Вы здесь

Апокалипсис от Владимира. Глава 4 (В. Р. Соловьев, 2007)

Глава 4

Сказано – сделано. Нам, апостолам, не ослушание, а послушание к лицу, так что пару часов спустя я уже сидел в самолете, летящем в Москву. От пережитых волнений я сразу же заснул, но меня мягко потрепали по плечу:

– Почти прилетели!

Я открыл глаза. Стюардесса, разбудившая меня, смущенно улыбнулась:

– Извините, Владимир Рудольфович, вы так сладко спали, но уже пора пристегнуться.

Дожил – мало того, что сплю, как студент после первой сессии, так уже и по имени-отчеству обращаются. Непривычно, да и не по-апостольски. Кстати, вот вам и еще одно смыкание профессий – в журналистике отчества тоже не очень приняты. А может, все гораздо проще – возраст? Ведь уже не мальчик.

Кстати, о возрасте. Даниил моложе меня, а я моложе Билла. Что бы ни говорили, но возраст имеет значение. Довольно тяжело принимать старшинство людей, которые младше тебя. Должно быть, поэтому в ленинском окружении не было даже его ровесников. Отсюда и кличка «старик» – на десять лет всех старше. Понятно, что если в начальниках у тебя сам Творец, то его старшинство сомнения не вызывает, но вот тогда, в начале эпохи – когда ученики еще и не ведали, кто им проповедует, – как складывались их отношения друг с другом и с Иисусом?

Весь Рим и Ватикан украшены изображениями Петра и Павла, где Петр – седовласый старец с ключами, а Павел – со смешным плевочком волос и существенно моложе Петра. Конечно, разница в возрасте у них была немалая. Но вот был ли Петр самым старшим по возрасту из учеников? А кто был старше по годам – Иисус или Петр? Судя по иконам – Петр. А может, это ощущение связано с раскаянием, исказившим черты его лица после осознания, что сбылось реченное Иисусом и трижды отрекся Симон от учителя? Ответа нет. Как нет ответов и на многое другое, относящееся к жизни апостолов.

А сейчас мне было бы очень полезно их почитать. Все-таки каноническими деяниями апостолов сыт не будешь. Уж больно все схематично. Сплошные переходы да проповедования. Попытки убедить жестоковыйных в том, что Христос и есть Спаситель. У нас с Биллом таких проблем нет. Как-никак, Даниил все время рядом, да и время другое. Бедный Павел за время своего служения настрадался безмерно. То побьют, то в темницу заточат, а в конце концов и вовсе главу усекли. Проявили, значит, милость, как к римскому гражданину. Петру так не повезло – распят был вверх ногами, по его же просьбе. Горек апостольский хлеб! Слезами и потом полит. Кроме Иоанна, никто не смог избежать мученической смерти.

Любопытные мысли, но приходят как всегда не вовремя. Пора выгружать мое драгоценное тело из самолета и отправляться на встречу с Президентом Российской Федерации. Ой, что это я сидя? Может, надо вскочить, выпятить грудь и с придыханием в голосе произнести – Владимир Владимирович Путин? И чтобы легкая слезинка дрожала в уголке глаза и нижняя губа чуть подрагивала. От обожания. Чай не где-нибудь, в Расее-матушке. Страна самодержавная – как правителя ни величай, для народа он все одно царь-батюшка. А уж умники всякие сами придумают, какая форма правления в стране, и не устанут кричать на всех углах: «Демократия!» А как устанут, да жизнь разладится, – все раскритикуют и тиранией назовут.

А ответ ведь прост – все зависит от характера царя. Ежели из интеллигентов, с заходами, да по заграницам поездил и вернулся с этаким флером свобод – то, значит, в стране демократия. Ну, а уж коли готов сапогом в морду заехать, да бороду все норовит на кулак намотать – то тогда тирания. А присмотреться – все одно монархия. Была, есть и будет! Во веки веков, аминь. Насчет веков это я смешно пошутил – веков-то как раз и не осталось. Были, да все вышли.

