрелял в бешеном темпе. Внезапно я почувствовал резкую боль, словно меня резануло ножом, сначала в одном, а потом и в другом ухе. Боль была нестерпима. Я отбросил миномет, схватился за голову и надавил на уши, пытаясь заглушить боль. Инструктор, офицер пехоты, спросил, что случилось. Стараясь не потерять сознания, я пробормотал: «Уши». Он поднял миномет и продолжил стрельбу вместо меня. Учения продолжались, и нужно было обеспечить огневое прикрытие.

За минуту с небольшим я выпустил более десяти мин. Как выяснилось при разборе ситуации, проблема была в различиях между техникой стрельбы из танка и техникой стрельбы, используемой в пехоте. В израильской армии принято, что командир танка стоит в башне, полкорпуса наружу. Во время стрельбы он не нагибается, как пехотинцы, но, напротив, немного приподнимается, чтобы увидеть, куда попал снаряд, и чтобы скорректировать для стрелка следующий выстрел. Командир танка привык поднимать голову с каждым выстрелом, а не опускать ее, как того требует техника стрельбы из миномета. Ствол танкового орудия достаточно длинный, и линия выхода снаряда, которая определяет силу ударной волны, находится перед танком и огибает его, не причиняя вреда танкистам. Поэтому у танкистов никогда не бывает слуховой травмы при стрельбе из танка. Как правило, танкисты получают слуховые травмы при стрельбе из пулемета или из миномета. Техника стрельбы из миномета совершенно другая, особенно у малокалиберных, короткоствольных минометов. Стреляющий из миномета пехотинец нагибает голову как можно ниже к земле. Эта техника знакома любому пехотинцу, однако меня этому никто не учил. Для курсантов-саперов, которые объяснили мне, как пользоваться минометом, это было само собой разумеющимся. Им и в голову не приходило, что существует другая техника стрельбы. Кроме того, они не были профессиональными инструкторами по минометной стрельбе, в отличие от офицеров-инструкторов офицерского училища, которые не удосужились проверить, насколько я усвоил принципы обращения с минометом. Халатность инструктора, его совершенно не оправданное, наплевательское отношение к своим обязанностям стали причиной моей тяжелой травмы и пожизненной инвалидности. И я еще легко отделался: за халатность и небрежности многие платили жизнями, а тысячи – увечьями.

Вернувшись на базу, я обратился к врачу, и он сразу же направил меня в Военный госпиталь Тель А-Шомер. Там меня обследовали, проверили слух, выдали заключение и велели возвращаться в училище. Заключение было в запечатанном конверте, и я не знал, что там написано. Я вернулся в училище и отдал конверт врачу-майору. Он вскрыл конверт, прочитал и сказал: «У тебя травма обоих ушей. Одно ухо пострадало меньше, другое больше. Иди на склад, сдай оружие и снаряжение, ты оставляешь училище. С такой травмой ты не можешь продолжать обучение на курсе». Я был в шоке и попытался возразить, что до окончания курса оставалось только две с половиной недели. Но врач сказал: «Это приказ». Я отдал честь и вышел, внешне сохраняя спокойствие, хотя все внутри кипело от гнева и отчаяния.

Кабинет врача был расположен на одном этаже с командованием училища. Курсантам было запрещено заходить в этот корпус без вызова, и редко кто попадал туда во время курса обучения, кроме дневальных, которых посылали туда мыть полы. Подумав несколько секунд, вместо того, чтобы направиться налево, по направлению к казармам, я повернул направо в приемную командира училища. Войдя в канцелярию, я отдал честь капитану, начальнице канцелярии. Она посмотрела на меня с удивлением и спросила: «Курсант, что ты тут делаешь?» Я спросил, на месте ли начальник училища. Она ответила утвердительно, и я попросил: «Пожалуйста, сообщи ему, что курсант Яков Казаков просит о разговоре с ним». Она слегка оторопела от моей наглости. Курсанты не дают указания офицерам, а уж тем более в офицерском училище. С соблюдением всей военной субординации разрешение на прием занимало чуть больше недели. Начальница канцелярии спросила, вызывал ли меня командир. Я ответил отрицательно, но настоял на том, чтобы она сообщила о моей просьбе. Она зашла к командиру и, выйдя, в еще большем замешательстве произнесла: «Заходи, пожалуйста». Я поблагодарил ее, отдал ей честь и зашел в кабинет.