А вообще Путин – человек интересный. Он мне понравился с первой встречи. Ему не надо было объяснять ни про Даниила, ни про Конец света – серьезно отнесся, подготовился. Одно удовольствие с такими гражданами работать! Да и участие проявляет тактичное: в душу не лезет, держит дистанцию, а значит, играет со мной по-крупному – опасается подсечь рыбу раньше времени. Видно, не до конца я крючок заглотил – надо меня еще поводить. Звоночек с предупреждением о взрыве забавный был, надо еще посмотреть, откуда Президент узнал о покушении. Да и, по-моему, его удивление, что я уже не в гостинице, было несколько наигранным.

Наверняка у него был выбор – есть информация о взрыве и возможность предупредить нас о грядущей опасности. Предупреждение, несомненно, могло принести Путину зачетные баллы. С другой стороны, мы и сами с усами – Даниил заблаговременно предупредил нас об опасности. Выбирались мы из гостиницы с помпой, так что вся агентурная сеть гудела, как улей, и не доложить в Москву они просто не могли. И вот тут Президент играет очень тонко. Своим звонком он убивает двух, а может быть, и больше зайцев, да не простых, а энерджайзеров, которые сами по десятку зайцев до инфаркта доводят. Во-первых, он показывает, что все держит под контролем, а во-вторых, что за нами якобы не следит, именно поэтому и не знал, что мы уже вне отеля. Тонко, но не прокатило. Сейчас выясним, к чему все эти чекистские разводки.

Пока я жил своей глубокой внутренней жизнью, вокруг происходили события. Трап, улыбка проводницы, зачем-то ковровая дорожка. Как только я вынырнул из овала дверного проема, привычно нагнувшись, – маленькая лесть своему росту, впрочем, довольно бесполезная, – меня оглушили звуки родного гимна, который грянул сверкающий аксельбантами военный оркестр. Я чуть не подпрыгнул от неожиданности и даже несколько растерялся. А делать-то что? Насколько я помню, под звуки гимна надо гордо стоять, а не с трапа спускаться. Непорядочек – не вовремя заиграли. Видимо, эта мысль пришла в голову не мне одному. От аккуратного каре встречающих отделилась суетливая фигура и бросилась к оркестру. Гимн заметно сократили, и через минуту я смог наконец сойти с трапа. Внизу меня уже ждали: очень вдумчивый человек в рясе и с печальным лицом, ряд граждан с ответственно одутловатыми мордочками, какие-то военные, пытающиеся внять животы, и представитель администрации, которого все присутствующие боялись значительно больше, чем меня. Именно он и направился ко мне.

– Здравствуйте, Владимир, – поздоровался представитель администрации, – меня зовут Алексей Громов. Я пресс-секретарь президента.

– Добрый день! – ответил я и подумал, что невысоко же меня ценят. Или это такая административная шутка: мол, вы, Владимир, может, и апостол, но это в вашей небесной канцелярии, а на родине вы так журналистом и числитесь. То есть по Сеньке и шапка.

– Извините, у нас долго решали, кто поедет вас встречать, – будто угадав мои мысли, сказал Громов. – Согласитесь, времени вы нам оставили в обрез. Президент работает в Ново-Огарево, я был с ним, и он попросил меня вас встретить и сопроводить к нему. У нас не все благополучно, так что ваши знакомые – господа Волошин с Сурковым, – не в Москве, а Патриарха я решил не беспокоить. Да и, согласитесь, ритуал встречи с…

Алексей замялся, подыскивая нужное слово. Его еще довольно молодое, но уже избыточно морщинистое лицо выражало напряженную работу, причем было видно, как отметались непригодные варианты. Некоторые были довольно забавны и вызывали у меня внутреннюю улыбку, но дипломатически приемлемый все никак не подворачивался. Мне не нравилось то, что я видел. Я понимал, что меньше всего на свете Громову хочется находиться здесь и сейчас. И если я не был в восторге от приема, то Алексей Алексеевич просто считал все происходящее фарсом, а меня мошенником. Видимо, наша телетрансляция ни в чем его не убедила, а может, и мой предыдущий образ настолько отпечатался в сознании кремлевского чиновника, что для апостольской ипостаси уже не нашлось места. Молчание затягивалось, и Алексей нашел блестящий выход из положения. Прекратив перебирать слова, он взглянул мне в глаза и завершил фразу:

– …с ВАМИ еще не прописан.

Молодец! Вот что значит школа – вроде и не обидел, а дал понять. И это – «ВАМИ»! Сказал, как вытошнил. За пакетиком, что ли, сбегать.