Оказавшись внутри, я отдал честь и вытянулся по стойке «смирно». Командиром школы был полковник ВДВ Цви Баразани (Бар), о котором я много слышал как об одном из лучших бойцов десантных войск. «Яша, подойди, – сказал он. – В чем проблема?» Я рассказал ему, что получил травму ушей во время учений «Инициатива», что врач приказал мне оставить офицерское училище по состоянию здоровья. «Чего же ты просишь?» – спросил Баразани. «Мне осталось только две с половиной недели и только одно – бои в городских условиях. Это не настолько критично для офицера-танкиста. Я прошу дать мне возможность окончить курс», – ответил я. Он посмотрел на меня, я выдержал его взгляд. Полковник молчал несколько минут, и я видел, что он колеблется. Не расслабляясь ни на секунду, я продолжал смотреть ему прямо в глаза. Я постарался, чтобы, несмотря на огромное напряжение, на моем лице не дрогнул ни один мускул. Наконец Баразани тихо сказал, совсем не командным тоном: «Ладно, иди к врачу. Можешь продолжать курс». Я заметил, как он чуть заметно улыбнулся уголком рта, отдал честь, повернулся и вышел. Затем я козырнул начальнице канцелярии, на этот раз с улыбкой и, поблагодарив, направился к врачу.

Увидев меня, врач спросил с удивлением: «Почему ты вернулся?» Я сказал, что был у командира училища, и в этот момент зазвонил телефон. Врач поднял трубку, и по тону разговора я догадался, что на проводе сам командир. Врач пытался спорить, но в результате бросил трубку и сказал мне со злостью: «Ты идиот, и твой командир тоже идиот! Он поступает безответственно! Из-за него ты оглохнешь! Ты не понимаешь, что тебе нельзя слышать даже шум танкового двигателя? Тебе нельзя садиться в бронетранспортер! Раз твой командир так решил, можешь возвращаться в казарму. Ты освобождаешься от учений со стрельбой. Будешь выполнять все упражнения «на сухую». Когда начнут стрелять, ты должен отойти как минимум на двести метров и заложить уши». Я поблагодарил его, отдал честь и вернулся в казарму.

За три с половиной месяца моего пребывания в общевойсковом офицерском училище я не раз сталкивался с безответственным поведением и халатностью, нарушением приказов и директив со стороны инструкторов и командиров, чьей непосредственной обязанностью было воспитать из нас офицеров. Решение командира училища в какой-то мере компенсировало ту непоправимую глупость, которая чуть не свершилась. Я окончил офицерское училище, но уже никогда не мог стать танковым офицером. Общевойсковое офицерское училище оставило у нас, танкистов, ощущение летнего детского лагеря после службы в танковом батальоне и курса командиров танков, курса очень напряженного и высокопрофессионального. Танк приучает танкиста, а еще больше командира к абсолютной точности исполнения приказов и инструкций. Танк и ответственность за него требуют абсолютной дисциплины и профессионализма более высокого, чем в других родах сухопутных войск.

Несмотря на все недостатки, обучение в общевойсковом офицерском училище было полезным, интересным, прекрасным и приятным периодом. Мы жили в условиях, которые и не снились нам в танковых войсках. Танкисты спят под открытым небом, на броне или под танком. Без душевых с горячей водой. Нам было приятно спать на кроватях, в бетонных помещениях. Это было меньше, чем мы ожидали от офицерского училища, но, тем не менее, мы научились и отработали многие важные навыки. А для меня обучение в училище было последним этапом интеграции в израильское общество.

К окончанию курса я задумался о том, что буду делать дальше. За период службы я уже усвоил важный принцип – прежде всего, не полагаться на благоразумие армии. Я позвонил заместителю командующего бронетанковыми войсками Мотке Ципори. Мне запомнился эпизод в танковой школе, когда он пригласил меня на беседу, и я заметил у него на столе газету «Геральд Трибьюн». Офицер, который читает одну из самых серьезных международных газет, обладает не только высоким интеллектом, но и широким кругозором, качествами, необходимыми для всех офицеров. Ципори знал, что я учусь в училище. Я рассказал ему о своей травме и спросил, могу ли я стать офицером-танкистом. Ответ Ципори был лаконичным: тебе нельзя даже пройти через ворота танковой школы. «Забудь о танках», – сказал он. Я спросил, какую офицерскую специализацию я могу пройти. Он сказал: «Есть специализация офицеров кадров или интендантской службы». Моя реакция была спонтанной: «Исключено! Я не за этим пошел в армию. Я не буду чиновником в военной форме». Ципори отнесся с пониманием к моей дерзости и спросил, какие варианты я обдумывал. Я ответил ему без колебаний: «Единственный курс, который позволит мне оставаться в боевых частях, из-за чего я пошел в армию и оставил учебу, – это курс офицеров разведки». «Хорошо», – сказал он. – «Я проверю, что можно сделать».

За два дня до окончания курса мне позвонила офицер из управления кадров бронетанковых войск и сказала, что по окончании офицерского училища нам полагается недельный отпуск. После отпуска все мои товарищи явятся в танковую школу, а я должен явиться в школу военной разведки. Я вздохнул с облегчением.

Через два дня был выпускной парад, а после него – распределение. Конечно же, я очень волновался, когда получал значок командира взвода. Это было похоже на то волнение, которое я ощутил, когда в первый раз вдохнул воздух Израиля. Или когда в первый раз надел форму израильской армии. Всего два с половиной года тому назад я был в Москве, боролся за право на выезд почти без всякой надежды, а теперь я оканчиваю курс офицеров Армии обороны Израиля. Это было чудесное чувство. Еще одна маленькая победа в вечной борьбе за право стать тем, кем я хочу, вопреки всему и вся. И с минимальными шансами на успех.

Я прибыл в школу военной разведки, учебную базу № 15. Все курсанты были из военной разведки. Всех их я видел еще в офицерском училище, и все проходили подготовку на базовом отделении. Только один курсант, Йон Федер, обучался на пехотном отделении. Он был из спецназа Северного округа «Эгоз» и получил, как все пехотинцы, звание младшего лейтенанта. Его направили в школу военной разведки, поскольку он должен был стать офицером разведки в спецназе «Эгоз». Еще было двое ребят из спецназа Генштаба, которые тоже проходили вместе с нами подготовку на оперативном отделении. Офицеры спецназа Генштаба завершали свою офицерскую подготовку в школе военной разведки. Я начал знакомство с военной разведкой, о которой мало что знал и которая традиционно была окутана ореолом таинственности. Оказалось, что это действительно интересный род войск, хотя внешнего блеска в нем было мало. Я всегда сожалел, что вынужден был расстаться навсегда с танками. Больше никогда я не смог уже слышать тишину, только постоянный, непрекращающийся металлический шелест в ушах.

Честно говоря, я и раньше, при призыве, обманул медкомиссию Армии обороны Израиля. Никто об этом не знал, и это нигде не было записано. В 14 лет, еще в Москве, я играл в гандбол с ребятами во дворе. Во время прыжка один парень подсек меня. При падении я почувствовал боль в правой руке, но не обратил на это внимания. Через два часа боль усилилась. Обратился к врачу, и тот определил у меня перелом. Через месяц, когда сняли гипс, стало ясно, что часть кости отделилась от локтя и уже не могла срастись. Подвижность правой руки была ограничена. В 17 лет я проходил медкомиссию в советском военкомате и забыл о своей травме. Один из врачей спросил меня: «Ты что, идиот? Почему ты не сказал, что у тебя перелом руки?» Я сказал ему, что просто забыл об этом, и это была правда. Советский военный врач сказал, что с таким переломом я не годен к строевой службе и могу служить только в нестроевых, тыловых частях, без физических нагрузок. Так и было записано в моей медицинской карте, которая осталась в советском военкомате. Когда я пошел в израильскую армию, я скрыл травму. Особых угрызений совести по этому поводу я никогда не испытывал. Я встречал немало солдат и офицеров, особенно на военных сборах, которые скрывали те или иные проблемы со здоровьем во имя одной цели: остаться в строю. Высокая мотивация – одна из отличительных черт нашей армии, которая и делает ее одной из лучших.

Никогда и ни за что не сдаваться, не отказываться от борьбы. Я усвоил это правило на улицах Москвы, в Советской России 50-х и 60-х годов. Нет ничего хуже, чем сдаться. Неустанно стремиться к цели – то, что и в израильской армии называется «целеустремленностью». Мне не нужно было учиться целеустремленности в Израиле, этому я научился еще в СССР. Именно поэтому мне и удавалось добиваться намеченного – так я оказался на курсе офицеров в школе военной разведки Армии обороны Израиля.