– Дорогой Алексей Алексеевич, – ответил я, – спасибо вам за прием, но это лишнее. Я не являюсь официальным лицом и прилетел исключительно для того, чтобы передать господину Президенту слова личной благодарности от Даниила. К чему такая помпезная встреча?

– Да это все московские власти. – В тоне Громова проскочило раздражение. – Когда ваш борт запросил коридор на Москву, все засуетились, ну эти и прислали какой-то левый оркестр с безмозглым придурком во главе.

– Жестко вы их, – усмехнулся я, не став уточнять, кого имел в виду. – Ну что же, не будем терять время. Самолет все-таки не мой, а Билла Гейтса – я столько не наработал. Куда поедем?

– В Ново-Огарево, – коротко отрапортовал Громов.

Ново-Огарево. Не ищите этого названия на карте Подмосковья. Сколько шпионов лично заглядывали в каждый указатель населенных пунктов по Рублево-Успенскому шоссе, так никакого Ново-Огарево и не нашли. Химеры прошлого, конспирация превыше всего. Ну так вот, названия-то нет, а вот объект такой есть. И именно к нему и приближался на сумасшедшей скорости президентский кортеж, в одной из машин которого был я.

Я, похоже, начинаю к этому привыкать. Если придется апостольствовать в Москве, то надо будет мигалочку попросить и номерок красивый, скажем – «б 001 ог 77» Круто, и всем сразу будет ясно – не хухры-мухры едет. Дорогу для меня начнут перекрывать, прямо как сейчас. Офис выдадут, охрану, полное государственное довольствие – прелесть, а не работа! Уверен, что отбоя от предложений вести «Апостольский час» на федеральных каналах не будет. А то, что паства живет совсем иной жизнью и это именно от нее, под предлогом колоссальной нехватки времени, отгородился чиновный люд спецномерами, мигалками да охранами, так это еще в Писании сказано: «Богу – Богово, а кесарю – кесарево». Хочется добавить пару добрых слов и про апостолов.

Мы свернули у какого-то поста ГАИ и метров через пятьсот боковой дороги подъехали к мощному блокпосту. Меня сразу удивило, что резиденция президента соседствовала с какими-то безвкусными домами новых русских. Я удивленно и выразительно посмотрел на своего сопровождающего. Видимо, я был неоригинален, и Алексей догадался, что вызвало мое удивление.

– Горькое наследие прихватизации! – объяснил он. – Здесь раньше была вертолетная площадка, но потом кто-то подсуетился. Сейчас, конечно, мы оспариваем законность этой сделки, но суды дело небыстрое, да и не всегда их удается выиграть. Как-никак, люди борются за свои вложения, и им есть чем бороться, но мы все равно их додавим.

– Зачем давить? – удивился я. – Почему просто не выкупить?

– Не принято! – развел руками Громов. – Или, скажем так, ну, не нравится нам этот гражданин, так зачем выкупать, если он это своровал?

– Э-э, дорогой Алексей Алексеевич, – покачал я головой. – Вы бы поаккуратней, а то ведь так никого на свободе из своих знакомых не оставите. У нас ведь в России как бывает: кто у власти последние лет пятнадцать гулял по стране, как по буфету, тому потом мало не покажется.

Господин Громов устало замолчал, видно, ему было физически тяжело находиться рядом со мной. Ну не нравлюсь я ему! А помочь ничем не могу, на Россию я такой один. Однако его муки вскоре прекратились. Мы остановились у последнего пропускного пункта, возле которого, как гигантский фрегат на волнах, стоял автобус «Неоплан», ожидая разрешения на выезд. В его окнах были видны знакомые лица, оживленно обсуждавшие завершившуюся встречу с Президентом.

Алексей Алексеевич вышел и что-то сказал охране, после чего сделал знак моему водителю двигаться дальше и направился к автобусу. Я посмотрел в окно. Президентские угодья оказались довольно большим участком, обезображенным типично советскими постройками. От одного взгляда на эти унылые малоэтажные строения, предназначенные для партийной элиты, становилось неловко за Родину, куда не ступала нога архитектурных гениев. «Мерседес» остановился у крыльца, и вышедший охранник открыл мою дверцу:

– Добро пожаловать! Президент вас уже ждет.