Первое, что меня удивило, – это большое количество солдаток в разведшколе. В принципе, солдатки есть где угодно, но в полевых и в танковых частях их почти не видно. Я увидел другую, незнакомую мне армию. Курс офицеров разведки – один из наиболее интересных в израильской армии. Много учебы и много полевых занятий и учений по всей стране и на любой местности. Мы столкнулись с методами и формами обучения, мышления, планирования, отличными от других родов войск, где основа обучения – постоянно повторяющиеся упражнения. Нас учили ориентироваться на местности, часто задания были такими трудными, что даже ребята из спецназа Генштаба путались, а инструкторы теряли ориентировку. Уровень инструкторов по сравнению с общевойсковым офицерским училищем был хорошим – их отличали интеллигентность, высокий уровень общей культуры и профессионализм. Это была обнадеживающая перемена, и только здесь я почувствовал, что по уровню знаний, образу мышления и действия я становлюсь офицером.

Впрочем, и в разведшколе было несколько курьезов. В начале курса пришел сержант из военной контрразведки, чтобы заполнить мне анкеты на допуск. Он начал заполнять мою анкету и спросил, в каком году я приехал в Израиль. Я ответил: 1969. Он поправил меня: 1959. Я сказал: «Нет, 1969». Он посмотрел на меня с изумлением: «Постой, как тебе вообще дали войти на территорию разведшколы, если ты приехал в 1969-м?» Шел 1971 год, и сержант был изумлен. Другой интересный случай произошел во время выпускных военно-штабных экзаменов. Наша группа должна была рассчитать возможные действия египетской армии при форсировании Суэцкого канала. Мы отметили несколько мест на Синае, где, по нашим расчетам, египтяне могли высадить спецподразделения: коммандос и десантников. По этому поводу у меня возник спор с командиром курса. Он сказал, что наша группа проделала хорошую работу, но наши предположения о местах высадки египетских десантов противоречат принципам военной науки. Он утверждал, что, согласно военной теории, не высаживают десант, если невозможно с ним соединиться в течение 24 часов. Боеспособность, снаряжение и вооружение десантников достаточны для боевых действий в течение суток, а если за это время с ними невозможно соединиться, их не высаживают, ибо они обречены на уничтожение. Я ответил, что не знаю, о какой армии говорит командир курса, но я знаком с армией, для которой, как и для арабских армий, не важно, смогут ли войска пробиться к десантникам и кто вообще будет жив через 24 часа. Командир же настаивал на том, что так не делают ни в одной армии мира, и этот пункт был изъят. Во время войны Судного дня египтяне высадили десанты, не считаясь с тем, за какой срок войска смогут с ними соединиться, как долго продержатся десантники и сколько из них будет уничтожено.

В последний день обучения произошел случай, который можно было бы назвать смешным, если бы он не был таким грустным. Накануне мы получили увольнительную до утра. Утром мы должны были прибыть в разведшколу, переодеться в парадную форму и выстроиться на выпускной парад по случаю присвоения нам офицерских званий. Когда мы переодевались в парадную форму, ко мне подошел один из моих товарищей по курсу, который накануне вернулся из Хайфы. «Ты не поверишь!» – сказал он мне со смехом. – «Вчера я был в Хайфе, и один из моих друзей рассказал мне, что слышал о разоблачении советского шпиона Яши Казакова, которого арестовала Служба безопасности». Мой товарищ по курсу пытался опровергнуть эту информацию, сказав, что Яша Казаков оканчивает курс офицеров военной разведки вместе с ним и завтра получает офицерское звание. Но все было тщетно. «Ты ничего не знаешь, – говорил ему тот. – Мне сказал об этом мой знакомый, который работает в Службе безопасности». Рассказав об этом, мой сокурсник усмехнулся: «Служба безопасности тебя выпустила?» Я ответил: «Ничего не поделаешь. Я их уговорил освободить меня на выпускной парад, чтобы шпионом, которого они поймали, был офицер израильской армии». Мы посмеялись. Я продолжал улыбаться и тогда, когда начальник Разведывательного управления Армии обороны Израиля, генерал-лейтенант Аарон Ярив, протягивая мне офицерские погоны, обратился ко мне по-русски. Я также ответил ему по-русски, и он с теплой улыбкой пожелал мне успехов. В этот момент я подумал: а знает ли генерал, что желает успеха советскому шпиону, которого Служба безопасности отпустила для получения офицерского звания? Только через много лет я узнал, что генерал Ярив лично дал разрешение на мое участие на курсе вопреки заключению военной контрразведки.